Жанр: История
Русь и орда 2
..., прядая обвисшими от летнего
зноя ушами и морща горбатый нос, ленивой трусцой перебежала дорогу лосиха, и,
видимо почуяв людей, сейчас же метнулся за нею замешкавшийся лосенок.
Карач- мурза был непривычен к лесу. С безотчетно нарастающим в груди чувством
приятной, волнующей приподнятости он пытливо озирался по сторонам, примечая все
и стараясь проникнуть разумом в тайны лесной жизни. Ему с трудом верилось, что
всего лишь несколько часов назад он покинул Москву.
К полудню зеленые стены, окаймлявшие дорогу, снова раздвинулись, и всадники
спустились в неглубокую долину реки Пахры. Проехав еще несколько верст вдоль
крутого, глинистого берега и миновав два-три невысоких кургана, они увидели
перед собою большое село Подол, где решено было подкрепиться и дать роздых
коням.
Это село, не теснясь раскинувшееся на просторе, немного в стороне от реки,
насчитывало дворов тридцать, что было в ту пору редкостью. В обе стороны от
него, по долине, земля была возделана и пестрела золотистыми полосами овса и
ржи, кое-где перемежающимися темно-зелеными полями конопли и белесоватыми -
гречихи. Внизу, на свежезеленой пойме, паслось стадо коров; у самой реки горел
костер, с подвешенным на треноге черным от копоти казанком, а на отмели два
подростка-пастуха, сбросив порты и узлами завязав на животах полы длинных
рубашек, заводили бредень.
*Нынешний Подольск, районный город Московской области.
** Обычные села того времени насчитывали 10-15 дворов.
И добротные избы, и густо колосящиеся нивы, и красивая бревенчатая церковь,
стоящая на площади, посреди села, указывали на то, что народ сел здесь крепко и
живет спокойно, в достатке.
Отыскав постоялый двор, по обычаю времени отмеченный конским черепом, вздетым на
шест,- путники поручили лошадей заботам хозяина, а малое время спустя уже и сами
сидели в тени густой черемухи, за выскобленным добела липовым столом, на
котором, среди толсто нарезанных ломтей ржаного хлеба, стояли объемистая крынка
молока и миска с печеными яйцами; несколько сырых луковиц да берестяной коробок
с солью дополняли это убранство. Окинув эти скромные яства неодобрительным
взглядом, Ильяс развязал принесенную с собою торбу и, вытащив оттуда жареный
бараний окорок, завернутый в лист лопуха, тоже водрузил его на стол.
- Эка велико ваше село,- заметил Макар, обращаясь к хозяину двора, подошедшему в
этот миг со жбаном холодного квасу.- С чего бы это оно столь разрослось?
- Дело известное,- ответил хозяин, кряжистый рыжебородый мужик лет сорока.- Али
не знаешь, что все эти угодья князем покойным Иваном Даниловичем отписаны
московскому Данилову монастырю, выстроенному его праведным родителем? Допрежь
того на Подоле нашем было, кажись, дворов семь. Ну, а с той поры народ сюды,
знамо дело, и потек.
- Почто так? - удивился Карач-мурза.
- Да ведь, не в обиду тебе будет сказано, боярин, на церковных-то землях смерду
жить не в пример вольготнее, нежели на боярских, а иному и на общинных. Ему
оброк платить куды сподручнее, чем робить на барщину, которая рано ли, поздно ли
доводит его до кабалы. Ну, а боярину как раз барщина-то и нужна. Что же до
вольных смердов,- на тех барщины хотя и нет, но надобно платить подати и число
да отбывать князю повинности, а их ноне немало. Глянь, как города-то скрозь
ставятся! На них изводят прорву леса и камня, и от всякой общины князь требует
людей, лошадей и телеги, чтобы тот камень да лес добывать и свозить куды
надобно. Хоша каждый идет в повинность не так чтобы надолго, да иной раз мужику
от того чистый зарез: тут подошло, к примеру, самое горячее в хозяйстве время,
надобно свое робить, а ты поезжай по наряду либо дай своего коня, а себе хоть
свинью запрягай!
