Жанр: История
Русь и орда 2
... область, Новгород-Северскую землю, земли вятичей и
Тмутараканскую Русь, где он княжил до овладения Черниговом.
**** Трапезунд. Он в то время был столицей небольшого, отделившегося от Византии
греческого государства, носившего незаслуженно громкое название Трапезундской
империи, которая просуществовала с XII в. до 1461 г., когда была захвачена
турками.
- Как же ты эдак оплошал, что дал тому басурманину обвести себя кругом? Раз уж
такое дело, надобно глядеть в оба! Не случился бы тут я, и быть бы тебе гребцом
на каторге.
- Я во как стерегся, боярин! Да ведь ты сам намедни видел, чего тот колдун
разделывал. Чудеса! Загляделся я и забыл все на свете, а треклятый Касим того и
ждал. Он наверняка со змеиным стариком загодя сговорился, чтобы меня уловить.
- И то может быть,- согласился Вильяминов и, чуть помолчав, добавил: - А скажи,
ты, часом, в Москве не бывал? Твое обличье мне будто знакомо.
- Случилось и в Москве побывать, - с видимой неохотой ответил Некомат.- Три тому
года наезжал я туды с другими нашими сурожанами.
- А, помню я тот караван! Сам покупал тогда у вас оскамит и узорочье. Почто же
ты в Москве не остался? Иные ваши гости у нас прижились и богатеют.
- Не было мне удачи... Подкатили меня тогда завистники мои, Васька Капица да
Тимошка Весяков.
- Знаю их. Оба ныне в деньгах и ворочают на Руси большими делами. - Мог бы и ты.
Да погоди: не тебя ли тогда повелел государь наш, Дмитрей Иванович, бить
батогами и гнать из Москвы за то, что спустил ты его приказному гнилое сукно для
дворцовой стражи?
- Меня, боярин... А в чем моя вина? Всякий купец хочет продать свой товар, будь он
добрый, будь он худой. Его силком не навязывал,-надо было глядеть. На то
покупщику и глаза дадены, чтобы он видел, что берет. И коли я оказался в торгу
сильнее и сметливее, так за то меня батогами бить?!
*Булгар - столица Волжской Болгарин, находился при впадении Камы в Волгу, где
ныне находится село Болгары.
**Оксамит - рытый шелковый бархат. Узорочье - драгоценности.
***Гость - иноземный купец или русский, торгующей с заграницей.
- Ну, это как сказать. По мне, сметливее оказались те твои земляки, кои
торговали по совести и с того в Москве забогатели. У нас это ныне легко, -
только почни да не плошай! Тебе же туда пути заказаны... До поры, вестимо, покуда
княжит над Русью Дмитрей Иванович.
- Коли так, мне Москвы больше не видать: но летам князь ваш мне в сыны годится,
он меня вдвое переживет. А жаль. Все же тогда успел я купить близ Москвы сельцо
и добрую пустошь. Думал - сгодится, ан теперь пропадет зазря.
- Как знать? Не редкость люди и в молодых годах помирают, особливо князья.
Наипаче когда есть охотники в том им помочь,
- А что? - насторожился Некомат.- Нешто Москве не люб этот князь?
- Москва - это тебе не один человек. Кому люб, а кому и не люб. Немало есть
таких, которые втайне держат сторону Михаилы Тверского. То вельми понятно:
Дмитрей Иванович, по себе знаешь, норовом крут и многих достойных людей изобидел
зря. А князь Михаила сердцем кроток и, к тому, щедр.
- Вот ему бы на Руси и княжить, - вздохнул Некомат.- Можно было бы вершить Дела.
Дай-то Бог!
- Будешь плох, не даст и Бог. А коли есть догадка,- на Москве денег кадка,-
усмехнувшись, промолвил Вельяминов и, помолчав, добавил: - Небось рад, что не
угодил на каторгу?
- Век не забуду того, милостивец, как ты меня от погибели спас! И коли оставишь
меня на воле, вот те крест святой: не минет и года, как возверну тебе все
сполна, что ты отдал за меня татарину. А ежели велишь остаться у тебя в
холопах,- на то теперь твоя воля, и я ее должен исполнить.
