Жанр: История
Русь и орда 2
... покорно подалась вперед и прильнула
лицом к его лицу. Оно уже не пылало таким пугающим жаром, как прежде.
- Желанная моя,- услышала она тихий голос,- небесный цветок из садов Гюллистана!
Значит, любишь?
Она не ответила, только крепче прижалась к нему щекой. На несколько минут они
застыли в радостно-щемящей неподвижности.
- Но как же мы будем? - вдруг заволновался он.- Ведь я не лгал тебе: я и вправду
татарин...
Ирина с беспокойством подняла голову: она подумала, что он снова впал в
беспамятство, и лишь дивным ей показать, что глаза его глядели на нее умно и
пытливо, ожидая ответа.
- Мне все одно, кем бы ни был ты, соколик мой, только бы жив остался и скорее
поправился,- промолвила она, в промежутках между словами целуя его лицо и
глаза.- Все образуется, а теперь отдохни, не тревожь души понапрасну...
- Нет, прежде я хочу тебе все сказать... Я сын князя вашего, Василея Пантелеича...
Теперь Ирина совсем испугалась: так и есть, у больного вновь начался горячечный
бред! Ведь ему и говорить-то еще нельзя, а она...
- Хорошо, хорошо, родненький,- отстраняясь от него, быстро заговорила она.-
Месяц ты мой ясный, вестимо, ты князь наш и татарин, так я о тебе всегда и
понимала!... Ты только сейчас поспи, наберись сил, а завтра обо всем потолкуем!
Спи, солнышко, Господь с тобою, а я пойду...
Проводив ее счастливой улыбкой, Карач-мурза закрыл глаза и почти тотчас заснул
глубоким и здоровым сном, который продолжался более суток. Это был перелом в его
болезни, и с того часа здоровье его и силы начали быстро восстанавливаться.
*Гюллистан - легендарная страна цветов, не раз воспетая древними
среднеазиатскими поэтами.
Глава 30
Четвертый день уже тройка неказистых лошадок тащит лесными дорогами старый
возок, с сидящей в нем одинокой женщиной. Ссутулился, дремлет на облучке холопвозница,
забаюкала его летняя марь,- невмочь даже прикрикнуть на лошадей...
Набегает, стелется знакомый путь. Все одно и то же: ползут мимо лохматые зеленые
стены, то щедро обрызганные солнцем, то темные и смурые, как осенние тучи;
нависают над дорогой цепкие лапы елей, будто хотят выхватить путника из возка и
навсегда укрыть его от людей и от солнца в черной своей гущине; пролепечет чтото
вдогонку печальная осина,- хотя ветра и нет, а всегда, будто в предсмертном
страхе, тихо трепещет ее листва; темными громадами толпятся по обочинам
неохватные стволы сосен, да кое-где, словно напуганная девушка, выбежит из чащи
березка и встанет у самой дороги, будто молит проезжего защитить ее от злых
лесных великанов...
Все одно и то же, родное и грустное... Заросла лесами святая Русь, нет им ни
конца, ни краю! Но вот расступилась слева древесная рать, потеснилась,- дала
место гречишному полю; за ним - золотое жниво убранной ржи, а там снова лес и
под ним деревенька. Это Байково. Еще верст десять и дома! Сын уже давно ускакал
вперед,- скучно ему плестись рядом с возком,- теперь уж, поди, в Кашаевке.
Зашевелился и возница, обругал нерадивую пристяжную, вытянул ее кнутом. Тоскливо
на сердце у Анны Матвеевны. Вот похоронила отца, мать тоже совсем плоха, а там,
глядишь, и ее черед... Да не больно и жалко: жизнь прожита и не так она сложи
лась, как душа ждала. Истинного-то счастья был короткий миг, а слез сколько!
Откинувшись на спинку повозки и закрыв глаза, она унеслась мыслями в далекое
прошлое, стараясь воскресить его в памяти год за годом. Семнадцати лет выдали
родители синеглазую певунью Аннушку за боярского сына Данилу Катаева,
годившегося ей в отцы. Не любила его Аннушка,- до венца всего раз-то и видела.