*Этот монастырь, просуществовавший до наших дней, был основан в XIII в. первым
Московским князем Даниилом Александровичем, причисленным Церковью к лику святых.
**Оброк - уплата за пользование помещичьей землей, продуктами своего труда или
деньгами.
***Барщина - уплата за то же самое своим трудом.
****Числом называлась дань, собираемая для татарского хана.
- Ну, а на монастырских землях ничего такого нету. По цареву указу ни числа, ни
податей церковные людишки не платят, також и князь их в работу не берет. А
барщиной нас святые отцы не донимают,- в кои-то веки стребуется подновить в
обители тын, загатить реку либо еще что справить,- так ведь это выйдет какая
седмица, много две в году, а на боярина надо робить три дня в седмицу! Платим мы
монастырю оброк в натуре, глядя по урожаю, да к праздникам великим посылаем
братии кто пару курей, кто гуся, овечку либо свинью, а кто победнее - тот рыбки,
а то и лукошко ягод. Ну, а так - робим сами на себя и живем как бы по своей
воле. И потому всякий смерд, кому в ином месте затужило, норовит перейти на
церковную землю, покуда не влетел в кабалу, ибо знает - опосля будет поздно:
беглых братия до себя не принимает.
К этому следует добавить, что земельные владения многих русских монастырей того
времени были весьма обширны, что дает некоторым историкам основание не совсем
справедливо обвинять древнерусское духовенство в чрезмерном любостяжании. Нет
сомнения в том, что монастырская братия и многие отцы Церкви нашей не
отказывались от земельных приобретений, далеко превышавших нужды того или иного
монастыря, и умели извлекать из этого огромного хозяйства немалую пользу. Но,
во-первых, история почти не дает нам примеров того, чтобы кто-либо из русских
иерархов использовал эти источники для личного обогащения, окружения себя
роскошью или ведения расточительной и праздной жизни,- каковыми примерами
изобилует история западной хрстианской Церкви. Во-вторых, для увеличения своих
угодий монастырям едва ли нужно было прибегать к захватническим действиям,
которые если и имели место, то лишь как редкое исключение. Земельные богатства
Церкви росли у нас почти исключительно за счет так называемых "вкладов по душе":
у русских князей и бояр существовал обычай завещать особо чтимым или просто
ближайшим монастырям некоторую часть своих владений, на вечное поминовение души.
И эти вклады зачастую бывали весьма обширны.
*Царем на Руси называли тогда золотоордынского хана.
В таких случаях обычно завещались леса и пустоши, которые монастырь быстро
заселял пришлыми крестьянами, охотно селившимися на церковных землях в силу
причин, указанных выше. Но нередко жертвовалась и "устроенная земля",- уже
обрабатываемая и населенная. Из подобных фактов те исследователи, которые любят
отыскивать в нашем прошлом одно лишь плохое, снова делают ошибочное заключение,
что это крестьянское население отдавалось монастырю в рабство или в
собственность, вместе с землей. Подобные случаи имели место значительно позже,-
когда крестьянство на Руси было уже повсеместно и прочно закрепощено. Но в
описываемое время, если крестьянин не был связан с владельцем земли кабальным
договором, то есть, попросту говоря, долговыми обязательствами,- он был волен
уйти с подаренной монастырю земли и устроиться в другом месте. Это было
нетрудно: свободных земель было еще много, а людей всюду не хватало. Если же
крестьянин был кабальным и кабальная запись на него передавалась монастырю,- он
должен был отработать долг, как отрабатывал бы его прежнему хозяину. И при тех
льготах, которыми пользовались все "церковные люди", выйти из монастырской
кабалы бывало несравненно легче, чем из боярской.