- Холопов у меня и без тебя хватает,- небрежно сказал боярин.- Я тебя откупил
лишь по жалости,- обидно мне стало, что поганый басурман на русского человека
надевает ошейник, ровно на пса. Ты свободен, как и досе был, а той тысячи
дирхемов можешь мне вовсе не отдавать,- для меня это безделица. Я еще и другое
сделаю: дам тебе взаем сколько потребно, дабы снова ты стал на ноги, как
подобает купцу столь старого рода. Расторгуешься - отдашь, а то и просто
отслужишь. Мне здесь, при Мамае, верный человек надобен.
- Да воздаст тебе Господь сторицею за доброту и за ласку твою, боярин! А уж во
мне не сумневайся. Когда тебе то потребуется,- только скажи! В лепешку
расшибусь, руки и ноги себе узлами позавязываю, а сделаю все, как надо! У меня
тут лазейки есть повсюду.
- Вот и ладно. Когда будет надобно, пришлю гонца. Коли он тебе покажет
серебряный дирхем Узбековой чеканки, с дыркой посредине,- ему верь во всем и
сделай, что он скажет, И помни крепко: мне в моих делах пособишь,- себе путь в
Москву откроешь. А там денег кадка... Смекаешь?
- Лучше некуды, боярин! Я ведь тоже не на руки обувки надеваю! За меня будь
надежен.
Глава 47
Рязанци же гордомысленни на рать идучи рекоша друг другу: не емлем братья, с
собою доспехов, ни щитов, ни копья, ни иного коего оружия, токмо ужища и ременье
емлем, было бы чем взять москвичей, понеже суть страшливы и не крепки. И бысть
им сеча лютая на Скорнищеве, и поможе Бог князю Дмитрею одолеша рязанцев, а
князь Олег едва убежа. Вологодская летопись
Пока Дмитрий Иванович ездил в Орду, князь Михаила Тверской тоже не терял времени
даром. В Литве он без особого труда договорился с князем Ольгердом о новом
совместном походе на Москву. Но сколько он ни настаивал на необходимости
действовать немедленно,- пока его ярлык на великое княжение еще сохранял свою
законную силу,- осторожный Ольгерд, привыкший тщательно готовиться к таким
походам, до следующего лета выступить не соглашался. Тогда Михаила
Александрович, чтобы использовать отсутствие Дмитрия и хоть чем-нибудь ему
досадить, тою осенью сам вторгнулся в северные московские земли и захватил и
разграбил Бежецкий Верх и Углич, откуда погнал гонца к Ярославскому князю
Василию Васильевичу, предлагая ему отложиться от Москвы и действовать сообща от
Дмитрия. Но князь Василий ответил решительным азом н стал готовить свой город к
обороне, призывая на помощь соседних князей,- Ростовского и Белозерского. Однако
Михаила Александрович, у которого войска было немного, на Ярославль не пошел, а,
повернув на север, захватил врасплох город Мологу, разграбил его и сжег. Оттуда
он двинулся на Кострому, но, не дойдя до нее пятидесяти верст, получил известие
о том, что Дмитрий Иванович возвратился из Орды в Москву. Это заставило
Тверского князя прекратить поход и возвратиться в свои земли.
*Бежецкий Верх - ныне Бежецк, город в Тверской области. Первоначльно он
принадлежал Великому Новгороду, потом Москве.
Тем временем Ольгерд, усиленно готовясь к новой войне с Московской Русью, по
своему обыкновению хитрил и прикидывался другом Дмитрия. Он прислал в Москву
большое посольство, заверяя Дмитрия Ивановича в том, что вмешиваться в
московско-тверские распри больше не станет, и даже предложил закрепить мир и
дружбу с Москвой браком своей дочери Клены с князем Владимиром Андреевичем
Серпуховским. Его предложение было принято, состоялось обручение молодых,
назначили и день свадьбы. Теперь все, по видимости, складывалось для Москвы
благоприятно: отношения с Ордой были налажены, со стороны Литвы в ближайшем
будущем опасность не угрожала, было очевидно я то, что Михаила Александрович не
возобновит своих нападений, пока сын его находится в Москве заложником. Но
Дмитрий Иванович знал по опыту, что такое затишье не будет долгим, и потому
решил не упускать времени, удобного для того, чтобы разделаться с Рязанским
великим князем Олегом Ивановичем.
