Жанр: История
Русь и орда 2
...года переселения пророка Магомета из
Мекки в Медину. Это событие произошло в 622 г. христианско эры, но так как в
основу мусульманского календаря положен лунный месяи более короткий, чем
солнечный,- мусульманское летосчисление за каждые 33 года на один год обгоняет
наше. Таким образом, 764 г. магометанской соответствует 1362-му нашей.
Вообще Ургенч навсегда остался для Карач-мурзы родным городом, с которым
связывались его лучшие воспоминания и где он имел больше всего друзей. Эта его
привязанность к Хорезму послужила поводом к тому, что в Орде он получил
полунасмешливое-полуласковое прозвище "Хорезмиец". По жене он приобрел право на
титул ходжи, настолько высоко почитавшийся в Средней Азии, что его охотно
присоединяли к своим именам даже царствующие ханы, а потому некоторые из
упоминающих о нем персидских и тюркских историков называют его Карач-ходжой .(
В некоторых персидских источниках это имя искажено в Кара-ходжу)
За те шесть лет, которые охватывают этот период жизни Карач-мурзы, превративший
его из юноши во взрослого человека и отца семейства, в мире произошло много
событий и перемен.
В 1360 году в Сыгнаке скоропостижно скончался великий хан Чимтай, передав
белоордынский престол своему старшему сыну Химтею. Это был пожилой уже человек,
по-видимому не обладавший качествами хорошего правителя, однако, так же как и
отец его, настроенный мирно в отношении Золотой Орды. Но не прошло и года, как
он умер, и на ханство вступил его брат Урус.
Новый великий хан был полной противоположностью своему отцу и старшему брату: он
с юных лет был известен как горячий сторонник решительной борьбы с Золотой Ордой
и подчинения ее белоордынским ханам. Едва приняв власть, он созвал в Сыгнаке
курултай, в течение двух недель устраивал пышные празднества и пиры, раздавая
щедрые подарки улусным ханам, эмирам и темникам, а затем объявил поход против
Золотой Орды.
Из всех участников курултая один только Мангышлакскии хан Туй-ходжа-оглан,
младший брат Уруса, высказался против этого похода и наотрез отказался в нем
участвовать. За это, по повелению Уруса, он был тут же схвачен, а несколько
позже,- когда это первое выступление против Золотой Орды окончилось неудачей,-
казнен по обвинению в измене.
Походом Урус-хана и тяжелым положением Золотой Орды не замедлили воспользоваться
в Ургенче: в том же 1362 году эмир Хуссейн Суфи объявил себя независимым
государем Хорезма и начал чеканить свою монету.
Девятнадцатилетний хан Тохтамыш, находившийся в начале этих событий в Сыгнаке,-
как только Туй-ходжа-оглан был схвачен, бежал в Мангышлак, где Урус-хан его пока
не трогал. Но положение его было непрочным и даже опасным: Урус понимал, что
племянник не простит ему смерти своего отца, и мог счесть за лучшее отделаться
от врага, покуда он не окреп.
Пришлось серьезно призадуматься над всем этим и Карач-мурзе. Он был тесно связан
с семьей казненного Мангышлак-ского хана, а потому возвращаться в Сыгнак и
служить Урус-хану не мог и не хотел. Но будучи татарским улусным князем, не мог
он также без конца оставаться в Хорезме, не принимая никакого участия в жизни
Орды и в происходящих событиях. А потому, когда в 1364 году его близкий
родственник Азиз-ходжа захватил Сарай-Берке и объявил себя великим ханом
Заволжской половины Золотой Орды,- Карач-мурза решил, что будет пока служить
ему.
Оставив семью в Ургенче, куда к этому времени приехала из Сыгнака и мать его,
Фейзула-ханум,- он отправился к себе в улус, несколько месяцев провел там,
наводя порядок и знакомясь со своими людьми, а затем, во главе тумена конницы,
явился в Сарай, предоставив себя и этот тумен в распоряжение хана Азиза.
