Жанр: История
Русь и орда 2
... его едва не сорвалось:
"Бисмаллах!" - Голова, действительно, висела над дверью и щерилась на него
кривыми желтыми клыками.
Карач- мурзе на мгновение сделалось жутко, но он сейч же отогнал наваждение. "Не
может быть,-подумал он. Наверное, я, когда входил в дверь, посмотрел наверх и
увидел эту голову или ее тень на стене и не осознал этого, ибо был занят другими
мыслями. Ведь я никогда здесь не бывал и не мог того знать... А может быть, это
было во сне? - Нет, и во сне не видел такого, а все-таки..."
- Садись, сделай милость, Иван Васильевич,- возратил его к действительности
голое хозяина,- да вот, прошу любить и жаловать, сынок мой Павел,- указал он
рукою вошедшего в этот миг молодца лет двадцати. "Сынок" был стом в добрую
сажень, и заметно было, что по силе он мог потягаться с любым медведем, хотя
лицом, на котором начинала пробиваться белокурая бородка, он и впрямь походил
еще на мальчика.
- Это мой меньшой,- продолжал Михаила Андреевич, - а старшой мать сопровождает.
В отъезде моя жена,- пояснил он.- На минувшей седмице получила весть, что
занедужил родитель ее, а ему уже за восемьдесят,- видно, призывает Господь. Ну и
поехала к нему в Звенигород, проститься и проводить в последний путь. Так что за
хозяйку ноне будет у нас дочка моя Ирина,- сейчас выйдет, должно, на поварне
захлопоталась. А пока суд да дело, выпьем по чарочке рябиновой за приятную
встречу и во укрепление знакомства! Налей-ка, Павлуша!
Глава 25
Когда Ирина вошла и хозяин представил ее Карач-мурза на последнего снова
нахлынуло чувство, испытанное им входе сюда: ему показалось, что он уже где-то
видел эту женщину. Но это ощущение было столь мимолетным, что он почти не успел
его осознать и сейчас же подумал другое: она ему кого-то напоминает. Но кого,-
он не мог вспомнить.
Ирина между тем, поздоровавшись с гостем приветлив но без жеманства, освободила
на столе место для блюда с горячими оладьями, которое внесла за нею дворовая
девушка поправила фитили на свечах, а затем села рядом с братом, почти напротив
Карач-мурзы. Движения ее были неторопливы, пожалуй, даже несколько вялы,- может
быть, потому, что под этой нарочитой небрежностью она хотела скрыть свое
смущение, чувствуя, что невольно привлекает к себе внимание приезжего боярина.
Карач- мурза действительно поглядывал на нее всякий раз, когда это можно было
сделать не рискуя показаться нескромным. По своей натуре и по воспитанию он не
был застенчив и робок с женщинами, ибо в мусульманской среде эти чувства были
просто несовместимы с достоинством мужчины. Но с русской женщиной он сидел за
одним столом впервые и потому с интересом присматривался к ней и к ее положению
в семье, чтобы уяснить -как следует себя с нею держать. Ирина была хороша собой,
но Карач-мурзе она показалась подлинной красавицей, ибо на Востоке такой тип
женщины являлся редкостью и ценился особенно высоко.
На вид ей можно было дать года двадцать три - двадцать четыре. Она была немного
полна, но эта полнота скрадывалась хорошим для женщины ростом, который казался
еще выше, благодаря высоким каблукам на желтых сафьяновых полусапожках и
длинному сиреневому летнику с кружевными зарукавьями, расшитому позументом
спереди и по подолу. Голова ее, поверх шитого бисером волосника, была повязана
парчовым повойником. По обычаю замужних женщин того времени совершенно
скрывавшим волосы, но, судя по большим серым глазам и нежной белой коже,- они
были светло-русы. Темные, круто изогнутые брови, прямой, чуть вздернутый нос и
небольшой, твердо очерченный рот с едва заметно выступающей вперед нижней губой
налагали на это красивое лицо несколько холодное, даже слегка надменное
выражение, но лишь до тех пор, пока она оставалась серьезной. Улыбка мгновенно
рассеивала это впечатление, совершенно ее преображая и придавая всему ее облику
чарующую прелесть.