Но добр и ласков оказался Данила,- только было начала привыкать к нему, как
сникла навеки его удалая головушка под татарскими саблями... А потом пришел он, ее
светлый княжич, и словно бы солнце немеркнущее зажег над серою равниной ее
вдовьей жизни. Счастье пришло такое, что, казалось, его не вместить, но и тогда
уже чуяло Аннушкино сердце, что недолгим будет оно. Не бывать серой утице женою
гордого лебедя...
Минул год, княжич стал государем-князем, подыскали ему невесту-княжну. Но не
спешил он со сватовством,- крепко любил свою Аннушку! И кто знает, как бы
дальше-то все сложилось, ежели бы не грянул внезапно гром: все потерял князь
Василей злою волею татарского хана, только и успел прискакать проститься, прежде
чем бежать в чужие края... В тот день догорело Аннушкино счастье в пламени его
последних ласк.
Уехал любимый и как в воду канул, так и не узнал никогда, что оставил здесь
дочь... Если бы не это, едва ли она, Аннушка, долго бы прожила,- одолела бы ее
злая тоска. Но, понявши, что скоро станет матерью, вновь обрела она волю к
жизни, и когда девять месяцев спустя родилась Ирина,- в и как бы воскрес для нее
навеки потерянный образ князя Василия.
Потекли дни, полные тихой грустью и радостями материнства. Аннушка никуда не
показывалась, и о рождении дочки за пределами уединенной лесной усадьбы не знал
никто. О том, что будет дальше, она боялась думать, но втайне надеялась, что
возвратится либо подаст о себе весть Василий Пантелеевич,- тогда все и решится,
а пока лишь надобно, чтобы случившееся не стало достоянием людской молвы. Но
минуло еще два года, а желанных вестей все не было. Стали уже кругом
поговаривать, что сгиб, должно быть, князь
Василий на чужбине, только не верила Аннушка этим слухам. И не ошиблась: услыхав
однажды за воротами конский топот, выглянула она в оконце и света невзвидела: у
крыльца слезал с коня княжий стремянный Никита Толбугин, вместе с ним уехавший.
Хотела Аннушка выбежать навстречу, да ноги сделались такие, ровно бы кто из них
кости вынул... Что-то сейчас она услышит?
Никита вошел, помолился на образа и, едва глянул вниз, сразу увидел игравшую на
полу двухлетнюю Аришу. Хоть и была девочка светленькой, но лицом походила на
отца, и Никита без слов все понял. Да от него и скрываться-то не было нужды,-
все равно что брат!
Обсказав Аннушке вкоротке, что жив-здоров князь Василий и что ныне гостюет он за
Каменным Поясом у белоордынского хана, который их принял ласково,- примолк
Никита. Все поглядывал на Аришу и, видать, думал - как лучше сказать то, что еще
не было сказано. Наконец решился:
- Вот что, Анна Матвеевна... Знаю, причиню тебе боль, но правду ты знать должна,
особливо теперь,- сказал он, кивнув головой в сторону девочки.- Оженился Василей
Пантелеевич.
- На ком же? - не сразу пролепетала Аннушка, едва удерживая слезы. Всегда знала
она, что этим и должно кончиться, но все же удар был жесток. Никита это понял и,
чтобы смягчить его, почел возможным даже слегка покривить душой, чего в ином
случае никогда бы себе не позволил.
- На ордынской царевне, на братаничне великого хана Мубарека, государя Белой
Орды. Тут, видишь, не столько любовь, сколько надобность. Сама разумеешь, сколь
важно ему было породниться с татарскими ханами, дабы воротить свое княжение. И
сейчас он на это крепко надеется. Вестимо, коли знал бы он про нее,- снова
кивнул Никита на Аришу,- может, и по-иному бы поступил. Но кто мог знать-то? А
теперь уже дело сделано и в обрат не повернешь, ежели и захотел бы. И дивное
дело: Аннушке сразу стало легче. Хоть и потерян был для нее князь Василий, а
мысль, что женился он на другой не по влечению сердца, а по горькой нужде,
примиряла ее со случившимся. Она нашла в себе силы довольно спокойно расспросить
Никиту обо всем, что было с ними после отъезда из Карачева, и они беседовали
более часу. Наконец гость сказал, что ему пора, но, прежде чем уехать, он
спросил:
*Братанична - племянница, дочь брата. Но так же называли и дочь племянника.