Насколько можно судить по сохранившимся древним Документам, жертвователь,
передававший монастырю "устроенную землю", вовсе не смотрел на сидящих на ней
крестьян как на бесправный рабочий скот, до участи которого ему нет дела. В этом
отношении чрезвычайно показательна дошедшая до нас дарственная грамота великого
князя Ивана Калиты, выданная в 1337 году Юрьевскому новгородскому монастырю на
земли по Волоку. Ниже она приводится дословно, некоторыми несущественными
сокращениями: "Се аз, князь велики Иван Данилович всея Руси, пожаловал есм, Бога
для и святаго Юрия для, архимарита Есифа и братию землями на Волоце. И кто сидит
на земли той святаго Юрия, дал есм им волю, не надобе им потягнути к городу ни в
какую дань, ни в подводы, ни в кормы, ни в стан, ни в какой протор. А волостелям
волоцким тех людей не судити, опричь татьбы и разбоя и душегубства, а то судит
их человек от святаго Юрия. А по воле князя великого волостелям волоцким тех
людей блюсти и не обижать. А архимариту беглых людей волоцких не примати, также
из вотчины князя великаго, из Москвы, не примати.А кто из детей моих и из братьи
данье мое порушит, того судить будет Бог и святый Геворгий в страшное свое
пиршествие, а князю великому даст сто рубли. А дал есм сю грамоту навеки".
Как видим, жертвователь тут не только не рассматривает население подаренной им
земли как рабское или бесправное, но, наоборот,- проявляет заботливую
предусмотрительность и старается оградить его от возможного произвола.
Обязанности церковных крестьян по отношению к монастырю также определялись
издавна установившимися положениями, которые каждый знал. И если тот или иной
игумен начинал требовать с них больше положенного "по старине",- обиженные
жаловались митрополиту, и он их защищал, о чем красноречиво свидетельствует тоже
доныне сохранившаяся грамота митрополита Киприана, датированная 1392 годом и
вызванная одною из таких крестьянских жалоб.
Хорошо отдохнув в Подоле, путники тронулись дальше, часа через два миновали
небольшой городок Лопасню, изрядно разрушенный рязанцами, и, когда солнце
близилось к закату, въехали в Серпухов.
Этот город, стоящий на реке Наре, у впадения ее в Оку, возник всего за
восемьдесят лет до описываемых здееь событий, в качестве сторожевого поста на
границе только что образовавшегося Московского княжества. Иван Калита за вещал
его своему третьему сыну Андрею, за родом которог с той поры и закрепился
Серпуховский удел, позже расширенный присоединением к нему Боровского княжества
и некоторыми землями, отобранными у Литвы.
*Одно время Серпуховские князья владели даже городом Козельском, который великий
князь Василий Первый отобрал в 1409 г. у Литвы и обменял его Серпуховскому князю
на город Ржев. Но в 1445 г. литовцы вновь овладели Козельском.
Нынешний князь, Владимир Андреевич Храбрый, к концу своей жизни значительно
расширил и благоустроил Серпухов, обнеся его новыми, очень прочными стенами, но
сейчас город был невзрачен и невелик, насчитывая немногим больше двухсот дворов
да две деревянных церкви. Центральную часть его окружал невысокий земляной вал,
с идущим поверху дубовым тыном. К городской стене, с северной стороны, вплотную
примыкала рыночная площадь, окруженная незатейливыми избами посада, да в версте
от города высились среди густой зелени бревенчатые, еще не успевшие потемнеть
стены Введенского Владычина монастыря, лет пять тому назад поставленного
святителем Алексеем.
Въехав в город через единственные его ворота, с примыкавшей к ним сторожевой
башней, путники тут же увидели корчму, во двор которой и направили своих усталых
коней. Здесь, вопреки ожиданию, Карач-мурза получил хороший ужин и довольно
удобный ночлег, а спутники его неплохо выспались и на сеновале.