*Летник - старинная женская одежда, род платья с длинными Рукавами,
застегивающегося до горла. Для парадных случаев делался из шелка и расшивался
золотом и жемчугом, а также пополнялся пристегивающимися обшлагами - зарукавьями
и воротником, или ожерельем.
Пока Карач-мурза накапливал все эти наблюдения и про себя дивился тому, что
такая женщина,- способная украсить собою гарем и двор любого из земных владык,-
живет безвестно в этой глухой деревушке, трапеза шла своим чередом. Михаила
Андреевич оказался словоохотливым, а может просто обрадовавшись редкому гостю,
говорил без умолку, все подливая ему и себе крепких настоек.
Карач- мурза, наоборот, был вначале молчалив и так коротко отвечал на вопросы
хозяина, что последний наконец обратил на это внимание. Что-то ты будто не
весел, боярин? -спросил он.- Либо какая забота у тебя на сердце?
- Не обессудь, Михаила Андреевич. Заботы нет никакой, а притомился в пути
изрядно.
- Ну, это пройдет! Испей вот чарочку зверобойной, она всякую истому как рукой
сымет! Да поведай нам - что нового у вас в Москве?
- Не знаю, что для тебя будет ново, Михаила Андреевич. Вот каменный кремль
поставили, заместо старого, деревянного. Да это, почитай, тебе уже известно.
- Об этом слыхал. Сказывают, стены да вежи такие вывели, каких еще не бывало на
Руси. Ну, что ж, поболе бы нам таких городов,- тогда бы не лезли на нас вороги
со всех сторон! А истина ли то, что князь великий Дмитрей Иванович собирает рать
супротив Орды?
- Отколе ты взял такое, Михаила Андреевич?
Да так, поговаривают у нас... Пора бы уж, не век же Руси дань платить басурманам и
плясать под дуду татарского хана!
- Да вам-то здесь чего? Ведь ныне Карачевская земля дани Орде не платит и худа
от татар не видит.
- Ну, это как сказать... Нового худа не видим, а старое нам и доселе боком
выходит. Да и за другие русские земли душа болит.
- А какое же это у вас старое худо?
- Нешто не знаешь ты, Иван Васильевич, что тут было годов эдак тридцать назад?
- Коли напомнишь, скажу,- может, и слыхал от людей. А самого меня в ту пору еще
и на свете не было.
- Были мы тогда еще не под Литвой, а под ханом Узбеком. Ну и согнал он ни за что
князя нашего законного, а ярлык дал другому.
- Что-то я о том слышал,- промолвил Карач-мурза, стараясь казаться равнодушным.-
Одначе как было дело - не знаю и с охотою тебя послушаю, коли о том поведаешь.
- Изволь, расскажу. Княжил у нас в те годы всеми любимый князь Василей
Пантелеевич. Хоть и молод летами, но был он земле своей и народу истинно отец.
Усобиц ни с кем не заводил, корысти был чужд, разумом светел и сердце имел
для всех открытое. Словом, другого такого князя не было на целой Руси. И вот
поганая собака хан Узбек, по воровскому наговору, не призвав даже князя Василея
в Орду, на суд, согнал его с княжения и дал ярлык на Карачев дяде его, Титу
Мстиславичу. И с того самого дня по сею пору княжит у нас его паскудный род. Ты
вот глядишь на меня и, может, думаешь: не пристало, мол, дворянину говорить
такое о своих князьях. Да какие они мне князья? Я смолоду служил в дружине у
князя Василея Пантелеича, ему крест целовал и светлой памяти его останусь верен
до последнего дыхания. А эти для меня не князья, а воры. Старый Тит был еще
чуток получше: его хоть совесть мучила. Ну, а нонешний князь наш Святослав, -
аспид и выжига, каких поискать,- этому хоть бы что! А он-то в том подлом деле
много более родителя своего повинен.
- Почто так? - спросил Карач-мурза, от рассеянности которого не осталось теперь
и следа.
