Жанр: История
Русь и орда 2
...ьяньим носом и с редкими сосульками
седеющих усов,- не были в состоянии скрыть его малого роста. А нарочито
просторный, сверкающий драгоценностями халат, только лишь пока эмир сидел, не
позволял заметить, что левое плечо у него гораздо ниже правого.
Однако под этой невзрачной оболочкой таились качества, которые позволили Мамаю
не только приобрести в Орде господствующее положение, но и сохранить его в
течении двадцати лет беспрерывных кровавых смут, стоивших жизни нескольким
десяткам ханов.
Он, хотя и не был чингисидом, принадлежал к одному могущественных княжеских
родов, что позволило ему жениться на дочери великого хана Бердибека, который в
конце своего царствовании сильно болел, а потому все дела управления постепенно
очутились в руках Мамая. В начавшейся после смерти Бердибека, смуте он сразу
показал себя человеком решительным, коварным, мстительным, а главное,- всюду
имеющим свои глаза и уши, что позволяло ему вовремя обнаруживать все
направленные против него заговоры и беспощадно расправляться со своими врагами.
*В старину десять тысяч назывались на Руси тьмою. Отсюда и "темник" - начальник
десятитысячного отряда.
Сам не имея права на престол, он сажал на него своих ставленников, во всем ему
покорных; если же подобный хан начинал проявлять строптивость, Мамай его
уничтожал и заменял более покладистым. Но свое политическое значение он, может
быть сам того не сознавая, особенно укрепил тем, что в разгоревшихся усобицах
показал себя последовательным и непримиримым врагом белоордынского
династического начала. Это невольно объединяло вокруг него большую часть
уцелевших потомков и родичей хана Узбека, а также всех приверженцев и
ставленников ханского рода, исстари царствовавшего в Золотой Орде, а теперь
вытесняемого белоордынскими ханами.
Мамай и Дмитрий сегодня впервые видели друг друга. И если татарский сатрап
вызвал у русского князя чувство презрения, граничившего с гадливостью, то рослая
и статная фигура Дмитрия в Мамае прежде всего пробудила зависть, смешанную с
совершенно непроизвольным, подсознательным уважением. Оно подкреплялось еще и
тем бесстрашием, с которым Московский князь не побоялся, после всего
случившегося, лично явиться в Орду, хорошо зная, что здесь легко может найти
свою смерть.
Сознание того, что достаточно будет одного его слова, чтобы эта крепко
посаженная удалая голова слетела с плеч, несколько примирило Мамая с физическим
превосходством Дмитрия, и он вызывающе сказал:
- Ты умно сделал, что сам приехал сюда, Московский князь. Иначе я бы приказал
своим воинам опустошить твою землю и привести тебя на аркане!
Дмитрия передернуло. С языка его готов был сорваться резкий ответ,- он ощущал в
себе достаточно мужества и гордости, чтобы смерть предпочесть унижению, как
сделал это при подобных обстоятельствах великий князь Михаил Черниговский. При
складе его характера это было, пожалуй, легче, чем безропотно снести
оскорбление. Но что тогда станет с Русью? - Снова распадется она на
бесчисленные, враждующие между собой уделы, и распылится русская сила, почти
созревшая для свержения ненавистного ига... Нет, что угодно, но только не это! Для
нее, для Матери нашей, надобно стерпеть сегодня обиду, а уж после прядет час, за
все рассчитаемся с проклятым татарским недоноском! - подумал Дмитрий и, склонив
голову, смиренно ответил:
- Я знаю, что велико твое могущество, почтенный эмир, но знаю, что велика и твоя
справедливость. Потому и приехал сюда по своей доброй воле и без боязни, ибо суд
праведный мне не страшен: я против тебя худого не умышлял и из воли твоей
выходить не мыслил. А ежели не пустил во Владимир Тверского князя, так от того
тебе одна лишь польза.