- Ну, а ты, Анна Матвеевна, что мыслишь дальше-то делать?
- Не знаю, Никита Гаврилович,- с тоской ответила Аннушка.- Что же делать-то
остается? Буду доживать свой вдовий век...
- Это ты зря. Теперь ты не о себе, а вот о ней должна думать,- промолвил Никита,
целуя девочку, давно уже сидевшую у него на коленях.- Нешто возможно обречь ее
на людское злословие? Да и ей самой, коли уж так все сложилось, лучше бы не
знать, кто ее настоящий отец... Надобно тебе выйти замуж.
- Что ты, Никита Гаврилович, нешто я теперь смогу...
- Коли любишь ее, так сможешь,- строго сказал Никита.- Перемоги себя, для нее
это сделай! Ужели попустишь, чтобы дочь князя Василея люди называли байстрючкой
?
- Ой, Господи! - со стоном вырвалось у Аннушки.
- Вот о том я и говорю. И помыслить такого нельзя. А выйдешь замуж, и дело
крыто.
- Да кто меня возьмет-то теперь?
- Возьмут, только захоти. Ты еще вон какая красавица! И знаю я хорошего
человека, который издавна по тебе томился, только, вестимо, не казал виду, ибо
не хотел встревать промеж тобою и князем. Теперь я ему шепну, будто ненароком,
что оженился Василей Пантелеевич на другой, и голову готов положить на плаху,
коли он к тебе вскорости не посватается. И ты согласись. Еще раз говорю,-
человек он достойный и тебя ничем не попрекнет, а ей будет добрым отцом, ибо
любит князя Василея, как и мы с тобой его любим.
- А Василей Пантелеич...- начала было Аннушка, но слезы помешали ей говорить.
- Василею Пантелеичу, я покуда ни о чем не скажу, окромя того, что жива ты и
здорова.- поняв ее, промолвил Никита, - Зачем понапрасну душу ему бередить,- ему
и так несладко... Ну, прощай, Анна Матвеевна, да хранит тебя и дочь твою Господь,
и ежели будет на то Его святая воля,- еще свидимся.
С тем Никита уехал, а вскорости и впрямь наведался к Аннушке сын боярский
Михаила Софонов, которого она и прежде знала, ибо водил он приятельство с ее
покойным мужем, хотя и был лет на десять его моложе. Не прошло и трех месяцев,
как они поженились, и Ирина выросла в полной уверенности, как и все вокруг, что
она родная дочь Михаилы Андреевича.
*Байстрючка - незаконнорожденная.
Спустя час после приезда домой, сидя за трапезой в кругу семьи, Аннушка
выслушивала здешние новости и делилась своими. Любящий взгляд ее то и дело
останавливался на лице Ирины,- сразу заметил в нем перемену: расцвело оно какойто
новой красой и будто все изнутри светилось. Рада возвращению матери? И рада,
вестимо, да это не то... Ужели приезжий боярин?
- Что же, значит, ныне пошел на поправку наш нечаянный гость? - спросила она,
ибо разговор шел как раз о Карач-мурзе.
- Слава Христу и Пресвятой Богородице, теперь поправится,- радостно откликнулась
Ирина.- Вчерась впервые меня признал и с той самой поры все спит, а горячки
ровно бы и не бывало!
- А что, молод боярин-то?
- Годов, должно, двадцать пять - двадцать шесть, маменька.
- Не только молод боярин,- сказал Павел, дурашливо покосившись на сестру,- но и
так собою пригож, что, будь я девкой либо молодой вдовой, присох бы к нему
навеки!
- Уймись, непутевый! - огрызнулась Ирина, густо покраснев.
"Так и есть,- подумала Аннушка, не спускавшая с дочери глаз в продолжение этого
разговора.- Эх, лихая беда в такие-то годы вдовою остаться. И душа, и плоть
своего небось просят!..."
- Вот оно как,- промолвила она вслух.- Ну, что ж, Аришенька, пойдем поглядим на
хворого. Теперь и я пособлю тебе за ним ходить.