Едва в небе наметился рассвет, они уже ехали дальше по безлюдной лесной дороге и
к восходу солнца, переправившись через реку Протву и оставив справа от себя
город Оболенск, а слева Тарусу, взяли путь прямиком на Калугу.
Как и накануне, их со всех сторон обступил густой и высокий лес, но здесь он
казался приветливее, светлее: темные ели заметно уступали тут первенство
нарядным белоствольным березам, среди сосен повсюду виднелись могучие стволы
вековых дубов. Но дорога была значительно труднее, чем вчера: она перебегала с
уклона на уклон, то и дело пересекая глубокие овраги с крутыми берегами.
Изрядно заморив лошадей и не встретив по пути ни одного селения, к вечеру
путники прибыли к тугой излучине Оки, на высоком берегу которой стоял небольшой
укрепленный город Калуга. Возник он совсем недавно: тут спокон веков
существовало затерянное в лесах село, о котором шла худая молва, и только лишь
четверть века назад великий князь Московский Симеон Иванович его привел в
порядок, расширил и укрепил надежными стенами, для защиты своих южных рубежей от
всегда возможного вторжения литовцев.
*В 1806 г. этот монастырь был обращен в женский и досуществовал до наших дней.
Переночевав в Калуге и утром переправившись в пятнадцати верстах от нее через
широкую реку Угру, путники очутились уже на земле Литовско-русского великого
княжества. Проехав еще немного и миновав город Воротынск, они снова свернули к
Оке и, придерживаясь ее берега, ехали до вечера. Местность тут была довольно
густо населена, часто попадались села, всюду виднелись возделанные поля и нивы.
Но о владычестве Литвы ничто не напоминало: край как был, так и оставался
русским. Кроме Воротынска, проехав в этот день города Перемышль, Лихвин и
большое село Барятино, не считая десятка других, поменьше,- Карач-мурза нигде не
увидел ни одного литовца и не услышал литовской речи. Проведя третью ночь в
городке Белеве, уже на Карачев-ской земле, снова выехали с рассветом и, лишь на
короткое время остановившись на отдых в Волхове, тотчас пустились дальше, чтобы
засветло добраться до Карачева. Однако неожиданное происшествие их задержало:
при переправе через небольшую речку с крутыми и скользкими глинистыми берегами
конь Ильяса споткнулся и сильно захромал. Дорога тут шла густым лесом, ни одного
села, где можно было бы раздобыть хоть какую-нибудь лошадь, им не встретилось, и
последние двадцать верст пришлось ехать шагом, с частыми остановками.
Когда, по расчетам Макара, до Карачева оставалось не меньше пяти верст, было уже
совершенно темно. Поэтому, проехав еще минут десять и завидя в стороне от дороги
два-три слабо мерцающих огонька, выдававших присутствие небольшой деревеньки,
Макар придержал коня и сказал:
- Пожалуй, надо бы тут заночевать, боярин. Гляди, ночь-то какая! Как бы лошадь
Ильи вовсе не скувырднулась: нам где-то тут снова речку переезжать, а в такой
темени что увидишь? Да и в городе ночью куды мы ткнемся?
- Ну, что ж, коли так - сворачивай к деревне,- ответил Карач-мурза, выведенный
словами проводника из состояния глубокой задумчивости. Сознание того, что он
едет по земле своих отцов, по праву принадлежащей только ему, навевало множество
разнообразных и беспорядочных мыслей. Весь этот день он был угрюм и
неразговорчив.
Глава 24
Свернув с дороги, всадники почти сразу потеряли из виду замеченные ими огоньки,
теперь скрывшиеся, очевидно, за деревьями. К счастью, почуяв приближение
незнакомых людей, впереди залаяли собаки, и это помогло держать нужное
направление. Минут через пять огни показались снова, на этот раз совсем близко,
и вскоре путники различили перед собою темные очертанья нескольких изб,
разбросавшихся по косогору, у опушки леса. Подъехав к ближайшей из них, Макар
слез с коня и, нащупав ворота, застучал в них рукоятью плети.