- Да ведь никто как он ездил тогда в Орду, обносить перед ханом Узбеком князя
Василея и добывать ярлык своему отцу! Они, вдвоем с князем Андреем
Звенигородским, все то цело и обмозговали и сладили. Ну, Андрей-то, по
крайности, хоть понес за то должную кару: ты, поди, слыхал, что тогда же казнил
его Василей Пантелеич своею рукой. А Святослав вот доселе живет и княжит,- как
только Господь его терпит! И хитрющая же это, скажу тебе, тварь: то он перед
татарским ханом на брюхе елозил, а едва лишь Ольгерд Гедиминович захватил в
Литве великое княжение и почал подбирать под себя русские земли,- тотчас взялся
его обхаживать. И что бы ты думал? - Влез-таки ему в душу! Не минуло и года, как
оженился на любимой Ольгердовой дочке Феодоре. И через то, как только пришла
сюда Литва, наш пройдоха сделался тут первым человеком и стал Карачевским князем
еще при жизни родителя своего, Тита Мстиславича, коего без лишних баек сопхнули
они обратно в Козельск. И теперь к Святославу не подступись никто: он за спиною
тестя своего ровно бы за каменной стеной!
Карач- мурза выслушал этот рассказ с величайшим вниманием: до сего времени он
ничего не знал о той гнусной роли, которую Святослав Титович играл в заговоре
против его отца, ибо не знал о том и Никита.
- Дивны, однако, творятся у вас дела,- промолвил он, когда Софонов замолк.- Сына
сделали великим князем, а отца посадили на удел!
Не вовсе так, Иван Васильевич. Не забудь,- великого княжения у нас не стало с
той самой поры, как попали мы под Литву. Ныне над всею подлитовской Русью князь
великий лишь один - Ольгерд Гедиминович, а все удельные перед ним и промеж собою
будто равны. Но Карачевский удел, вестимо, поважнее Козельского, и народ, по
старине, чтит здешнего князя вроде бы за старшого.
- И Тит Мстиславич добром перешел в Козельск?
- А что он супротив воли князя Ольгерда мог сделать, ежели бы и похотел? Только
он, пожалуй, и сам был рад такому повороту: сказываю тебе, совесть его грызла за
содеянное. И тут, в Карачеве, каждый камешек вопиял ему о его злодействе. А
воротившись в свою старую вотчину, он хоть тем себя облегчил, что отошел от
ворованного и не стал им пользоваться.
- От совести да от людского проклятия все одно ему некуда было уйти, как волку
от своего хвоста,- суровым голосом промолвила Ирина, до сих пор не принимавшая
участия в разговоре.
Карач- мурза с любопытством взглянул на нее: брови ее были сдвинуты, лицо
излучало презрение. Видимо, не жаловала она Козельских князей.
- А ты, Ирина Михайловна,- сказал он,- хотя и не знала князя Василия, видать,
тоже его жалеешь?
- Вестимо, жалею! - ответила она с легким вызовом в голосе, глядя прямо на
него.- Память его в нашей земле чтит и малый и старый.
- Ариша родилась, кажись, лета три спустя после отъезда Василея Пантелеича,-
пояснил Софонов.- В ту пору едва ли и жив-то он был.
- Как же покинул он свое княжение и что с ним после сталось?
- А ведомо ли тебе, боярин, что приключилось тогда в Козельске?
- Расскажи, Михаила Андреевич, будь ласков.
- Ну, вот, когда у тех воров было уже все готово, вызвали они Василея Пантелеича
в город Козельск, вроде бы на семейный совет. Он, знамо дело, ничего худого не
опасался и приехал туда налегке, взявши с собою лишь три десятка дружинников да
четырех верных дворян. Был средь тех четырех и я. Во дворе у князя Тита узрели
мы сотни три воев, обвешанных оружием, и сразу я смекнул, что быть беде. Так оно
и вышло. Попотчевали они нас чарочкой, а потом принесли Узбеков ярлык. Князь
Василей, хотя и был норовом горяч, прочтя тот ярлык, головы не потерял, а потому
повели они дерзкие речи и почали ярить его и так и эдак, дабы завязать ссору и
его в заварухе прикончить, а после на него же сложить всю вину. То им было
надобно, ибо знали, что все одно поедет он к Узбеку и выведет их на чистую воду.