Почтительная покорность Дмитрия польстила Мамаю, и потому он сказал скорее
насмешливо, чем гневно:
- До сих пор я думал, что и сам понимаю, в чем моя польза. Но, кажется, ты это
знаешь лучше меня, если осмеливаешься идти против моей воли, да еще полагаешь
это себе в заслугу! Объясни же, какая мне польза от того, что ты дерзнул
пренебречь нашим ярлыком и отказался принять ханского посла?
- Польза такая, что ежели бы я уступил великое княжение Михаиле Тверскому, ты бы
с Руси не получал и половины той дани, которую получаешь от меня, ибо князь
Михаила николи бы столько собрать не сумел: ему Русь не верит и его не любит.
Ты, чай, знаешь,- от Владимира не я его отогнал, а сами володимирцы его впустить
не схотели. А ежели бы он вокняжился, могло бы для тебя дело обернуться и вовсе
скверно: окрепнув чуток, не преминул бы он столковаться с зятем своим, с
Ольгердом Литовским, и, перейдя под его руку, совсем не стал бы давать Орде
дани, как не дают ее иные русские князья, землями коих завладел Ольгерд.
- Я бы разорил его город и заставил бы его платить! запальчиво крикнул Мамай,
стукнув детским маленьким кулачком себя по колену.
- Вестимо, ты мог бы это сделать, великий эмир. Только зачем тебе такое
беспокойство, ежели от меня ты и без войны получаешь все, что тебе положено?
- Если это так,- после небольшого молчания сказал Мамай, который почувствовал,
что доводы Дмитрия его обезоруживают,- ты мог бы приехать сюда. Я бы тебя
выслушал и рассудил дело иному. Но ты начал с того, что нарушил волю великого
хана!
То, что Мамай сказал "волю великого хана", а не "мою", сразу ободрило Дмитрия
Ивановича: было общеизвестно Мамай имеет обыкновение все свои неудачные действия
сваливать на хана, именем которого он правил. И в этом случае, как бы
отмежевываясь от хана, он тем самым готовил себе возможность пересмотреть вопрос
об ярлыке без ущерба для своего достоинства. Поняв это, Дмитрий, с видом
полнейшего простодушия, ответил:
- Да коли хочешь знать истину, великий эмир, так я в правде Тверского князя
сперва крепко усомнился. Нешто могу ему верить после того, как он мне на кресте
солгал? Нот и подумал я, что нет у него никакого ярлыка, да и быть не может,
поелику ярлык на великое княжение хан Магомет-Султан всего лить запрошлым годом
дал мне самому, и с той поры и дань, и выход платил я исправно и ни малой вины
за собою не знал. Но после, когда уж стало мне ведомо, что ярлык ему и вправду
даден, - тотчас выехал я сюда с повинной, полагаясь на мудрость твою и на то,
что сумеешь ты отвести от меня гнев великого хана и порадеть о справедливости.
- Ты мог не верить Тверскому князю,- хотя мне кажется, что он не больший лжец,
чем другие русские князья. Но ты должен был поверить ханскому ярлыку! -
назидательно, но почти спокойно сказал Мамай,
- Ежели бы князь Михаила, как подобало, приехал прямо в Москву и показал мне тот
ярлык, было бы иное дело,- возразил Дмитрий, к которому теперь возвратилась вся
его уверенность.- Но он поступил как разбойник: пришел в вотчину мою, к
Володимиру, и хотел сести там силой. Коли его володимирцы принять не схотели,
нешто моя в том вина? Я сам о случившемся узнал уже после того, как они загнали
его аж за тверской рубеж. А ханского ярлыка так наколи и не видел.
- Пусть так. Но потом тебя вызывал во Владимир ханский посол, чтобы прочитать
тебе ярлык. Ты же приехать не пожелал и посла принять отказался, - снова повысил
голос Мамай. - За много меньшие дерзости не столь еще давно с русских князей в
Орде снимали головы! Может быть, ты думаешь, что я побоюсь это сделать сегодня!
- Я этого не думаю, великий эмир, но я думаю другое: за такое дело надо бы снять
голову с ханского посла, а не с меня. Ежели он был послан ко мне, так и
надлежало ему самому приехать в Москву, а не звать меня к себе, куда ему любо.