Перед самым Рождеством на Рязань выступила московская рать, под начальством
воеводы князя Боброка-Волынского.
Рязаяцы, еще не имевшие серьезных боевых столкновений с Москвой и помнившие лишь
свою легкую победу под Лопасней, семнадцать лет тому назад одержанную над слабым
и нерешительным отцом Дмитрия,- узнав о приближении московского войска, сейчас
же выступили навстречу, весело зубоскаля и похваляясь, что, не обнажая сабель,
прогонят москвичей плетьми и навсегда отобьют им охоту соваться в Рязанскую
землю.
Встреча произошла у села Скорнищева, и в завязавшейся битве разянское войско
потерпело страшное поражение. Князь Олег Иванович, преследуемый по пятам, едва
спасся в Орду, а на великое княжение в Рязани Дмитрий Иванович посадил своего
ставленника, Владимира Ярославича Пронского.
Лишь спустя год, заручившись поддержкой Мамая и выдав свою дочь Анастасию за
влиятельного татарского темника, мурзу Солохмира,- ставшего с той поры его
правою рукой, - князь Олег Иванович с его помощью прогнал из своей столицы
Владимира Пронского и вновь утвердился на великокняжеском столе в Рязани. Но
перед Дмитрием он все же счел за лучшее смириться и обещал ему свою дружбу.
В мае следующего года Михаила Александрович Тверской, вместе с Андреем
Ольгердовичем Полоцким, Дмитрием Друцким и другими литовскими князьями, снова
напал на московские земли. Он захватил город Дмитров, взял с него откуп и увел
оттуда большой полон, а затем осадил Псреяславль-Залесский. Но этот город был
сильно укреплен, взять его приступом не удалось, а потому, опустошив его
окрестности и прослышав о приближении московского войска, князь Михаила и его
союзники повернули на север. По пути они ограбили город Кашин и привели в
покорность Твери Кашинского князя Михаила Васильевича, склонявшегося к Москве, а
после того подступили к Торжку, откуда новгородцы, считая этот город своим,
незадолго до того прогнали наместника, поставленного Тверским князем. Отсюда
Михаила Александрович отправил в Новгород посла с требованием немедленно сдать
Торжок и выдать воевод, осмелившихся посягнуть на его наместника. Новгородцы это
требование отказались исполнить и выслали против князя Михаилы большое войско,
которое в первом же сражении с тверичами было разбито наголову. После этого
Михаила Александрович взял Торжок приступим, разграбил его и сжег.
Все эти действия Тверского князя имели целью отвлечь внимание Дмитрия Ивановича
от Ольгерда, который в это время, с огромным войском, быстро двигался на Москву,
как всегда, стараясь подойти втайне и напасть врасплох.
Но на этот раз его расчеты не оправдались: князь Дмитрий, на опыте двух
предыдущих войн хорошо изучивший тактику литовского полководца, через своих
лазутчиков вел за ним неусыпное наблюдение и вовремя был предупреждав об
опасности. Едва перейдя русские рубежи, передовой ряд литовского войска
столкнулся с московским сторожевым полком и был разбит. Это сразу окрылило
москвичей и обескуражило Ольгерда, который увидел, что его игра разгадана и что
дальше надо воевать в открытую. Все же он продолжал двигаться вперед, и встреча
главных сил произошла возле города Любутска, куда, на соединение с Олъгердом,
подошло из-под Торжка и войско Тверского князя.
*Мураз Солохмир, в крещении Иван Мирославич,- рязанский боярин, от сыновей
которого идет целый ряд русских дворянских фамилий: графы Апраксины,
Вердеревские, Базаровы, Шишкины, Ханыковы. Крюковы, Дувановы, Ратаевы, Кончеевы
н Пороватые.