Прошло немало времени, прежде чем в глубине двора скрипнула дверь, послышались
неторопливые, шаркающие шаги и старческий голос за воротами произнес:
- Кто здеся стукотит? Коли добрый человек, назовись, а коли нечистая сила -
сгинь: наше место свято!
- Во имя Отца и Сына и Святого Духа! - ответил Макар.- Отвори, дедушка, не
опасайся: мы люди смирные и худа никому не сделаем.
- А кто такие и отколе?
- Путники мы, едем с далека, с Москвы. Да, вишь, конь у нас охромел, до города
едва ли дойдет. Пусти заночевать, сделай божескую милость, а внакладе ужо не
останешься!
- А сколько вас?
- Трое. Боярин да двое слуг.
- Боярин?! Где же боярину у нас ночевать-то? Изба тесна, живем бедно. Он нашего
духу нипочем не выдюжит!
- А нет ли тут избы получше?
- Все наши хоромины одинаковы: какую хошь нищий сумой прикроет. А вам бы лучше
попроситься в господскую усадьбу.
- В усадьбу, говоришь? А где она, та усадьба?
Тут недалече, и полверсты не будет. Вон, гляди вправо: видишь, огонь горит? -
Энто она самая и есть.
- Ага, вижу! Это что же - поместье либо чья вотчина'?
- Была тут завсегда вотчина господ Кашаевых, тако и деревня наша, по старым
хозяевам, досе зовется Кашаевкой. Но только Кашаевы все перевелись, и ноне
правит нами сын боярский Софонов, Михаила Андреич. Господин добрый и гостей
любит. Прямо до его и ступайте, там места на всех достанет.
- Ну, спаси тя Христос, старик! Оставайся с Богом.
- Бог для всех. Счастливо и вам!
Во дворе усадьбы, перед одним из боковых строений, где, видимо, помещались
дворовые люди, веселым полымем вихрился костер, вокруг которого сидели на
корточках несколько ребятишек, молча наблюдая, как бородатый мужик, в рубахераспояске,
пристраивал над огнем вертел со вздетой на него крупной птицей. При
свете пламени, которое освещало двор до самых дальних закоулков, путники, без
всякой помехи въехавшие в отворенные настежь ворота, увидели справа и слева от
себя несколько низких хозяйственных построек и навесов, и в глубине двора -
старый бревенчатый дом в три сруба, с широким, крытым тесовой крышей крыльцом, с
которого сбегали на землю пять-шесть покривившихся ступеней.
*Вотчинами в то время назывались родовые имения, нормально наследуемые, тогда
как поместье давалось в виде вознаграждения за службу и обычно, по окончании
этой службы или по смерти владельца, снова отходило в казну.
Чуть поодаль, в тени огромного дерева, виднелся второй дом, поменьше и без
крыльца. Если бы не толстые, хорошо подогнанные бревна его сруба и не резные
наличники на двух довольно широких окнах,- его можно было бы принять за избу
зажиточного крестьянина. По всему было заметно, что усадьба эта принадлежит
дворянину средней руки, имеющему средства жить удобно и не теснясь, но
недостаточно богатому, чтобы позволить себе какие-нибудь лишние затеи.
Лай собаки, почуявшей наконец посторонних, заставил сидевших у костра
обернуться. Прикрыв глаза ладонью и вглядываясь в трех незнакомых всадников,
находившихся уже на середине двора, бородатый мужик крикнул:
- Фомка! Опять ты, паскуда, пригнавши коров, ворс не зачинил? А ну, бяги, не то
я тебя!...
- Будь здрав, человече,- сказал Макар, подъезжая ближе.- Вижу, у вас тут добрый
обычай: когда гости во двор тогда и ворота на запор!
- А что же? - бойко ответил мужик, смекнувший, что бояться нечего.- Добрым людям
мы завсегда рады, злы и бешены ноне, сказывают, все перевешаны! А вы кто же
такие будете?