Стало быть, это он не выполнил ханской воли, а не я! Нешто я обязан ехать ко
всякому, кто назовется послом, даже вовсе не видя его пайцзы и еще не зная -
верно ли он посол али, может, просто какой шутник? А пайцзы его я тако же николн
не видел, как и ханского ярлыка!
- Бисмаллах! Я вижу, что хан Магомет-Султан послал тебе глупца и ты
действительно не так виноват, как мне сказали.
- Я знал, что ты это сразу уразумеешь, эмир. Потому и приехал к тебе без боязни,
как к праведному судье.
- Чего же ты теперь хочешь?
- Хочу, пресветлый эмир, чтобы ты замолвил свое мудрое слово хану и присоветовал
бы ему вновь укрепить меня на великом княжинии. Так для него же будет много
спокойнее и лучше. А ежели надобно за ярлык что приплатить, так за тем дело не
станет.
Мамай задумался. Спрашивать о чем-либо "великого" хана, который был не более чем
игрушкой в его руках, он, разумеется, не собирался, а думал лишь о своей
собственной выгоде. В это утро он уже получил от Дмитрия богатые дары и за
возвращение ярлыка мог получить еще. Но в то же время ему не хотелось потерять и
те десять тысяч рублей, которые остался должен Тверской князь. Ведь теперь, если
великое княжение останется за Дмитрием, он этих денег платить, наверное, не
захочет и в том будет прав. Конечно, задержав его сына, можно эти десять тысяч
все-таки получить, но тогда все скажут, что он, Мамай, поступил как простой
разбойник и взял с Тверского князя не долг, а выкуп. Ронять до такой степени
свое достоинство Мамай не хотел, а потому, поразмыслив, сказал Дмитрию:
- Я могу уговорить хана, чтобы он оставил ярлык за тобой, если ты приплатишь еще
пять тысяч рублей. Но кроме того, ты должен выкупить у нас Тверского княжича,
которого его отец оставил в залог, за десять тысяч рублей. Ты этих денег ни
потеряешь потому, что можешь держать княжича у себя, пока князь Михаила его не
выкупит. Но мы, ежели возвратим ярлык тебе, с Тверским князем не хотим больше
иметь дела.
- Согласен! - сказал Дмитрий Иванович после короткого раздумья. Он сразу понял
истинное положение вещей и даже обрадовался возможности наказать Михаилу
Александровича за его происки: пусть теперь пропадут зря его десять тысяч,
которых он мог бы Мамаю и не заплатить!
- Сейчас и возьмешь княжича? - спросил Мамай. Сейчас и возьму, эмир. И чтобы
видел ты разницу Московским князем и Тверским, который, по малости достатков
своих, должен раздавать под деньги родных детей, - сей же час велю отсчитать
тебе пять тысяч рублей за ярлык и десять тысяч за тверского княжича!
Глава 45
Ставка Мамая в ту пору находилась верст на четыреста выше Сарая, на правом
берегу Волги, где стоял большой и оживленный татарский город Укек. В нем
временно, как здесь говорили,- покуда не будет очищен от мятежных ханов СарайБерке,-
проживал Магомет-Султан со своим гаремом; Мамай же,- отчасти по привычке
к походной жизни, а больше из присущей ему осторожности,- жил в юрте, за
городом, в становище особо преданного ему тумена. В полуверсте от его ставки,
также в шатрах, расположился лагерем великий князь Дмитрий Иванович, со своими
людьми.
В течение месяца, пока Дмитрий ожидал приема у Мамая и у хана, его приближенные,
из которых многие находились в Орде впервые, с любопытством присматривались к
окружающему и почти ежедневно наведывались в Укек. А в нем было на что поглядеть
и чему подивиться.
Город, насчитывавший несколько десятков тысяч жителей, был расположен на самом
берегу Волги, у подножия невысокой горы, по мере своего роста взбираясь все выше
на ее глинистые склоны. Внизу стояло много больших каменных зданий, красивых
мечетей и караван-сараев; на уступах горы лепились глинобитные домики поменьше,
по только самые невзрачные и жалкие лачуги были, казалось, достаточно легки и
проворны, чтобы вскарабкаться почти до самой ее вершины.