Противники остановились один против другого, по сторонам глубокого оврага, в
лесистой и сильно пересеченной местности, где не приходилось и думать о какомнибудь
обходном движении, засаде и прочих военных хитростях, в которых был так
силен Ольгерд. Прямых же действий он не любил и потому стоял на месте, не
начиная сражения. Не начинал его и Дмитрий, знавший, что к нему отовсюду идут
подкрепления и что с каждым новым днем увеличивается вероятность его победы. К
битве не располагала и погода: шел нескончаемый холодный дождь, промокшие до
нитки воины не имели даже возможности развести костры и обсушиться.
Так прошло несколько дней. Наконец, заметив в своем войске признаки нарастающего
уныния и боясь окружения, Одьгерд вступил в переговоры. Он дал Дмитрию
клятвенное обещание впредь не выступать на стороне Тверского князя против Москвы
и в русские усобицы не вмешиваться. Михаиле Александровичу, крайне недовольному
таким оборотом дела, ничего не оставалось, как возвратить Москве все захваченные
им города, после чего Дмитрий согласился отпустить Тверского княжича Ивана,
получив за него предварительно десять тысяч рублей, уплаченных Мамаю.
На том был заключен мир, в скором времени закрепленный торжественно
отпразднованной свадьбой Владимира Андреевича Серпуховского и княжны Елены
Ольгердовны.
В 1373 году, впервые за много лет, русские города и веси встретили весну в
тишине и мире.
Князь Михаила Александрович, но надеясь больше на помощь Ольгерда, -с
наступлением тепла не пошел, как стало у него обычным, разорять окраинные
московские земли, а сидел дома и, согнавши в Тверь множество смердов из
окрестных селений, обновлял одряхлевшие стены своей столицы.
Князь Дмитрии Иванович, хотя и успокоенный известиями, приходившими из Литвы и
из Твери, все же держал наготове большую рать: ему уже не верилось, что будет в
его жизни хоть один такой год, когда она не понадобится. Сейчас более всего
опасался он непокорности Новгорода, где предстояло собрать дань за несколько
последних лет. Но и тут все обошлось ладом: князя Владимира Серпуховского,
посланного Москвой, новгородцы приняли с честью и дань заплатили сполна.
Но войско пригодилось Дмитрию для другого: едва наступило лето, пришли вести,
что князь Олег Иванович чем-то прогневал Мамая, а потому на Рязанщину нагрянула
татарская орда, которая, разоряя все на своем пути, приближается к московским
рубежам. Когда слухи эти подтвердились, Дмитрий Иванович сам вывел свою ратную
силу на Оку и простоял там все лето, преграждая путь татарам, покуда они,
разграбив Рязанскую землю, не повернули назад.
Вскоре стало очевидным, что если бы не предусмотрительность Дмитрия, - Москва
разделила бы участь Рязани. Мамай бросил в этот поход почти все свои тумены,
чего не сделал бы ради одной Рязанщины. И это известие встревожило великого
князя больше, чем та опасность, которой он только что избежал: если Мамай так
осмелел, значит, он уже не опасается за свой тыл,- иными словами, чем-то
нарушено то равновесие сил, которое только и позволяло Москве успешно отбиваться
от своих многочисленных врагов. Что же случилось в Сарае и почему бездействует
Карач-мурза?
Долго ломать над этим голову Дмитрию не пришлось, вести, в конце лета пришедшие
с Волги, все ему разъяснили.
Еще несколько месяцев тому назад в Орде, как и на Руси, все было тихо.
Левобережное ханство, под властью Тулюбек-ханум, вот уже три с лишним года жило
мирной и спокойной жизнью. Хаджи-Черкес крепко держал клятву, данную Карачмурзе,
а более мелкие улусные ханы, чувствуя силу Сарая, не отваживалось на
восстания и заговоры. Ничто извне, казалось, не предвещает беды, но неотвратимая
угроза родилась и зрела в стенах самого Алтын-Таша, где Тулюбек-Хануы,
ослепленная этим видимым благополучием, деятельно готовила свою собственную
гибель.