Глава 22
О, стонати Русской земле, поминаючи прежнее время и прежних квязей! Нашего
старого Володимира нельзя было пригвоздити к горам киевским! Ныне же врозь веют
стяги русских квязей, несогласно их копья поют. Слово о полку Игореве
Когда по утренней зорьке из Фроловских ворот Кремля выехал, в сопровождении двух
слуг, статный молодой всадник, в ладно сидящем синем кафтане, со сверкающей
самоцветами саблей на боку и в низко надвинутой собольей шапке, -стоявшие у
ворот парные стражи, опершись на копья, долг провожали его удивленными глазами.
- Видал, Федька, боярина? - промолвил один из них, когда всадник, миновав
пустынную еще площадь торговые рядов, скрылся в одной из боковых улиц посада.
- Видал... Вроде бы не наш, а обличье будто знакомое.
- И мне гребтится... только как же это такое?... А может, то оборотень?
- Где тебе оборотень! Гляди, какая сила храмов-то Божь их округ!
- Ну, коли не оборотень, так не кто иной, как мурза татарский, ханов посол!
- Ахти, батюшки! И впрямь он! Пошто ж это он русским боярином-то вырядился?
- Вот то-то и оно! Как бы не воровство какое умыслил?
- Может, схватить его было надобно?
- Окстись! Ханского посла схватить! Он те хватит! Только и очухаешься, как за
хвостом его коня в Орду попехаешь.
- Оно так... А сотника все же упредить беспременно надоть.
- Вот и я мыслю. А ну, бяги!
Карач- мурза, ибо это и вправду был он, в первые часы чувствовал себя довольно
неуверенно в русском платье: ему все казалось, что встречные сразу узнают в нем
татарина. Но в этом он ошибался. Никому из тех, кто не знал его раньше, глядя на
него, и в ум бы не пришло усомниться в том, что он русский. Не отъехав от Москвы
и десятка верст, Карач-мурза это понял и сам, по тем лениво-равнодушным
взглядам, которыми его провожали в подмосковных селах.
Желая убедиться в том, что его не выдает и речь, он принялся расспрашивать
встречных о дороге, стараясь с наиболее словоохотливыми затянуть беседу. Вначале
все шло гладко, но вот раз, по привычке помянув Аллаха, он с досадой увидел, что
говоривший с ним пожилой крестьянин выкатил глаза от удивления, а потом,
пробормотав что-то невразумительное, поспешно зашагал прочь. Поняв, в чем
заключалась для него главная опасность, князь тут же мысленно повторил сто раз
слово "Бог" и положил себе делать это всякий раз, когда в беседе со спутниками с
языка его сорвется "Аллах".
Но тут будет уместно сказать несколько слов об этих спутниках. Ильяс - нукер
Карач-мурзы,- крупный мужчина лет тридцати, светловолосый и скуластый, как мы
уже знаем, был по рождению русским. Родители его были захвачены татарами при
усмирении Твери, лет сорок тому назад, и вместе со множеством других пленных
пригнаны в Сарай. Тут, при распределении добычи, оба они достались тысячнику
Субут-ходже, который, узнав, что отец Ильяса искусный оружейник, решил оставить
его у себя, а жену его, молодую, но некрасивую женщину, назначил на продажу,
вместе с другими рабынями. Но, услыхав это, оружейник повалился татарину в ноги.
- Не губи, батюшка, пресветлый князь! - взмолился он.- Оставь при мне женку!
Коли явишь такую милость, я тебе за нее втройне отработаю, а нет, вот те
Христос, все одно сбегу!
- Погляжу я, как ты сбежишь из ямы глубиной в десять аришей, да еще с бревном,
прикованным к ноге,- усмехнулся тысячник, когда ему перевели слова русского.
- Ну, а какой тебе прок меня в яме-то держать? Чай, я тебе на кузне надобен, а
не в яме! Пожалей, не продавай бабу, милостивый хан! Она тебе тожеть в хозяйстве
сгодится. Ты не гляди, что она с лица рябая, у ей руки золото!