С тех пор как в Орде пошли нескончаемые усобицы и Сарай стал подвергаться частым
разграблениям, множество искусных умельцев и простых ремесленников начало
переселяться оттуда в Укек, способствуя росту и процветанию города. Но богател
он, главным образом, своей торговлей. Это был первый татарский рынок на водном
пути, по которому шли из Булгар и из северных областей Руси всевозможные товары,
предназначенные для продажи на юге: меха, кожи, шерсть, кузнечные в шорные
изделия, мед, воск, а также моржовая и мамонтовая кость, а главное - соль с
Урала.
*Этот город, упоминаемый в русская летописях под именем Содома, находился на
девять верст выше нынешнего Саратова. В конце XIV в. он был до основания
разрушав Тамерланом, а сейчас на его месте находятся села Увек и Ивановское.
Археологи находят здесь много интересных вещей, свидетельствующих о том, что
Укек был крупным промышленным и ремесленным центром.
**В северных областях России, а в особенности в Сибири, и до наших дней находят
большое количество мамонтовых бивней, которые ранее служила ценным предметом
торговли. Вполне заменяя слоновую кость, и стоили гораздо дешевле последней.
В обратном направлении двигались по Волге ткани, оружие, хлеб, вино, ковры и
драгоценная утварь. Многие иноземные купцы, прежде совершавшие все торговые
сделки в Сарае, теперь приезжали со своими товарами в Укек, чтобы здесь с
большей выгодой поменять их болгарским купцам на собольи и горностаевые меха.
Кроме того, и сам Укек славился своими резчиками но кости, искуснейшими
гончарами, а в особенности - мастерами по выделке кожаных татарских доспехов,
имевших широкий спрос во всей Орде.
В силу всего этого город жил напряженной деловой жизнью, и рыночные площади его
всегда были полны всевозможных товаров, иной раз и вовсе не виданных на Руси, а
потому люди князя Дмитрия Ивановича не упускали случая потолкаться по этим
базарам, поглядеть, а то и закупить, что приглянется.
Однажды, в день большого торга, боярин Иван Васильевич Вельяминов, который тоже
находился в свите великого князя, прохаживаясь в сопровождении нескольких слуг
по рыночной площади города, был остановлен диковинным зрелищем: на плотно
утоптанной земле, под стеной караван-сарая, сидел, поджав под себя ноги,
изможденный старик с очень темным высохшим лицом и желтовато-серой бородой,-
точно под цвет его заношенного халата. Старик, приложив к губам коротенькую
камышовую дудку, наигрывал что-то жалостливое, а прямо перед ним, в середине
большого круга, образованного толпой зевак, стояла на хвосте, покачиваясь из
стороны в сторону, большая черная змея, с головою, раздутой как пузырь.
Вельяминов глядел на это довольно долго, так что даже начало клонить ко сну, и
он сам, подобно той ученой змее, начал легонько покачиваться туда-сюда. Но тут
старик, панно оборвав жалостливую мелодию, задудел что-то веселое и змея, тотчас
приподняв голову-пузырь, начала приплясывать на хвосте, ровно бы
приноравливалась. Малое время спустя, заметив, что и сам он притопывает ногами в
лад музыке, боярин с досадою отвел глаза в строну и, чтобы прогнать наваждение,
оглянул лица стоявших вокруг людей. Одно из них, красное и широкое, как лопата
показалось ему знакомым, но Иван Васильевич не успел вспомнить, где его видел,
так как внимание его снова привлекли действия темнолицего старика, который,
перестал играть, сунул дудку за пазуху и протянул вперед поросшую седым пухом
руку. Змея, голова которой сделалась теперь маленькой, как у обыкновенной
гадюки, тотчас полезла к нему в рукав и скрылась под халатом.