С того самого дня, когда ей пришлось уступить Карач-мурзе в споре о ярлыке для
Тверского князи, она, - подогреваемая Улу-Кертимом и другими завистниками,-
неуклонно старалась урезать власть и значение своего первого советника, а
главное - оттягать ту воинскую силу, на которую он опирался. И постепенно в этом
преуспела. Путем всевозможных перемещений, подкупов и иных хитроумных ходов в
точение двух лет она добилась того, что в трех туменах из пяти, приведенных
Карач-мурзой, все темники и тысячники готовы были повиноваться только ей. Такое
положение позволяло ханше все меньше и меньше считаться с Карач-мурзой в делах
правления и возвышать Улу-Керима, который почти открыто пользовался теперь се
милостями и приобретал в Сарае решающее значение.
Карач- мурза довольно скоро начал замечать эти перемены и без труда понял их
истинную причину, а также и то, к чему они ведут. Но он питал отвращение ко
всякий интригам, а к тому же был горд и потому долгое время делал вид, что все
это совершается в согласии с его собственными желаниями или же ему безразлично.
Л позже, когда дело зашло уже слишком далеко, он молча от всего отстранился,
перестал проявлять какой-либо интерес к государственным делам и все реже стал
показываться в Алтын-Таше.
Однако самолюбие его жестоко страдало. К тому же, хорошо зная Улу-Керима, он
понимал, что жизнь его теперь находится в постоянной опасности, а потому твердо
решил уехать из Сарая и ждал лишь случая, когда это можно будет сделать без
открытой ссоры с Тулюбек-ханум и без ущерба для своего достоинства.
Такой случай представился раннею весной 1373 года: из улуса Карач-мурзы
прискакал гонец с известием, что Айбек-хан разграбил Карачель и угнал с собою
много коней. Гонец добавил, что, по слухам, в улусе Айбека собрана большая орда,
для которой ему, очевидно, и понадобились лошади. Выслушав эти новости, Карачмурза
тотчас отправился к ханше.
- Я Думаю, ханум,- добавил он после того, как вкратце изложил полученные
новости,- что мне теперь следует поехать туда, потому что в моем улусе почта не
осталось воинов и никто не помешает Айбеку повторить набег и забрать все, что
там еще уцелело. Здесь же я больше не нужен: в Орде все спокойно, а в делах у
тебя есть теперь и другие советники, которые вполне заменят меня. Из своих
воинов я возьму с собой только два тумена, а три оставлю тебе.
Выслушав все это, хатунь на минуту задумалась. Какой-то внутренний голос ей
говорил, что не следует отпускать из Сарая Карач-мурзу и что он уезжает лишь
потому, что несправедливо ею обижен. Если так,- это еще можно поправить, ведь он
был ей искренне предан и в душе, наверное, не перестал любить ее... Но ревность к
власти и мстительное за унижение, испытанное ею в деле Тверского князя туже
заглушили этот слабый голос благоразумия. И она холодно сказала:
- Я слишком многим тебе обязана, царевич, чтобы теперь, когда твой улус
находится в опасности, удерживать тебя здесь, хотя бы мне этого и хотелось.
Поезжай, и да сопутствует тебе милость Аллаха!
Карач- мурза уехал. Он пробыл два месяца в Карачеле, который, как выяснилось на
месте, не столь уж сильно пострадал от нападения Айбек-хана, а потом отправился
в Хорезм, к семье.
Уже почти два года не видел он жены и сыновей. Наир, которой едва минуло
двадцать восемь лет, была еще очень красива, но несмотря на радость свидания с
горячо любимым мужем, с которым так редко доводилось ей видеться, - на лице ее
лежала тень какой-то внутренней перемены. Когда она думала, что муж на нее не
смотрит, взгляд принимал выражение покорной грусти,- он тотчас это заметил и
понял, что таково теперь привычное состояние се души. Заметил он и скорбные
складки, появляющиеся в уголках ее рта, едва лишь с него сбегала улыбка, и ему
стало ясно: душа ее старится раньше тела. Он знал - почему, и сердце его
наполнилось жалостью и нежностью к ней. Но разве он виноват, что такова жизнь и
что Аллах захотел создать ее женщиной? Разве он хуже других мужей и делает чтонибудь
такое, чего не дозволил Пророк? И сам не предпочел бы жить все время
дома, если бы не родился воином и улусным князем?