Встав из- за стола и помолившись, они в обнимку дошли до горницы раненого и,
тихонько отворив дверь, приблизились к постели.
Карач- мурза спокойно спал, глаза его были закрыты, лицо за время болезни
обросло темной бородкой. Едва взглянув на него, Аннушка почувствовала, что
тугая, горячая волна хлестнула ее по сердцу и валит с ног: перед нею лежал князь
Василий, точно такой, каким видела она его в последний раз, двадцать девять лет
тому назад!
"Господи, что это? Чудо или наваждение?" - успела подумать она, теряя сознание и
падая на руки смертельно перепуганной Ирины.
Маменька, светик, ну и напугала же ты меня, говорила Ирина, когда Аннушка,
уложенная на лавку в соседней горнице, ее стараниями пришла наконец в себя.- И
чего это тебе вдруг примерещилось?
- Примерещилось? Нет, ништо...- слабым голосом ответила Аннушка, начиная
припоминать случившееся.- Сама не знаю... Сердце зашлось, должно, растрясло меня в
дороге...
- Пошто же ты сомлела в тот самый миг, когда на Ивана Васильевича глянула? Ровно
бы его испугалась!
- На Ивана Васильевича? Ах, да... боярин-то наш. Так он, говоришь, Васильевич?
- Ну, да, нешто я тебе прежде не сказала? Иван Васильевич. Али ты его уже где
встречала?
- Погоди, доченька, ничего покуда не спрашивай... Муторно у меня в голове. Дай в
разум-то войти.
- Испей вот еще водицы, родная,- протянула ей ковшик Ирина.
- Теплая вода,- промолвила Аннушка, отхлебнув глоток.- Ты бы мне кваску
холодного принесла из погреба.
- Сейчас, маменька! А ты покуда закрой глазки и полежи тихо, ни о чем не думай!
Едва затихли шаги Ирины, Аннушка была уже у двери в смежную горницу. Может, и
впрямь померещилось? Надо было непременно взглянуть на приезжего боярина еще
раз.
С трепетом в душе, тихонько отворив дверь, она сделала два бесшумных шага вперед
и снова едва не лишилась чувств: на постели лежал человек, похожий на князя
Василия, как капля воды бывает похожа на другую каплю. Если бы с той поры не
минуло почти три десятилетия, она поклялась бы, что это он! Но этот совсем
молод... Васильевич? Господи, ужели такое возможно? А почему бы нет? Ведь он был
женат!...
Не в силах отогнать нахлынувших видений прошлого, Аннушка стояла как
зачарованная, не отрывая взгляда от дорогого лица. Только раздавшиеся за спиной
шаги и тихое восклицание Ирины возвратили ее мысли к действительности. Выйдя из
комнаты больного и плотно притворив за собою дверь, она опустилась на лавку и с
минуту сидела в задумчивости. Потом подняла глаза на дочь и промолвила:
- Ну, Ирина, теперь сказывай все, как на духу, ничего не тая.
- Да о чем сказывать-то, маменька? - спросила Ирина, стоявшая посреди горницы, с
удивлением глядя на мать.
- Расскажи все, с самых начал: как заявился сюда боярин, что о себе поведал и
далее, день за днем, слово за словом, все, что было у вас говорено.
- Да ведь мы же тебе даве все обсказали! Ну, коли желаешь, повторю: приехал,
значит, боярин ввечеру, попросился ночевать,- конь у него охромел в дороге...
Сказал, что едет из Москвы в Карачев, а звать его Иваном Васильевичем Снежиным.
Потом стали вечерять, и батюшка уговорил его пожить у нас, доколе не завершит
делов своих в городе...
- А не сказал он, какие у него тут дела?
- Говорил, что надобно ему повидать князя Святослава Титовича, да еще кой-кого в
Карачеве, а после ехать в Звенигород.
- А за трапезой у вас о чем был разговор?
- О разном... Родитель много ему рассказывал о князе нашем покойном, Василее
Пантелеевиче, и о всех тех делах.
- И что же, боярин с охотою о том слушал?
- Вестимо, с охотой, матушка! Еще и сам его все выспрашивал.
- Добро... А наутро что он стал делать?