Ее хозяин, не торопясь и не обращав никакого внимания на собравшуюся вокруг
толпу, вытащил из-за спины небольшой горшочек с землей, воткнул туда какое-то
зернышко, полил водой из стоявшей рядом тыквенной баклаги и что-то забормотал,
легонько поводя сверху руками.
Не прошло и пяти минут, как земля в горшке зашевелилась, из нее выбился тонкий
бледно-зеленый побег, который на глазах стал расти и ветвиться, покрываясь
узкими, блестящими листьями. Изумленный Вельяминов незаметно подергал себя за
кончик уха,- но нет, он не спал и действительно видел все это наяву.
Диковинный кустик между тем вырос уже высотою в пол-аршина, и теперь на его
верхушке набрякала и топорщилась розовая почка, вдруг открывшаяся пышным красным
цветком. Боярин, в нос которому внезапно ударил сладкий, дурманящий запах, не
знал, что и думать, по самое удивительное все же ждало его впереди: старик
сорвал со стебля столь чудесно выращенный им цветок и, не переставая бормотать,
подбросил его вверх. Все задрали головы и остолбенели: цветок неподвижно повис в
воздухе, на высоте шести или семи аршин над землей.
Иван Васильевич не отрывал от него взора долго,- пока не заболела шея. Затем,
чтобы передохнуть, опустил голову и поглядел на землю. Тут уже не было ни
растения, ни горшка,- на его месте стояла деревянная плошка, в которую люди
кидали мелкие монеты, а старый колдун укладывал свое немудреное хозяйство в
торбу, явно собираясь уходить. Иван Васильевич снова посмотрел вверх, но цветка
там уже не увидел,- он исчез неведомо куда, а что не упал на землю, в том боярин
был готов поклясться Богом.
Зрители, поняв, что представление окончено, начали расходиться, восторженно
цокая языками и громко обсуждал виденное. Только лишь краснорожий, ранее
замеченный Вельяминовым, широко расставив ноги и запрокинув бороду, рыжую, как
лисий хвост, продолжал шарить глазами по небу, отыскивая, куда улетел цветок.
Наконец, ничего не обнаружив в безоблачной небесной синеве, он опустил голову,
восхищенно крякнул и шагнул вперед, видимо намереваясь продолжать путь,
прерванный интересным зрелищем. Но едва он сделал второй шаг, как стоявший тут
же высокий татарин неожиданно толкнул его в грудь, отпихнув на прежнее место.
- Ты что, сдурел, шайтан долговязый? - крикнул рыжебородый, казалось не столько
рассерженный, и удивленный выходкой татарина,-А ну, дай дорогу, не то сейчас
полетишь в небо, как тот цветок!
- Закон запрещает тебе выйти из круга,- спокойно ответил татарин, передвигая на
живот ятаган, заткнутый за пояс и прежде находившийся на его спиной. - Погляди
вниз, тебя очертил мой господин, Касим-аль-Авах. И если ты перешагнешь черту,
мне велено тут же убить тебя.
Рыжий быстро нагнул голову, и лицо его внезапно побелело. Он находился в центре
круга, поперечником в сажень, выведенного на земле толстой меловой чертой.
- Матерь Божья! Ну, теперь пропал! - простонал рыжий, убедившись, что очерченная
вокруг него белая линия плотно замкнута. Ноги его подкосились, он в изнеможении
сел на землю, охватив голову руками, и замер, будто окаменев.
В этом коротком разговоре только последние слова рыжебородого были сказаны порусски,
но Вельяминов знал татарский язык и отлично понял суть всего
происшедшего: в Орде исстари существовал закон,- хотя многими и позабытый, но
еще сохранявший силу,- согласно которому неисправный должник, если заимодавцу
удавалось очертить его кругом, обязан был оставаться в этому кругу, доколе не
поладит с заимодавцем. В противном случае последний получал право обратить его в
рабство, а за попытку выйти из круга - убить.
Из толпы между тем выступил невысокий толстый человек, в чалме и в полосатом
халате, и подошел к самому кругу. Его лоснящееся лицо, отороченное черной,
холеной бородкой, выражало злорадство и презрение.