Субут- ходжа был человек богатый и не злой. Посмеявшись и попугав еще немного
своего нового раба, он велел оставить ему жену и после об этом не пожалел: оба
оказались отменными работниками и людьми почтительными и покорными. Через три
года хозяин отпустил их на оброк, и они поселились, среди других пленных
умельцев, в ремесленном квартале города, где отец Ильяса жил и работал свободно,
ежегодно выплачивая Субут-ходже условленную сумму. Оружие в Орде шло хорошо, и
через десяток лет он уже был зажиточным человеком.
Приблизительно в это время родился Ильяс. Рабское состояние родителей, по
татарским законам, не распространялось на детей, и он был от рождения человеком
свободным. Его окрестили в одной из местных православных церквей, но при выборе
ему имени родители проявили мудрую предусмотрительность: пророк Илья столь же
высоко чтится у мусульман, как у православных. Таким образом, в семье и среди
русских он стал и навсегда остался Ильей, а для татар от рождения был Ильясом.
Подобно имени, с годами раздвоилось и его мироощущение. В семье он говорил порусски,
слышал бесконечные рассказы о матушке Святой Руси, понимал и разделял
тоску родителей по утраченной родине и сам ощущал себя русским. Но на улице,
встречаясь со своими сверстниками татарам, будучи постоянным участником их
детских забав, а позже и воинских упражнений, он попадал в мир преклонения перед
памятью "великого Чингиса" и его легендарных походов, сам
невольно проникаясь всей этой военной романтикой Орды! Тут уже он мыслил и
чувствовал как ордынец. В нем как бы сочетались два разных человека: русский
Илья и татарин Ильяс.
*Почти все библейские пророки и патриархи признаются и Коране Так, напр.,
магометанские Ибрагим - это Авраам, Моса - Моисей, Гарун - Аарон, Сулейман -
Соломон, Дауд - Давид, Юсуф - Иосиф, Якуб - Иаков, Нух - Ной и т. д. Великим
пророком, под именем Исы, считает Иисус Христос, Богородица, под именем Мариам,
почитается святой женщиной.
К работе ремесленника он никакой склонности не имел и, едва возмужав, решительно
избрал дорогу воина. Родителей его это, конечно, не обрадовало, но не слишком и
огорчило: воинское звание считалось в Орде почетным. Из русских, там родившихся,
многие избирали этот путь и достигали высоких постов. Все они были известны под
татарскими именами, и потому наша история сохранила о них очень мало сведений.
Но мы, например, знаем, что тысячник великого хана Тохты, убивший в сражении
мятежного хана Ногая, был по происхождению русским.
В тот год, когда Хорезм отложился от Орды, Ильяс служил в одном из находившихся
там золотоордынских туменов. Этот тумен почти сплошь состоял из хорезмийцев и
потому целиком перешел на сторону эмира Хуссейна Суфи, а те немногие татары,
которые пожелали возвратиться в Орду, были с миром отпущены.
Ильяс еще не решил, что делать, когда случай свел его с Карач-мурзой, который,
выслушав его историю, предложил ему остаться у него нукером. Узнав, что Карачмурза
сын русского князя, Ильяс пошел к нему на службу с особой радостью: такой
оборот дела как-то вдруг все поставил на место в его сознании, позволив
примирить и слить воедино русскую половину его естества с татарской. Он привык
жить волею начальника и ломать голову над сложными жизненными вопросами не
любил, а потому в этом случае рассудил приблизительно так: "Мой новый князь
наполовину русский, как и я, значит, что хорошо ему, то будет хорошо и мне. Он
станет думать за двоих, а мое дело - следовать за ним повсюду и делать, что он
прикажет". С той поры он неотлучно находился при Карач-мурзе уже шесть лет и был
ему верен и предан.
Второй спутник Карач-мурзы, послушник Чудова монастыря Макар Бугаев, был высокий
жилистый мужчина лет сорока пяти. Внешний облик его был звероват и угрюм, но
глаза глядели из-под косматых бровей умно и беззлобно.
Приглядевшись к нему и понимая, что именно с ним полезно побольше разговаривать
в пути, чтобы усвоить особенности русской речи, князь задал ему два-три вопроса.