- Наутро? За раннею трапезой спросил он, жив ли Семен Никитич Алтухов, и,
узнавши, что жив, тотчас поехал к нему. Воротился к вечеру.
- Али он и прежде знавал Алтухова?
- Того не ведаю, маменька, он ничего не говорил.
- Сколько же дней он тут прожил, до того как его сохатый боднул?
- Дней семь либо восемь, уж, не помню точно.
- И что делал во все те дни?
- Да ничего, маменька! Раза два-три выезжал в город, а то с нами время коротал.
- И тебе с ним часто доводилось беседовать?
- Да, почитай, каждый день.
- Наедине?
- Бывало и наедине,- помедлив, ответила Ирина и порозовела, что не укрылось от
пытливого взора матери.
- И он о себе либо о своей жизни ничего тебе особо не говорил?
- Ничего, матушка!
- Припомни добро. Может, не прямо, а каким обиняком обмолвился он о родителях
своих либо о себе самом?
- Нет, вроде и обиняком не говорил... Уже после, в горячке, плел он, правда,
всякую диковину... Ну, да ведь в беспамятстве человек чего только не скажет!
- А что он говорил в беспамятстве?
- Да всякую гиль... То возомнил себя татарином, а то вдруг сыном князя Василея
Пантелеича. Аллаха тоже поминал... Все ехать куда-то рвался... Я уж всего и не
упомню!
- Так... Ну, теперь слушай, Ирина,- помолчав, продолжала Аннушка, и голос ее стал
суров: - Сказывай, как перед Богом: что промеж им и тобою было?
- Христос с тобой, матушка! Что же быть-то могло?
- О чем вы с ним наедине беседовали?
- Да о всяком... Нешто теперь все припомнишь!
- Был у вас о любви разговор?
- Да что ты, матушка, ровно на дыбе меня пытаешь? - рассердилась наконец Ирина.-
Что я, девка на выданье либо черница? Уже и говорить с человеком нельзя!
- Ирина! Ты его полюбила!
- А хотя бы и полюбила! Кому от того худо?
- Безумная! Ты понимаешь ли, что говоришь?! Ведь ежели промеж вас что было,-
тебе теперь только одна дорога: в монастырь! Да и то не знаю, простит ли
Господь!
- Царица небесная! - испугалась Ирина, думая, что мать теряет рассудок.- Это за
то, что женат-то Иван Васильевич? Почитай, в монастырях и местов бы таким не
хватило! Да и не было у нас с ним ничегошеньки, Богом тебе клянусь!
Но Аннушку это не удовлетворило. Расстегнув ворот летника, она сняла с себя
золотой нательный крестик и протянула его Ирине:
- Целуй на том крест! На кресте поклянись, что ничего, опричь разговоров, промеж
вами не было!
Ирина медлила, но видя, что глаза матери наполняются ужасом, а лицо постепенно
белеет, она решилась:
- Целовала я его однажды... в тот миг, когда увидела, что Господь от него смерть
отвел. Да едва ли он это и помнит... А больше ничего не было, в том спасением души
моей клянусь и святой крест целую!
- Слава Христу и Пресвятой Деве,- с облегчением выдалось у Аннушки. - Не
попустил, значит, Господь... Ну, теперь собирайся: поедешь погостить к сестре, в
Елец. Сей же час велю закладывать возок. А невдолге, когда можно будет, сама за
тобой приеду...
- Маменька, ужели же у тебя сердца нет? - с отчаяньем воскликнула Ирина.- За что
ты меня отсюда гонишь?
*Гиль - чепуха, чушь.
**Черница - монашка.
- Не гоню, ласточка моя, а так надобно, нежно промолвила Аннушка, обнимая
плачущую дочь.- Когда воротишься, я тебе все расскажу, а пока уезжай и верь, я
лишь доброго тебе желаю.
- А за ним кто же ходить-то будет? Ведь он еще как дитя беспомощный,- сквозь
рыдания вымолвила Ирина.
- О том не кручинься, донюшка! Я от него шагу не отойду, как мать ему буду,
доколе он вовсе не поправится!
- И я его больше не увижу?