- Приезжие мы, из самой Москвы. Господин ваш дома?
- Михаила Андреевич-то? Вестимо, дома!
- А ну, доведи ему, пусть выйдет на миг!
Через несколько минут на крыльце появился высоки! и крепкий мужчина, с красиво
вьющимися седыми волосам! и короткой полукруглой бородкой. В левой руке он
держал высоко поднятую горящую лучину, правой на ходу застегивал изрядно
поношенный синий кафтан. Лица его, наполовину скрытого движущимися пятнами
теней, нельзя было как следует разглядеть, но в голосе прозвучало неподдельно
радушие, когда он, увидев перед собою трех незнакомцев сказал:
- Никак, Господь послал мне гостей? Добро пожаловать! Что честные люди, то вижу
и сам, а как звать-величать, чаю от вас узнать.
- За привет и за ласку тебе спасибо, почтенный хозяин,- выезжая вперед, ответил
Карач-мурза.- Я боярин Снежин, Иван Васильевич, и еду со своими слугами из
Москвы в Карачев и далее. Да вот, в пути нас настигла ночь и конь, на беду,
захромал. Ежели найдется у тебя где переспать да лошадям по охапке сена,- ничего
более нам и не надобно, а тебе навеки будем благодарны.
- Все найдется, боярин, милости прошу! Живем не богато, но голодным либо
непривеченным отселе, благодарение Господу, еще никто не уходил. Сделай милость,
заходи в дом, а о слугах твоих и о конях мои люди позаботятся. Эй, Игнат,
слышишь? - обратился он к бородатому мужику, стоявшему у крыльца.- Чтобы все
было как подобает, да перво-наперво поднеси людям с дороги по чарке,- скажи
Арине Михайловне, что я велел.
- Будь надежен, Михаила Андреич, я, чай, обычай знаю.
- Ну, вот. А ты, Иван Васильевич, может, в баньку с дороги-то? Как раз
натоплена, я и сам только что парился. Тем временем и ужин поспеет.
- Благодарствую, боярин,- ответил Карач-мурза, не знавший, как величать
собеседника,- от бани не откажусь: четыре дня почти не слезал с седла.
- Ну, вот и добро! Идем, я тебя проведу. А до боярина мне далеко,- зови меня без
чинов, Михайлой Андреевичем.
Любит русский человек помыться-попариться, и в прежние времена пригласить
званого или нечаянного гостя в баню было столь же в обычае, как предложить ему
потрапезовать.
На Руси, с самой глубокой древности, баня была неотъемлемой принадлежностью
каждого домашнего очага, и мылись в ней по возможности ежедневно, что некоторые
западные историки отмечают с иронией, как своего рода блажь или чудачество, тем
лишний раз подтверждая достоверность факта, о котором сохранилось немало и
других исторических свидетельств.
Древнейшее из них,- записанное одним из греческих авторов третьего века и
переведенное на славянский язык нашими первыми летописцами,- принадлежит
апостолу Андрею Первозванному, как известно, проповедовавшему христианство в
восточнославянских и скифских землях. Вот что он рассказывал, возвратившись
оттуда: "Дивно видех аз само, словеньскою землею идучи, бани древенны зело
натоплены. И людие тамо совлокут с ся одежды и остануться нази, и облеюти ся
квасом, и взяв прутие младое биют ся сами, и тако ся добьют, едва вылезут живы,
и облеют ся водою студеною и тогды оживут. И то творят по все дни,- мовение
себе, а не мучение".
Некоторые историки склонны считать автором этого свидетельства не Андрея
Первозванного, а другого христианского проповедника Андрея, побывавшего на Руси
в седьмое или восьмом веке, но даже и в этом случае оно относится седой
древности, и уже первый киевский летописец Нестор приводит его в своей "Повести
временных лет".