Ну, своего они добились,- возгорелась ссора, только не так она обернулась, как
они ждали: хотя было нас в горнице всего четверо, а их душ пятнадцать,- едва
князь Андрей крикнул нас вязать.- Василей Пантелеевич в тот же миг положил его
саблей на месте; стремянный его, Никита Толбугин,- истинный был богатырь,- так
дал кулаком по рылу самому здоровенному из них - княжичу Федору Звенигородскому,
что у того и досе нос глядит на сторону; я ухватил со стола ханский ярлык, и
выскочили мы во двор, а там на коней да и ускакали, хотя за нами и гнались.
Вот и получилось, что князю Василек" пришлось бежать и скрываться,- помолчав,
продолжал Софонов.- Хан бы его за такое, вестимо, не помиловал,- русских князей
казнил он смертью за любую малость. Куда уехал Василей Пантелеич, осталось в
тайне,- еще и посейчас ходят о том в народе разные слухи. Только лишь немногие
верные люди знали истину. Теперь-то уж все едино, давно его нету на свете, и я
тебе скажу: ушел он тогда за Каменный Пояс, в Белую Орду, враждовавшую с
Узбеком, и нет сумнения, что невдолге там сгиб, инако беспременно воротился бы к
нам после смерти того проклятого хана, а умер тот года три спустя.
- А Тит Мстиславич давно ли помер?
- Какое давно, всего в запрошлом году. Был живуч как ворон, далеко за
восемьдесят ему перевалило. Видать, не хотелось за грехи-то свои в пекло идти!
Не знаю, правда ли это, но сказывают, что однова явился ему с того света
родитель его покойный, благоверный князь Мстислав Михайлович, и проклял его
навеки.
- Кто же ныне княжит в Козельске?
- Третий сын его, Федор. Второй-то, Иван, что был женат на рязанской княжне,
преставился много раньше своего отца. Невдолге отошел и вотчич того Ивана,
княжич Роман,- так что из семени его остался лишь сын молодший, Федор, который
ныне княжит в Ельце.
- А у Святослава Титовича есть ли потомство?
- Есть двое сынов, Мстислав да Юрий. Первому ноне лет за двадцать перешло, а
Юрий двумя годами молодше. Оба покуда при отце. Мстислав, знамо дело, наследует
Карачев, а Юрию прочат Мосальск. Этот будто ничего - тихий. Мстислав же уродился
в отца: лукав и спесив. И, видать, не дождемся мы от этого племени хорошего
князя.
*Вотчич - старший сын, наследник.
На минуту за столом воцарилось молчание. Поглядев в сторону Ирины, Карач-мурза
заметил, что она пристально его разглядывала, но сейчас же отвела глаза в
сторону, едва взгляды их встретились. И снова в лице ее почудилось ему что-то
томительно знакомое.
- Что же ты, Иван Васильевич, за разговорами и о трапезе позабыл? - долетел до
его сознания голос хозяина.- Отведай вот гусятинки. Хоть свое хвалить и негоже,
а, ей-Бо-гу, хороша, не лгу!
- Благодарствую, Михаила Андреич, невмоготу, сыт уже.
- С чего тебе сытым быть, коли мы только что за стол сели? Вот я тебе налью
чарочку, а ты, Аринушка, потчуй дорогого гостя! Да не гляди, что он станет
отнекиваться: сказывают, один поп нехотя отказываясь цельного барана съел.
- Откушай, боярин, будь ласков! - подавая ему блюдо, промолвила Ирина и
улыбнулась своею завораживающей улыбкой.
- Ежели ты, Ирина Михайловна, потчуя, всякий раз будешь так улыбаться, пожалуй,
и я целого барана съем,- ответил Карач-мурза, беря себе кусок.
- Вот и ладно,- обрадовался Софонов.- Не жалей, дочка, улыбок, коли боярин инако
есть не соглашается!
Беседа на некоторое время приняла шутливый характер. Михаила Андреевич, слегка
захмелевший, рассказал несколько забавных историй, и в том числе одну про
карачевского княжича Мстислава Святославича, в потемках принявшего польского
попа за девку. После этого разговор снова возвратился к прежнему.