Желая ободрить жену и сказать ей приятное, оп привлек ее к себе и промолвил:
- Не грусти, птичка! Теперь я долго останусь с тобой, а если поеду в улус, то и
тебя возьму с собой, и сыновей. Им уже надо привыкать к походной жизни.
Наир покорно прильнула к нему, лицо ее осветилось благодарной улыбкой, глаза
молодо вспыхнули. Но сейчас погасли: она уже изверилась в возможности такого
счастья.
На Рустеме, которому было почти одиннадцать лет, взгляд Карач-мурзы часто
останавливался с заметной гордостью. Это был рослый мальчик, с большими карими
глазами, похожий на мать. Черты его лица были еще по-детски расплывчаты, но уже
и теперь можно было сказать с уверенностью, что он будет очень красив. Ловкий и
наделенный природной грацией, он был предприимчив, смел и любознателен. Для него
не было большего удовольствия, чем слушать рассказы отца о его походах, о
полководцах других стран и о великих завоевателях прошлого.
Девятилетний крепыш Юсуф был, наоборот, застенчив и медлителен, он долго дичился
отца, и склонности его еще трудно было определить.
Вскоре после приезда Карач-мурза купил сыновьям по маленькой, но настоящей
сабле, в нарядных, изукрашенных черненым серебром ножнах. Дарить мальчикам
оружие, чтобы они с детства приучались владеть им, было у татар в обычае.
При виде такого подарка глаза Рустема вспыхнули радостью. Почтительно
поблагодарив отца, он тотчас вынул саблю из ножен и как зачарованный впился
взором в светлый, волнистый узор, растекающийся но темному грунту клинка. Потом,
упершись острием в пол, попробовал саблю на гибкость, щелкнул по ней ногтем и,
прислушавшись к мелодичному, медленно замирающему звуку, востороженно
воскликнул:
- Настоящий табан!
- Верно, сын,- с удивлением промолвил Карач-мурза.- Я вижу, ты уже хорошо
разбираешься в оружии.
- Я без ошибки отличу табан от гинды и от хорасана,- с гордостью сказал Рустем.-
А ну, покажи твою,- обратился он к Юсуфу, который, не в пример брату, отнесся к
подарку довольно равнодушно.- Ну, это нейриз, сразу видно: у него узор почти
такого же цвета, как основа!
Весь день Рустем не расставался со своей саблей. Прежде всего он старательно
принялся ее оттачивать и удовлетворился только тогда, когда она стала легко
перерубать подброшенную в воздух тряпку. Затем ушел в сад и там до темноты рубил
развешенные на нитках глиняные шарика и прутья, которые вставлял в особую,
видимо уже давно служившую ему подставку. Ложась спать, он положил саблю к себе
под голову.
*Табан, хорасан, гнида и нейриз - сорта среднеазиатской булатной стали. Особенно
высоко ценился табан, нейриз был качеством ниже остальных трех.
Утром, проснувшись рано в подойдя к открытому окну, Карач-мурза остановился как
вкопанный: в саду, на низкой каменной стене сидел тощий кот, весь поглощенный
созерцанием стайки воробьев, опустившихся на соседнее дерево, сзади, с саблей в
руке, бесшумно подходил к нему Рустем. Еще миг,- сверкнуло серебряное пламя
клинка, и голова кота завертевшись в воздухе, упала на землю.
- Зачем ты убил кота? - строго крикнул Карач-мурза, несмотря на овладевшее им
возмущение, подсознательно отмечая про себя мастерство удара.
- Как зачем? - удивился Рустем.- Чтобы научиться!
- Учиться надо так, как ты учился вчера. Ты учишься быть воином, а не мясником!
- На войне надо будет рубить головы. И я хотел попробовать, как рубится
настоящая голова.