Другое документальное доказательство того, что баня в жизни древних русов имела
первостепенное значение, мы
находим в мирном договоре, заключенном киевским князем Олегом с Византией, после
победы, одержанной над нею в 907 году. Несмотря на краткость этого договора,
текст которого сохранился до наших дней, в нем точно оговаривается, что русским
послам и купцам, приезжающим в Царьград, в числе прочих видов жизненного и
бытового обеспечения, должны быть предоставлены бани, в которых они могут
"мытися елико хотят".
Из того факта, что подобное требованье включается в столь важный государственный
документ, логически вытекают два вывода: что в десятом столетии частое мытье в
бане русы считали одной из важнейших человеческих потребностей и что в
блистательной Византии эту потребность нелегко было удовлетворить.
Можно было бы привести еще много подобных свидетельств. Баня часто упоминается в
наших летописях, в целом ряде старинных русских былин и народных сказок, ей
посвящены десятки, если не сотни, пословиц и поговорок, среди которых есть и
такие: "Мой в церкви душу, а в бане тело", "Без бани нам не живать,- баня вторая
мать", "Без бани мы бы все пропали" и т. д.
Эту любовь к чистоте тела русский человек в неприкосновенности пронес через века
своей истории, и потому особенного удивления заслуживают попытки некоторых
западных историков изобразить наших предков как дикий и грязный народ, тогда как
именно они могли служить образцом чистоплотности для других народов.
*По преданьям, апостол Андрей Первозванный водрузил крест на месте нынешнего
Киева, а после дошел до Новгорода, где оставил свой жезл. Таким образом, его
свидетельство относится именно к тем народам, которые позже приняли имя Руси.
* Для сравнения стоит отметить, что "гигиена" средневекового Запада развивалась
в ином направлении и заботилась не столько о чистоте тела, сколько о том, чтобы
сделать менее заметной его нечистоту. Сохранились описания всевозможных
ухищрений, применявшихся с этой целью в высших слоях западноевропейского
общества: натирание различными благовониями, обливание духами, окуриванье комнат
сильно пахнущими смолами, ношение под одеждой особых подушечек с ароматическими
веществами и даже специальных ловушек для насекомых. Но о банях или о чем-либо
подобном мы в западноевропейских хрониках никаких упоминаний не встречаем и
легко можем представить себе, на каком уровне находилась, напр., гигиена женщин,
закованных в "пояса целомудрия", ключи от которых любящие мужья увозили с собою
в годами длящиеся походы.
Час спустя радушный хозяин уже усаживал помывшегося гостя за стол, в низкой, но
довольно просторной трапезной, которую Карач-мурза при входе окинул внимательным
и любопытным взглядом: ему впервые в жизни довелось переступить порог русского
помещичьего дома.
Горница была убрана Скромно, но опрятно. На ее стенах, облицованных побуревшими
от времени березовыми досками, были развешаны оленьи и лосиные рога, оружие и
резные деревянные блюда; в красном углу, возле небольшой божницы, оправленной
вышитым полотенцем, перед ликом Архангела Михаила - покровителя Карачевской
земли,- теплилась лампада; вдоль одной из стен тянулся высокий дубовый ларь, с
резною наклонной крышкой, а над ним - несколько полок с посудой и домашней
утварью. У других стен стояли крытые домоткаными коврами лавки, а в центре -
широкий стол, уставленный закусками. В медном свечнике, стоявшем посредине,
горело несколько восковых свечей, мягкий свет которых придавал помещению особую
уютность.
Во всей обстановке этой горницы,- подобных которой на Руси имелись, вероятно,
тысячи,- не было ничего особенно примечательного, но при взгляде на нее Карачмурзой
внезапно овладело странное, не поддающееся объяснению чувство: ему
показалось, что он уже бывал здесь когда-то и видел все это не раз. Воображение
как будто даже подсказывало ему те предметы убранства комнаты, которых он еще не
успел заметить. Вот, над входной дверью, за его спиной, должна висеть
зачучеленная кабанья голова... Он быстро обернулся, и с губ
...Закладка в соц.сетях