- Ну, что теперь скажешь, сын верблюда и гиены? - обращаясь к сидевшему на земле
пленнику.- Будешь платить или хочешь, чтобы я продал тебя в Кафу, на галеры?
Рыжый поднял голову и с тоской посмотрел на говорившего.
- Смилуйся, почтенный Касим-ата,- проникновенно произнес он,- Пожди еще малость!
Вот завершу одно дело, тогда все тебе отдам сполна и еще полстолька. Богом
клянусь! Но для этого беспременно мне надобно быть на воле!
*Кафа - нынешняя Феодосия. Эта древняя греческая колония в Крыму, в середине
XIII в. захвачена генуэзцами н пробыла под их властью 250 лет, после чего
перешла к туркам.
- Что значит клятва человека, который закопал в землю свою совесть? Все это я
уже слыхал от тебя не один раз. Но теперь ты в моей власти, и время лживых
обещаний для тебя прошло. Плати или будешь продан!
- Да ты сам помысли: нешто за меня выручишь, сколько я тебе задолжал? А оставишь
меня на воле,- не только свое получишь, а еще и наживешь немало!
- Ты лжешь, и если я с тебя что-нибудь получу, то не раньше, чем хвост моего
верблюда дорастет до земли! Пусть фряги дадут за тебя только половину того, что
ты мне должен, и я скажу, что сделал хорошее дело. А когда я буду вспоминать о
второй половине, мне послужит утешением то, что на галерах ты получишь в десять
раз больше плетей, чем я потерял дирхемов!
- Смилуйся, почтенный Касим-ата! Ведь сам знаешь, как мне не потрафило. Потерпи
еще маленько! Я обернусь!
- Ты не обернешься потому, что тебе больше никто не верит, и ни один глупец не
даст тебе в долг товаров. Ведь ты даже собаке своей задолжал кусок мяса!
- Пожди хоть до осени, Касим-ата, не губи! Ведь беда со всяким может
приключиться!
- Если беда пришла к тебе, то у меня нет охоты показывать ей ворота своего дома.
В последний раз спрашиваю: будешь платить?
- Вестимо, заплачу! Ты только теперь отпусти меня, дабы я мог...
- Не истощай моего терпения, презренный обманщик! Сейчас, когда я заключил тебя
в круг, ты больше от меня не уйдешь! Но мои люди могут сходить за деньгами, куда
ты укажешь, или отвести тебя в ставку русского великого князя. Если в своей
стране ты и вправду такой важный купец, как говоришь,- он за тебя заплатит.
- Не заплатит за меня этот князь,- сокрушенно промолвил рыжий.
- Почему не заплатит?
- Во вражде мы с ним.
- А, понимаю: ты и его успел обмануть! Ну, если так, пеняй на себя. Эй, люди!
Надеть на него ошейник!
*Ошейник, на котором было выгравировано имя хозяина раба, служил знак он
рабства.
Слуги Касим-аль-Аваха кинулись было исполнять приказ своего господина, но тут
Вельяминов, сразу насторожившийся при последних словах пленника, неожиданно для
всех выступил вперед.
- Сколько тебе должен этот человек? - спросил он у Касима.
- Две тысячи серебряных дирхемов,- почтительно ответил купец, сразу оценив по
достоинству барскую внешность и богатый наряд незнакомца.
- Добро. А фрягам ты его хотел продать за половину того?
- Мне бы, наверное, заплатили больше половины, благородный господин,- промолвил
Касим, смекнувший, куда клонится дело. - Этот урус еще не стар и силен, как
медведь, в Кафе на таких всегда есть великий спрос...
- Ну, так вот, почтенный, мне тут долго разговаривать недосуг: раз ты сам сказал
половину,- тысячу дирхемов за него даю, и ни единого больше! Ежели согласен,-
получай деньги, а нет,- вези своего медведя в Кафу или куда тебе любо.
- Тысячи мало. Меньше чем за полторы не отдам.