Макар отвечал охотно, и вскоре между ними завязалась беседа.
- Ты что, в Москве родился? - спросил Карач-мурза после того, как проводник
обстоятельно рассказал ему историю Чудова монастыря.
- Нет, боярин, - ответил Макар, которому владыка Алексей строго наказал величать
ханского посла боярином и в пути не заикаться о том, что он ордынец.- Родом я из
Брянска, а в Москву попал лишь ноне, каких два лета назад.
- Пошто же ты свою землю покинул? Али в Москве тебе лучше?
- Эх, боярин, не всякому родная сторона мать, иному и мачеха,- не сразу ответил
Макар, и взгляд его помрачнел... - Так, вкоротке, того не обскажешь.
- Зачем вкоротке? Сказывай, как тебе любо. Путь перед нами долгий, времени
хватит.
- Ну, изволь. Коли есть охота послухать, я расскажу... Случился, стало быть, у нас
на Брянщине мятеж народный супротив князя нашего Глеба Святославича. Вовсе
дрянный был князь, не тем будь помянут: войнами своими, поборами да лютостью
довел он народ до краю и не стало нам никакого житья. Ну, значит, и порешили его
согнать долой, а к себе звать другого князя...
- Кого же хотели вы звать? - быстро вскинув глаза на рассказчика, перебил Карачмурза.
- А соседнего князя, Карачевского, Василия Пантелеича.
- Что же, хорош был тот князь? - прозвучал новый вопрос, и если бы Макар не
унесся памятью в прошлое, он бы заметил, как странно изменился голос
спрашивающего.
- Не довелось мне его увидеть, боярин, но слыхивал о нем много. Сказывали у нас,
что не было в ту пору на Руси лучшего князя. Даром что был молод, а нужду
народную понимал и подданным своим был что родной отец. За то и сгубили его
лиходеи бессовестные, царствие ему небесное,- перекрестился Макар.
- Кто же сгубил его? - с трудом скрывая свое волнение, спросил Карач-мурза.
- Да кто же, как не бояре и другие князья, его родичи? Видать, оболгали его
перед великим ханом, ну тот и отнял у! него княжение. А чтобы он не поехал в
Орду и перед ханом не обелился,- хотели они схватить его да убить, только не на
такого напали: не дался он им в руки, еще и сам, обороняясь, смахнул голову
Звенигородскому князю, своему набольшему вору. Ну и пришлось ему после того
спасаться от ханского гнева. Покинул свою вотчину да и канул, как в омут...
- Куда же бежал он?
- Разное сказывали, боярин. Одни будто видели его в Вятской земле, опосля прошел
слух, что жил он за Каменным Поясом, в Белой Орде, где его хан Узбек все же,
видать, достал. Говорили и иное, да истину-то один Господь ведает. В одном
только нет сумнения: сгиб он в те же самые годы,- инако беспременно воротился бы
к нам после смерти ворога своего, хана Узбека. Долго ждал его весь наш народ и
не пущал к себе иного князя. Да так и не дождался...
- Ну, ладно, о себе сказывай,- промолвил Карач-мурза после довольно долгого
молчания.
- О себе-то? Ну, так вот, батя мой покойный, царствие ему небесное, был
кабальным смердом у старого боярина Лутохи. Был тот боярин сущий аспид, человек
без совести и без сердца. Людей своих обижал, и сколько на него ни работай,-
кабала лишь росла. Другой князь за такие дела ему бы роги обломал, ну, а Глеб
Святославич и сам был не лучше... Ну, знамо дело, как только всколыхнулся народ,
Лутохе первому пустили красного петуха. За тот случай, уж не знаю - по истине
али безвинно, схватили моего родителя, и князь велел его повесить на кремлевской
стене...
- Что же после-то было? - спросил через минуту Карач-мурза, видя, что рассказчик
умолк и задумался.