- Стало быть, Ольгерд Гедиминович во всех Черниговских землях оставил прежних
князей? - спросил Карач-мурза.
- Почитай что так. Только лишь Брянщину, где русский княжеский род пресекся,
поделил он промеж двумя своими сынами: Корибуту дал Чернигов и НовгородСеверский,
а Дмитрею - Брянск и Трубчевск.
Ну и как те князья с русским народом ладят?
- Ладят, ништо. Корибут еще чуток мирволит Литве, а Дмитрей Ольгердович вовсе
обрусел. Была бы его воля, он бы с большею охотой крест поцеловал Москве, нежели
родному отцу. Хороший князь, ничего не скажешь, и народ его любит. Брянщина под
ним живет спокойно. Вот Ариша его добре знает и может тебе обсказать, коли есть
охота послухать. Ее муж покойный служил у Дмитрея Ольгердовича дружине, доколе
не умер запрошлым годом от моровой язвы. И уж после того воротилась она в отчий
дом, а то жила в Брянске.
*Князь Дмитрий Ольгердович является родоначальником князей Трубецких, которые
прежде писались Трубчевскими.
Карач- мурза сочувственно поглядел на молодую вдову, ожидая увидеть на ее лице
выражение скорби, вызванной запоминанием об этом печальном событии. Но, к его
удивлею, вид ее был совершенно спокоен.
- А у тебя, боярин, есть ли семья? - спросил Софонов.
- Есть жена и двое сынов.
- Что же, они в Москве остались?
- Нет, покуда я в отъезде, проживают они у родителей жены,- ответил Карач-мурза.
Ему было неприятно обманывать этих добрых людей, притворяясь не тем, кто он есть
в действительности, и он уже раскаивался в том, что затеял это переодевание. Но
до сих пор совесть его в какой-то мере оправдывала: называя себя русским,
особенно здесь, на земле своих предков, где по закону ему сейчас надлежало
княжить, - он все-таки был ближе к истине, чем если бы назвал себя татарином.
Однако теперь, когда разговор явно принял такой оборот, который мог потребовать
от него уже подлинной лжи, он поспешил его закончить и поднялся из-за стола.
- Ну, Михаила Андреевич, сколь ни приятна беседа с тобой, а час уже поздний, мне
же с рассветом надобно выезжать. Спаси тебя Бог за гостеприимство твое, а тебя,
хозяюшка, за отменное угощение,- поклонился он Ирине.- И коли укажете место, где
можно мне поспать, иного мне ничего и не нужно.
- Тебе уже приготовлена горница и постеля в малом доме, боярин, там тебя никто
не потревожит,- ответил Софонов.- Только никуда мы тебя с рассветом не отпустим!
Как это можно натощак выезжать?! И пошто тебе не погостить у нас денек-другой?
Нешто такое уж спешное у тебя дело?
- Надобно мне завтра повидать князя вашего Святослава н еще кой-кого в Карачеве,
а после ехать в Звенигород.
- Повидать князя Святослава? Да его ведь нету в Карачеве! Он уже с месяц как
уехал к тестю своему, в Вильну, и досе не воротился. Что же, ты его на постоялом
дворе дожидаться будешь? За что хочешь нанести нам такую обиду? Али тебе тут
плохо?
- Что ты, Михаила Андреич! Ласкою вашей и приветом в премного доволен, и на
добром слове тебе спасибо. Но все одно надобно мне быть в Карачеве: есть у меня
там и иные дела.
- Ну и что с того? Ведь Святослава ты так или эдак ожидать должен, а до города
тут четыре версты. Хоть трижды на дню туда езди, а живи у нас!
- Боюсь, не будет ли оно вам в тягость, Михаила Андреич...
- Не обижай, Иван Васильевич, и слышать такого не хочу! Стало быть, решено дело,
и тут тебе весь сказ. Павел, возьми свечу да проводи боярина в его горницу!
На следующий день, проснувшись с рассветом и выйдя во двор, Карач-мурза прежде
всего увидел Павла Софонова в коротком кафтане, высоких сапогах и с луком за
плечами. Воткнув в землю охотничью рогатину, он, что-то бормоча, подтягивал
подпругу у оседланного коня; рядом с ним, держа в поводу другую лошадь, стоял
коренастый крестьянский парень, тоже в охотничьем облачении. Заметив боярина,
оба сняли шапки и поклонились.