- Вот на войне и будешь пробовать! Там каждый, рубит чужие головы, может
потерять свою, и каждый имеет возможность защищаться. А ты убил беззащитное
животное.
- Это чужой кот,- пробормотал смущенный Рустем.
- Все равно. Он тебе ничего плохого не сделал, и Аллах дал ему жизнь не для
того, чтобы ты ее отнял.
"А разве тем людям, которых я буду убивать на войне, жизнь дал не Аллах?" -
хотел возразить Рустем. Но, вспомнив, что с отцом нельзя спорить, он покорно
ответил: Хорошо, отец, я больше не буду рубить котов.
- Ну, а ты? - спросил Карач-мурза у Юсуфа, который, стоя сбоку, молча наблюдал
за происходившим, -Тебе не жалко кота?
- Нет,- подумав, ответил мальчик,- Кот убивает птичек, а Рустом убил кота. Так
ему и надо!
- Гм... Это не одно и то же: кот убивает птичек, чтобы их съесть, потому что Аллах
определил ему питаться птичками и мышами. А Рустем убил кота зря. Ну, а птичек
тебе жалко?
- Птичек жалко. Они хорошо поют и никого не убивают.
- Значит, ты понимаешь, что нехорошо убивать без необходимости?
Но необщительный Юсуф,- то ли был иного мнения, то ли полагал, что он и так уж
чересчур разоткровенничался, замолчал и в ответ на все попытки отца продолжить с
ним разговор только посапывал носом и смущенно переминался с ноги на ногу.
В лето 6861(1373г.) бысть в Орде великая замятня и мнози князя ордынскиа межу
собою избиени быша, а татар без числа паде, тако убо гнев Божии приде на них по
беззаконию их. Полн. собр. русских летописей.
В середине лета к Карач-мурзе прибыл гонец из Сарая-Берке и привез чрезвычайные
известия: месяц тому назад город врасплох захватил Айбек-хан и устроил там
страшную резню. По его приказанию Тулюбек-ханум, перед тем пробывшая три дня его
наложницей, была завязана в мешок с живыми кошками и брошена в Волгу, а УлуКерим
на крюке, поддетом ему под ребра, повешен на степс Алтын-Таша.
Но торжество Аибек-хана было недолгим: две недели спустя к Сараю подступил с
большим войском царевич Араб-шах и после кровопролитной битвы взял город,
подвергнув его еще более беспощадной резне и новому разграблению. Все же Айбекхан
спасся и с остатками войска ушел к себе в улус, поклявшись, что скоро
возвратится и не оставит в живых ни одного человека из тех, которые признали
Араб-шаха великим ханом и стали ему служить. Теперь многие жители, в особенности
купцы и ремесленники, доведенные до отчаянья постоянными грабежами, бегут из
Сарая в другие города, но на дорогах их ловят воины Араб-шаха, грабят и убивают.
В народе же все громче говорят, что уж лучше бы скорее пришел Мамай со своим
ханом,- у него, по крайности, есть достаточно силы, чтобы надолго удержаться в
Сарае и прекратить бесчинства.
Карач- мурза выслушал эти новости с содроганием в душе. В памяти его, как живая,
встала Тулюбек-ханум, он на мгновение представил себе ее прекрасное, еще недавно
покорное ему тело, терзаемое под водой обезумевшими кошками и почувствовал почти
физическую боль в сердце. В мыслях мелькнуло, что во всем происшедшем есть доля
его вины. Если бы он остался в Сарае, этого бы, наверное, не случилось... Но ведь
она не хотела, чтобы он остался, она сама отняла у него ту силу, которая служила
ей надежной защитой, и если бы он не уехал -очень скоро позволила бы Улу-Кериму
подослать к нему убийц. Нет, видно, так хотел Аллах поразивший ее безумием,-
подумал он и, снова овладев собой спокойно отпустил гонца.
Осень и зима прошли спокойно, Карач-мурза безвыездно жил в Ургенче, В кругу
семьи и старых друзей. Снова помолодевшая душой, Наир горя
...Закладка в соц.сетях