- Не было мне в те поры и семнадцати годов, но в семье из мужиков я был старшой,
и пришлось мне впрягаться в бать-кино тягло. И ноне еще страшно вспомнить то
время! Боярин и без того был собака, а тут еще вымещал мне за отца, и не было
такой обиды и неправды, коих бы я от него не претерпел. А податься некуды: уйти
к другому хозяину не дает кабала, бежать тоже нельзя: на руках хворая мать да
четверо братьев и сестер, из коих младшенькой и пяти годов не было. С такими
далече не убегишь! Ну, терпел я эдак без малого шесть лет, и Господь надо мною
сжалился: умер старый боярин и вотчина перешла к его сыну, а тот был не в отца,-
добр и совестлив. Кабала моя с того дня пошла на убыль, и к двадцати осьми годам
стал я слободным человеком. Родительница моя к тому времени преставилась,
упокой, Господи, ее душу в селениях праведных, братья и сестры повырастали и
зажили своей жизнью. Я же ударил челом той общине, где смолоду робил мой отец, и
мир мое челобитье уважил: получил я земельный пай, невдолге оженился и зажил по
своей волюшке.
- Трудился я не покладая рук,- помолчав немного, продолжал Макар,- да и мир
трохи подсобил, а потому не минуло и пяти годов, как я уже стоял твердо:
запахивал боле двадцати четей, имел хорошую просторную избу, пару коров и трех
коней. Хозяйство было что надо! Женка у меня была добрая, жили с нею в любви и в
ладу, по второму году родила она мне славного мальчонку-сына. Ждали - не пошлет
ли Господь и дочку... Счастье, будто ненароком, зашло к нам в избу, да и
прижилось. Ан не надолго: грянула вдруг беда,- напали на Брянщину литвины князя
Ольгерда.
*Каменным Поясом назывался тогда Уральский хребет.
*Смердами называли крестьян.
Как раз в этом году царь Джанибек посадил на брянский стол Василея
Александровича, из Смоленских князей. Князь был неплохой, но с задором. Ольгерду
покориться он не схотел, а согнал всех нас, окрестных мужиков, в Брянск, на
помогу своей дружине и порешил стоять насмерть. Четыре дня и четыре ночи шла на
стенах злая сеча, но Ольгерд привел с собою силу великую, и когда с каждого
нашего пятка полегли четверо и пал в битве сам князь Василей, литвины ворвались
в город. Ну, тожеть и мы посекли их немало, были они взъярены нашим упорством, а
потому предали Брянщину лютому грабежу и угнали в Литву большой полон.
Я остался лежать на стене порубанный,- снова помолчав, продолжал Макар,- не
знаю, уж кто меня оттеда снял! и выходил, только пробыл я без памяти много дней.
А когда одолел смерть и смог добраться до дому,- увидал на месте своей избы лишь
кучу золы. Жена и сын тоже пропали. Стал; распытывать там и сям и вызнал, что
видели мою Аришу среди других полонянок, уведенных литвинами, а было ли при ей
дите - того никто не приметил. В тот же час пустился я следам полону, в глубь
Литвы и шел многие дни, расспрашивая встречных людей. И вот, в одном селе,
недалече от Киев поведали мне, что тут литовский отряд, гнавший полоненных
брянцев, повстревался с большим татарским караваном, ворочавшимся в Крым, и
продал татарам на выбор всех самых молодых и пригожих полонянок. Меня будто
обухом вдарили! Ариша моя была красавица, каких поискать, вестимо, думаю,
басурманы такую не проглядели... Для верности все же гнал я останки того полону и
узнал, что точно была продана поганым моя лапушка...
- Ну и что же ты сделал? - спросил Карач-мурза, что Макар умолк и не продолжает
рассказа.
- А что было делать? - глухо сказал Макар.- Тут конец всему. Идти за нею в Крым,
так тебя самого по пути сто раз схватят и продадут на каторги. А ежели бы и
дошел как-нибудь чудом и не была бы она еще продана в заморские земли,- чем ее
выкупишь? Э, что говорить! Тут уж прощай навек...
*Четь - приблизительно полдесятины.
*Каторгами на Руси назывались гребные галеры.