- День добрый, Павел Михайлович,- приветливо кивнув, промолвил Карач-мурза.-
Никак, на охоту собрался?
Точно, боярин,- ответил молодой богатырь, покраснев как девушка: его впервые в
жизни величали по отчеству
- На какого же зверя ты идешь?
- Мыслим, коли будет удача, взять сохатого. А зверя тут всякого много.
- Сохатого? - переспросил Карач-мурза. Он сам был страстным охотником, но на
лося ему охотиться не случалось.- Как же ты думаешь его взять?
- А обыкновенно: на него надо идти тихо, без собак. И, подобравшись поближе,
пустить в шею стрелу либо две. А опосля добивать рогатиной.
- Нешто он станет ожидать тебя с рогатиной?
- Коли то старый бык, он, раненный, еще и сам норовит на стрелка наскочить,-
только не оплошай! Ну, окромя того, там, где мы думаем его брать, ему уйти
некуда, ежели бы и схотел: поляна со всех сторон обкружена водой. Выход только
один,- там мы и будем стоять.
- Стало быть, он на вас кинется?
- Беспременно кинется. А нам того и надо!
- Эка занятно! Не доводилось мне хаживать на сохатого.
- Так за чем дело, боярин? Езжай с нами! Зараз я тебе всю справу достану.
- Ныне не могу, надобно мне в город съездить. А в другой раз, коли вскорости
опять соберешься, с превеликого охотой с тобой поеду.
- Когда пожелаешь, боярин,- скажи только слово! А я ребятам нашим велю
поглядывать и упредить меня, когда сохатый забредет на ту поляну.
Охотники выехали из ворот, а Карач-мурза едва успел обойти усадьбу, как его
позвали к раннему завтраку.
Ирина была свежа и улыбчива, как то летнее утро. Она, видимо, уже попривыкла к
новому человеку и сегодня держала себя гораздо проще и свободнее, чем накануне,
а потому показалась Карач-мурзе еще прекрасней. Не прошло и четверти часа, как
он почувствовал, что ее красота и женственность мутят его мысли, как крепкое
вино, и должен был призвать на помощь все свое благоразумие, чтобы пореже
глядеть в ее сторону.
Ирина тотчас заметила, какое впечатление производит на гостя, и, как всякой
женщине, это открытие доставило ей тайное удовольствие. По натуре она была чужда
жеманства и себе цену знала, но - странное дело: в этом случае ей неудержимо
захотелось еще больше нравиться заезжему боярину, хотя рассудок и подсказывал,
что эта игра опасна и ни к чему хорошему привести не может.
К счастью, Михаила Андреевич почти сразу оседлал своего любимого конька и,
ударившись в воспоминания о князе Василии и связанных с ним событиях, вскоре
всецело овладел вниманием Карач-мурзы.
- А вот, Михаила Андреевич,- спросил последний, когда трапеза подходила к
концу,- ныне не раз помянул ты воеводу Алтухова. Жив ли он еще?
- Семен Никитич-то? Жив. Господь его милует, хотя изрядно он уже стар и года три
как вовсе ослеп.
- Надобно бы мне повидать его. Есть до него одно дело.
- Так чего проще! Его вотчина тут недалече: из
Карачева бери по брянскому шляху, там и трех верст не будет. Спроси любого
встречного,- тебе всякий укажет.
- Добро, коли так, сейчас и поеду.
- Ну, что же, с Богом, боярин! Знамо дело, от полдника Семен Никитич не
отпустит, а уж к вечере будем ожидать, без тебя за стол не сядем.
- Благодарствую, Михаила Андреич, вернусь беспремен-.- ответил Карач-мурза,
покосившись на Ирину. Она глядела на него с легкой улыбкой, в которой он прочел
немое, но выразительное подтверждение словам отца.