- Ну, тогда бывай здоров! Он мне и за тысячу не надобен. То я сказал лишь для
того, чтобы поглядеть - сам-то ты как свое слово держишь? И теперь вижу, каков
ты есть: другого за обман коришь, а и сам не лучше,- промолвил Вельяминов и с
достоинством зашагал дальше. Но не отошел он и десяти шагов, как Касим закричал:
- Остановись, сиятельный господин! Я согласен!
- Ну, то-то же,- сказал Иван Васильевич и добавил, уже по-русски, обращаясь к
своему дворецкому: - Заплати, Степка, татарину тысячу дирхемов, а этого человека
возьми к себе, ежели он голоден,- накорми, а вечером, как стемнеет, приведешь
его в мой шатер.
Не знаю, как и благодарить твою милость, батюшка боярин,- низко кланяясь,
говорил рыжебородый, когда несколько часов спустяя его ввели в богато убранный
шатер Ивана Вельяминова.- Не ведаю я, почто ты меня купил, однако почитаю за
истинное счастье быть хош бы холопом у своего русского господина, заместо того
чтобы гнуть хрип на каторге, под фряжскими плетьми.
- Как звать тебя и откуда родом? - спросил Иван Васильевич, сидя на постели,
покрытой собольей полостью, и пристально разглядывая свою живую покупку.
- Некомат я, сурожанян, батюшка. И скажу не хвалясь: род ной знатен своею
торговлею еще с тех времен, когда наш Сурож был под Тмутараканью. Я и досе храню
серебряный ковш, даренный пращуру моему Парамону самим Князем великим Олегом
Святославичем.
- Как же ты до того дошел, что какой-то поганый нехристь ныне продает тебя на
базаре, ровно вола?
- Эх, боярин, не иначе как по судьбине моей пьяный черт бороной прошел! Началось
с того, что пограбили меня фряги, когда, назад тому шесть годов, повоевали они
наш Сурож. Ну, немало все же у меня осталось, и спустя год нагрузил я три
больших будары всяким товаром и поплыл с ними в Трапизону, думая там хорошо
расторговаться. Ан и тут ждало меня лихо: уже возле самого грецкого берега
потопила нас буря,- сам едва спасся! Воротился в Сурож, соскреб какие были
остатки, повез на Русь, только и там мне не потрафило. С той поры торговал
помалу в Орде, и все шло ладно, да ведь эдакая безделюжина не по мне,- я обвык
вершить большие дела. И вот нонешней весною попутал меня бес: набрал я в долг
всяких товаров у тутошних купцов и повез в Булгар. Там хорошо их распродал и
закупил на всю выручку пушнины. Плыву в обрат и думаю: ну, теперь сызнова стал
на ноги! Только, видать, беду не водою, ни сушею не объедешь: отколь ни
возьмись, наскочили в пути новгородские ушкуйники, и вот, я опять ни с чем... А
купцам, у которых я взял товары, нужды до того нет,- плати, да и только!
*Нынешний Судак. Это бывшая греческая колония Сугдея, возникшая в III v. на
побережье Крыма, позже завоеван славянами и превратившаяся в русский Сурожок.
Его торговое значение, особенно в областях, прилегающих к Азовскому морю, было
настолько велико, что само море это получило название Сурожского. В X-XII в.
этот город входил в состав Тмутараканского княжества, потом был захвачен
половцам и, а в 1365 г.- генуэзцами, которые назвали его Сольдаей. Сто десять
лет спустя его завоевали турки. В дальнейшем, под властью крымских ханов, Сурож
захирел, утратил всякое торговое значение и России достался в виде развалин.
Тмутараканское княжество, или Тмутараканская Русь,- столицей которого был город
Тмутаракань, находившийся на Таманском полуострове, напротив Керчи,- охватывала
Северный Кавказ и восточную половину Крыма. Существовала уже в IX в., а может
быть, и раньше. В XI в. вошла в состав великого княжества Черниговского, и в
двенадцатом была захвачена половцами.
*** Князь Олег Святославич Черниговский, умерший в 1115 г.,- внук Ярослава
Мудрого,- создатель великого княжества Черниговского, к которому он присоединил
Рязанско-Муромскую
...Закладка в соц.сетях