- И ты воротился домой?
- Нет, боярин. Чего бы я стал там делать? Ворошить старый пепел? Не было у меня
силы начинать жисть сызнова. Ушел я в бродники.
- Кто это бродники?
- Бродники? Ну, это такие люди, бродяги, что ли, коим не стало жизни в родном
краю, и текут они на полдень, в дикие и ничейные степи, в поисках ежели не доли,
то, по крайности, хоть воли...
Об этих предшественниках, а в известной степени и предках образовавшегося позже
запорожского и донского казачества, стоит сказать здесь несколько слов. Дикие
степи в низовьях Днепра и Дона спокон веков служили прибежищем и своего рода
землей обетованной для всех гонимых, обездоленных и находившихся не в ладах с
законом. Уже в десятом - одиннадцатом веках бродничество было заметным явлением,
которое в дальнейшем все расширялось притоком новых беглецов из окраинных
русских княжеств.
В привольных низовых степях бродники собирались в ватаги и своеобразные общины,
промышлявшие чем придется: рыбной ловлей, охотой, грабежом, работорговлей, а
иной раз нанимаясь целыми отрядами на службу к половцам, венграм и южнорусским
князьям. По дошедшим до нас свидетельствам, были они умелыми и отважными
воинами, но жестокостью своей приводили в изумление даже половцев.
Ко времени татарского нашествия бродники уже представляли собой крупную
организованную силу, имеющую выборного вождя и прочно завладевшую обширной
территорией, что дало основание некоторым историкам той эпохи говорить о них как
об отдельном полукочевом народе, наравне с печенегами, половцами и другими .(
См., напр., "Историю" византийского писателя Никиты Акомината или переписку
венгерского короля Бэлы IV с папой Иннокентием IV )
В исторической битве на реке Калке - первом столкновении русских с татарами -
бродники, во главе со своим атаманом Плоскыней, заклеймили себя низким
предательством: Добровольно поцеловав крест русскому князю Мстиславу Удалому и
обещав ему свою помощь, они вместо того показали татарам скрытые подходы к
русскому стану и сражались на их стороне.
После этого случая в летописях мы больше не находили упоминаний о бродниках как
о народе, или, точнее - как о независимой воинствующей общине. Очевидно, частью
они растворились в татарской Орде, частью были ею истреблены. Но тропы, исстари
протоптанные из Руси в приднепровские степи, конечно, не заросли травой: в
поисках воли много веков еще тянулся по ним с севера беглый и отчаявшийся люд,
которому нечего было терять на родине.
- И долго ты пробыл в бродниках? - спросил Карач-мурза, не столько из
любопытства, сколько из желания отвлечь беднягу от тяжких воспоминаний, которые,
видимо, им всецело овладели.
- Без малого десять годов,- не сразу ответил Макар и вновь погрузился в
молчание.
- Ну и как тебе в те годы жилось?
- Эх, боярин, и вспоминать неохота! Ну, да уж раз начал, - доскажу все, приму за
грехи мои одною мукою больше... Как жил, спрашиваешь? Паскудно жил, одно слово.
Попавши в волчью стаю, по-овечьи жить не будешь! К тому еще и горе мое лютое
оледенило мне сердце,- был я в ту пору и впрямь хуже всякого волка. Многим
литовским панам в те годы отлились мои слезы кровью. Но пуще всего искал я тогда
сотника, что вел из Брянска погон и продал наших баб татарам. И, на беду,
сыскал.
Помню, как ночью наша ватага окружила его хутор на Подолыцине. Враз перевязали
сонную дворню, а господ прям с теплых постелей выволокли на двор... Дом ограбили и
попалили с четырех концов, а сотника,- был он, кажись, ляхов,- посредь грядки с
цветами посадили на кол, лицом к дому, и видел он оттеда, как потешались ребята
над его женой, а после, раскачавши, кинули ее в огонь. А за нею и всех
домочадцев... И вот, слышь, бегит до меня мальчонка годе четырех - сынок того пана
- и ручонки тянет, а у самого в глазах семь смертей... И разом вспомнил я своего
Мишаку, - вот тако же, думаю, когда избу мою жгли, он к им, свои ручки тянул, а
они его... Зажмурился я и пнул того хлопчика ногою в пламя...