- Увидишь, коли сама захочешь, когда узнаешь всю правду. Поклянусь тебе,-
никакой помехи в том чинить не стану! И сама скажу: люби его! Только сейчас ни о
чем не спрашивай, золотко, а поцелуй меня крепко-крепко... вот так! И собирайся в
путь.
Час спустя, полная недоумения, но несколько успокоенная последними словами
матери, Ирина уже катила, в сопровождении Павла, по дороге в Елец.
Карач- мурза проснулся, когда уже смеркалось. Прежде всего он почувствовал, что
лихорадка его оставила и что мысль работает ясно. Затем к этому присоединились
сознание того, что раны почти не болят, и чувство здорового, давно не
испытанного голода.
Несколько минут он пролежал неподвижно, наслаждаясь ощущениями возвратившейся
жизни, потом повернул голову и увидел сидевшую на обычном месте, неясную в
сумерках, женскую фигуру. Он разом припомнил все, что произошло накануне между
ним и Ириной, но ему казалось, что спал он совсем недолго, может быть, только
забылся на миг, и что разговор их ждет своего продолжения.
- Не уходи, радость души моей, прекраснейшее из творений Божьих,- с чувством
произнес он.- Зачем ты мне не веришь? Не думай, что моими устами говорит
болезнь: я вправду сын князя Василея Пантелеевича, клянусь тебе!
- Я верю тебе, Иван Васильевич, и знаю, что ты говоришь правду,- ответила
женщина, наклоняясь к нему, и Карач-мурзе показалось, что он снова бредит: этот
голос был ему незнаком и склонившееся над ним лицо не принадлежало Ирине, хотя и
имело с нею много сходства. Может быть, это и была Ирина, но внезапно
постаревшая на двадцать лет.
- Кто ты? - почти с ужасом спросил он.
- Я мать Ирины.
- Прости меня... ханум. Я не знал...
- Зови меня Анной Матвеевной. Я сегодня приехала и уже знаю все о тебе.
- Теперь, когда ты услышала то, что я сказал, думая, что рядом со мной сидит
другая женщина, ты и в самом деле знаешь все,- не сразу ответил Карач-мурза.
- Я знала и прежде, нежели ты сказал.
- Когда могла ты узнать?
- Я помню, каким был князь Василей Пантелеевич тридцать годов тому назад. И,
едва на тебя глянув, догадалась, что ты его сын. А остальное мне сказала Ирина.
- А где... Ирина?
- Она уехала.
- Как уехала? - заволновался Карач-мурза.- Куда уехала?
- К сестре своей, в город Елец.
- И она уехала сама, со мною даже не простившись?
- Нет, не сама... Я отослала ее.
- А, понимаю... Для тебя я поганый татарин! - возбужденно заговорил Карач-мурза.-
Но зачем я буду молчать перед тобой о том, что ты уже знаешь? Я люблю Ирину, и
она меня любит! Я приму веру своих отцов, вашу веру, и женюсь на ней, если
только ты не думаешь, что сын князя Карачев-ского и внук великого хана Белой
Орды плох для твоей дочери!
- Вестимо, я такого не думаю. Но ты не можешь жениться на ней, хотя бы и принял
православную веру.
- Почто так?
- Иван Васильевич! Светик ты мой ясный! Верь мне, я, как сына родного, тебя
люблю, и скоро ты узнаешь почему. И лишь доброго хочу и тебе, и Ирине,- у меня у
самой сердце кровью исходит! Но давай завтра о том побеседуем. Ныне ты слаб еще,
а то, что услышишь, тебя растревожит...
- Сегодня говори! Ведь это стократ хуже,- ожидать До завтра!
- Ну, хорошо, будь по-твоему... Ты не можешь жениться Ирине потому... что она сестра
твоя.
- Бисмаллах! Что говоришь ты, женщина? Ты смеешься надо мной!
- Не смеюсь... Она дочь родного отца твоего, князя Василия. А как это случилось,
слушай...
И Аннушка без утайки рассказала ему всю свою историю. Карач-мурза выслушал ее с
величайшим вниманием, не прерывая и не обнаруживая особого удивления. Будучи по
воспитанию ордынцем,- вопросы семейных отношений он, естественно, рассматривал с
точки зрения мусульманина, а потому все услышанное,- хотя и было для него
неожиданным,- легко укладывалось в рамки привычных представлений. И он не
понимал - что, собственно, так волнует Аннушку и почему она даже как будто
стыдится перед ним за свою былую близость с его отцом?