Карач- мурза въехал в столицу своих предков с таким чувством, с каким пламенно
верующий мусульманин въезжает в Мекку. Пусть этот город мал и убог в сравнении с
другими, которые он видел, пусть его древние бревенчатые стены местами прогнили
и едва ли способны теперь выдержать серьезную осаду, но ведь по ним ходили ноги
его отца! Пусть эти деревянные дома от времени почернели и вросли в землю, но
ведь в каждом из них и теперь живет кто-то, чье сердце дрогнуло бы от радости,
если бы знал он, что мимо проезжает сын князя Василия; пусть княжеские хоромы,-
возле которых Карач-мурза особенно долго задержался,- не похожи на блистательные
дворцы Хорезма, но ведь если бы на свете было больше правды и справедливости,
чем зла,- сейчас в них жил бы не подлый и коварный враг, а он сам! Это его
хоромы, его город, его земля! И всего этого лишил его татарский хан, такой же,
как и тот, которому он сейчас служит. При этой мысли Карач-мурза ощутил почти
ненависть к Орде и остро почувствовал свою кровную связь с родной землей. Нет,
он не татарин и никого не обманывает, разъезжая по Руси в этом платье,- он и
вправду русский. Даже больше того,- он русский князь, отец этого народа,
насильственно оторванный от своей большой семьи! И ему почти неудержимо
захотелось остановить на площади коня и крикнуть людям, что он сын князя Василия
Пантелеевича. Крикнуть и посмотреть - что будет?
Чтобы избежать искушения, он быстро выехал из города, и сопровождавший его Макар
очень скоро разыскал усадьбу старого воеводы Алтухова. На крыльце большого, но
изрядно обветшалого бревенчатого дома их встретил дворецкий и, почтительно
поклонившись незнакомому, но богато одетому гостю, осведомился - зачем он
пожаловал?
- Надобно мне видеть боярина Семена Никитича,- коротко ответил Карач-мурза.
- Семена Никитича? - переспросил дворецкий.- Что же, это можно. А как, батюшка,
велишь сказать ему о тебе?
- Скажи, что приехал гость из дальних краев, которому он будет рад.
- А как звать-то твою милость, боярин?
- О том я ему сам скажу.
Через несколько минут Карач-мурза был введен в небольшую горницу, по-видимому
служившую опочивальней. У одной из стен, на широкой и низкой лавке виднелась
закрытая меховой полостью постель, упиравшаяся изголовьем в резной деревянный
ларь; в углу, у трехстворчатой божницы, теплилась лампада; несколько потемневших
от времени икон висели на стенах отдельно от божницы, придавая горнице вид
монашеской кельи, ибо иных украшений в ней не было. У открытого окна сидел в
кресле благообразный седой старик, на вид еще довольно крепкий. При звуке
отворившейся двери он повернул голову к вошедшим и промолвил:
- Добро пожаловать, батюшка! Не обессудь, не могу тебя признать - темен.
- Да хранит тебя великий Господь, боярин! Вели своему человеку выйти, ибо то,
что я стану говорить, не должны слышать ничьи уши, кроме твоих.
- Выдь, Ивашка,- коротко приказал старик вошедшему вместе с гостем дворецкому.
- Семен Никитич! - сказал Карач-мурза, когда дверь за дворецким затворилась и по
ту сторону послышались удаляющиеся шаги.- Помнишь ли ты князя Василея
Пантелеевича?
- Помню ли я его! - воскликнул старый воевода, весь подавшись вперед и не
скрывая овладевшего им волнения.- Вот уже, почитай, тридцать годов нету дня,
чтобы я его не вспоминал! И теперь слышу его голос! Ужели же?! Быть того не
может! Знаю, погиб он давно... Кто же ты, молви для Бога?
- Я сын его.
- Сын Василея Пантелеича! Да как же так? Вот радость-то послал Господь! Ну, дай
обниму тебя,- говорил старик, довольно легко поднявшись с кресла и делая шаг к
Карач-мурзе. Они обнялись и троекратно расцеловались.- Как же звать-то тебя, мой
княжич?
- Зови Иваном.
- Иван Васильевич! Ну, садись, родной, и сказывай все, с самых начал! Ничего не
упусти! Ведь вот радость-то какая! Ровно бы снова с князем моим беседую, как
бывало. У тебя голос
...Закладка в соц.сетях