Голос рассказчика перехватило, Карач-мурза искоса поглядел на него: Макар был
бледен, как труп, губы его тряслись, а может, читали молитву.
- Так вот,- продолжал он, справившись со своим волнением,- с той поры и нет мне
покою. Веришь, руки и ноги с радостью дал бы себе отсечь, еще бы и глаза на
придачу выколол, чтобы возможно было тому младенцу невинному жизнь воротить! С
того дня я боле не злодействовал, а бродил по степу один, как Каин, потеряв счет
дням и годам. Все слышалось мне, как закричал он тогда, ровно заяц... И всякую
ночь ложился словно на плаху, - наперед уже знал, что мне во снах привидится. В
конце порешил идти в монастырь, свой великий грех замаливать. Пришел я тогда
прямо в Москву и покаялся во всем самому святителю. Выслушал он меня и говорит:
"Страшен твой грех, Макар, но властью, от Бога мне данной, я его тебе отпущаю,
ибо вижу: не злодей ты в сердце своем, а заблудшая и замученная душа. Но
пострига тебе ноне не дам,- наложу пять годов епитимьи. Ты супротив людей
грешил, вот и послужи сперва людям, а там уж и Богу послужишь. А что делать,- я
тебе стану указывать".
- Ну, вот, с той поры и живу я в молитвах и в послушании при Чудовой обители,
исполняя все, что велит святитель, и чая удостоиться иноческого сана. И тоска
меня уже не столь тяжко гнетет, как прежде,- закончил Макар с видимым
облегчением.
- Стало быть, со мною тебя послал митрополит тоже в наказание?- спросил через
некоторое время Карач-мурза, которому не вполне понятно было - что такое
епитимья.
- Что ты, боярин! - воскликнул Макар.- Какое же тут наказание? В службу послал,
и тому я поистине рад, ибо вижу, что верит мне владыка и знает, что скорее
смерть приму, нежели волю его порушу. А наказал он мне служить тебе верно, яко
бы ему самому служил, и оставаться с тобою, доколе ты сам тоже схочешь.
Впрочем, тут Макар сказал не все. Отправляя его с Карач-мурзой и дав общие
наставления, митрополит Алексей добавил:
- Тебе верю, Макарий, и говорю: ханский посол, коего надлежит тебе звать
боярином либо Иваном Васильевичем, на деле не татарин и не боярин. Кто он,-
знать тебе покуда незачем, но помни одно: Руси он надобен. К тому же претерпел и
он безвинно от людской неправды,- служа ему, скорее свой грех искупишь, а коли
случится за него смерть принять,- чистым войдешь в царство Божье. Вот, возьми
эту грамотку, спрячь на себе и береги ее крепко. Путь ваш будет отсюда в
Карачев, а после в Звенигород,- есть там у Ивана Васильевича вороги, и они
сильны. Всякое может случиться. Так вот, ежели его узнают и схватят,- тотчас
отдашь эту грамотку князю Карачевскому либо Звенигородскому. Исполни все в
точности, и на том даю тебе свое благословение.
За разговорами время текло незаметно, и путники быстро продвигались вперед. По
мере удаления от Москвы сел и деревень им встречалось все меньше; лес, вначале
далеко оттесненный возделанными полями и нивами солнечно-янтарной ржи, все ближе
подступал к дороге и наконец стиснул ее двумя мощными стенами, ощерившимися
темно-зеленой хвоей.
Идущие и едущие навстречу люди стали теперь редки; ниоткуда не долетали уже ни
стук топора, ни звон церковного колокола, ни лай собак; природа, как бы осознав
свою непобедимую силу, спокойно дремала в первобытной тишине, нарушаемой лишь
веселым посвистываньем белок, радующихся солнцу и в блаженном озорстве
переметывающихся с дерева на дерево. А вот впереди
...Закладка в соц.сетях