По обычаям Орды, любая женщина, даже рабыня, сделавшись матерью, тем самым
обращалась в законную жену отца своего ребенка, кем бы он ни был и совершенно
независимо от того - есть ли у него другие жены. Таким образом, узаконивалось и
положение новорожденного. И потому, в глазах Карач-мурзы, Аннушка являлась такою
же женой князя Василия, какою была его собственная мать, а Ирина - таким же
законным его ребенком, каким был и он сам. Да, она оказалась его сестрой, но
сестрой по отцу, а в Орде это было далеко не то же самое, что сестра со стороны
матери.
Татарские законы разрешали браки между людьми всех степеней родства, за
исключением трех: нельзя было жениться на своей матери, на своей дочери и на
сестре от общей матери. Но взять в жены мачеху, тетку, племянницу или сестру -
дочь своего отца от другой женщины, можно было совершенно свободно. Такие браки
даже поощрялись, ибо они сохраняли от разделения семью и ее имущество.
И в силу такого положения то, что в глазах Аннушки и всего христианского мира
являлось непреодолимым препятствием к его женитьбе на Ирине, самому Карач-мурзе
казалось только лишним к тому основанием. Но увидев, в какой ужас пришла Аннушка
при его попытке все это ей разъяснить,- он сокрушенно умолк, поняв, что Ирина,
как женщина, для него безнадежно потеряна, и прежде всего потому, что она сама,
конечно, смотрит на это так же, как и ее мать.
Когда Аннушка ушла, Карач-мурза долго лежал неподвижно и думал. Ему было
нестерпимо тяжело и досадно, что не все люди живут по одним и тем же законам,
что они, созданные одним и тем же Богом, толкуют Его волю по-разному, воздвигая
между собой множество ненужных, мешающих жить перегородок и окружая себя
условностями, которые делают их друг для друга чужими и "погаными"...
Но сквозь боль и горечь утраты, из глубины его души, уже созревающей для
восприятия христианства, постепенно рождалось и крепло сознание того, что в
области семьи и род ственных отношений русские обычаи возвышенней и правильней
татарских, а потому следует отнестись к ним с уважением и покориться судьбе.
И он покорился. Это оказалось не столь трудным, как сам он думал вначале, ибо
любовь его к Ирине не успела достаточно созреть и оформиться, и теперь, особенно
в ее отсутствие, она легко переплавлялась в братское чувство.
На следующее утро он коротко сказал Аннушке, что все ею говоренное и сделанное
накануне он считает правильным и что с этого дня будет думать об Ирине только
как о любимой сестре. И после этого каких-либо разговоров о ней старательно
избегал.
С Аннушкой, несмотря на то что она ухаживала за ним с заботливостью родной
матери, у него не сложилось простых и задушевных отношений, хотя оба этого
искренне хотели. Но необычность положения, заставившего их при первой же встрече
обнажить друг перед другом самые сокровенные тайники души, создавала неловкость
и натянутость, которую трудно было преодолеть! И Карач-мурзу явно тяготили
последние дни, проведенные им в усадьбе Софоновых.
После отъезда Ирины он пробыл в Кашаевке еще дней десять и едва почувствовал,
что в состоянии сесть на коня,- уехал, сердечно простившись с хозяевами.
Несколько месяцев спустя они имели случай убедиться, что он их не забыл:
однажды, под вечер, в открытые ворота усадьбы два татарина вогнали десяток
превосходных коней. Заслышав во дворе топот и крики, все семейство Софоновых в
полном изумлении высыпало на крыльцо, как раз в тот момент, когда возле него
спешивался Илья, стремянный боярина Снежина.
Поклонившись в пояс, он поведал, что господин его шлет сыну боярскому Михаиле
Андреевичу Софонову и всем домочадцам его низкий поклон, спрашивает о здоровье и
в память дружбы и оказанного ему здесь гостеприимства просит принять этих коней.
- Благодари боярина за памя
...Закладка в соц.сетях
