Жанр: История

Русь и орда 2

сторінка №7

он, надеясь вовлечь князя в разговор и как-нибудь
подбодрить его. При веселом, общительном характере Михаилы Александровича прежде
это удавалось ему без особого труда.

- Помолился, Афоня,- безразличным голосом ответил князь.

- Ну, вот и ладно! Господь твою молитву услышит беспременно. Он тя не покинет!
Ты только крепче верь в Его милость, да и сам не поддавайся кручине.

- Легко сказать! Второй месяц уже в плену досиживаем...

- Второй месяц! Да нешто это много? Иные и годы сидели. Да ведь и не в татарской
неволе томимся: держат нас тут неплохо и харч дают важный.

- Утешил хворого золотой постелью,- невесело усмехнулся князь.

- А что? Все лучше, нежели сидеть в яме, в железах либо в колодках. Могло быть и
так.

- Погоди, может, еще и в яму посадят. От Москвы всего ожидать возможно... Сколько
крови-то на ней нашей, тверской!

- За ту кровь она Богу заплатит, княже. А ныне не те времена. Вот увидишь:
заставят Дмитрея нас ослобонить.

- Я и сам того ждал. Да когда оно будет-то? Должно, когда черт помрет, а он еще
и хворать не начал...

Коробов открыл было рот, чтобы что-то ответить, но в этот миг дверь чуть слышно
скрипнула, и на пороге выросла стройная фигура боярина Вельяминова. Обежав
горницу глазами и убедившись, что в ней нет посторонних, он быстро подошел к
Михаиле Александровичу вплотную и не переводя Духа негромко сказал:

- Знай, княже: ныне поутру прибыл ханский посол к Дмитрею Ивановичу. Я его давно
ждал, ибо как только тебя схватили,- тотчас отправил к хану гонца с упреждением
и молил не оставить тебя в беде.

- Спаси тебя Христос, Иван Васильевич! А хан Абдал-лах...

- Я не к Абдаллаху посылал, а к Азизу, княже. Абдаллах и Мамай с Дмитреем сейчас
хороши и могли взять его сторону. А хану Азизу давно дань Москвой не плачена, и
он поди, рад будет такому случаю. К тому же он, кажись, ныне сильней.

- Ну и что ж тот посол?

- Посла велено поставить на Посольском дворе, и когда его князь великий примет,
того не знаю. Опасаюсь я одного, что Дмитрей да митрополит сумеют как-либо
татарина улестить али наплетут ему на тебя такого, что он их действа одобрит.
Сам ведаешь, святитель наш на таких делах съел.

- Как же быть-то теперь? - забеспокоился Михаила Александрович. - Ты бы не мог,
боярин, с тем послом свидеться либо кого подослать к нему?

- Коли случай будет, вестимо, не премину. Только навряд ли то удастся: Дмитрей
наказал своим людям с ханского посла глаз не спускать и тотчас доводить ему -
куда он пойдет, что станет смотреть и с кем общаться. А меня Кошка, по всему
видать, тоже кой в чем уже уподозрил. Потому и тороплюсь обсказать тебе все,
покуда он не нанюхал моего следа.

- Что же мне делать-то?

- Ты жди. Ежели мне с послом говорить удастся, я тебя упрежу, приду сюда сам.
Хоть и не один буду, но ты знай: показался я,- стало быть, все ладно. А коли до
третьего дня меня не увидишь, подымай шум и требуй, чтобы тебе самому дозволили
говорить с ханским послом. Перед тем за день попросись погулять в саду, ходи
поближе к тыну и, после скажешь, что слыхал, как по ту сторону прохожие о
приезде посла промеж собою говорили.

- Ладно, сделаю. Только нешто они дозволят?

- Опробовать все одно надобно. Может, и испужаются, когда станет им ведомо, что
ты о приезде посла знаешь.

- А кто посол-то?

- Молодой какой-то татарин, видать, из ханов, бунчук о трех хвостах. Ну, ин
ладно, оставайся покуда с Богом, Михайла Александрович, и уповай на Его милость.
А я пойду. Коли кого из Гавшиной братии повстречаю, скажу, что приходил
увещевать тебя о крестоцеловании. Да все лучше уйти неприметно.

- Али никто не видел, как ты вошел?

- Видела челядь, да ей что? Нешто мало нас, бояр, Гавше либо к тебе от Дмитрея
приходит?

Глава 13


Минуло еще два дня, а Вельяминов не появлялся. Впрочем, Михаила Александрович не
очень и надеялся, что боярину удастся говорить с послом, а потому сам
приготовился действовать, как было условлено.

На следующий же день он попросил выпустить его на прогулку, что было ему, как
обычно, дозволено. Гавша Андреич вышел в сад вместе с ним, но едва они успели
пройти из конца в конец, как явился воевода Плещей - младший из братьев
митрополита - и позвал боярина к великому князю.

- А чего там стряслось?- лениво спросил Гавша.

- Почто зовет тебя Дмитрей Иванович, мне не ведомо,- ответил Плещей, - а только
наказывал он, чтобы ты был немедля.

- Ин ладно, иду... Только уж ты, Александр Федорович, побудь тут покеда с князем
Михайлой. Чай, он долго гулять не станет.

Все это было как нельзя более на руку Михаиле Александровичу. Покуда боярин и
воевода разговаривали промеж собой, он стоял у самого забора и свободно мог
слышать, что говорилось на улице. Оттуда в это время и впрямь доносились какието
громкие голоса.

Таким образом, с этой стороны все было подготовлено, и на другой день, едва
пообедав, князь Михаила, через прислуживавшего ему отрока, передал Гавше, что
хочет с ним говорить.

Гавша, в простоте душевной решивший, что Тверской князь наконец образумился и
надумал поцеловать крест Дмитрию, - сейчас же явился на зов, хотя и собирался
как раз вздремнуть после сытного обеда.

- Ну, вот, княже,- почти умильно начал он,- видать, Господь открыл наконец твои
уши для истины.

- Открыл, открыл, боярин, не сумневайся! И теми открытыми ушами слыхал я, что
прибыл в Москву посол от хана Азиза. Я его давно о/кидаю, ибо сам знал, да и
вам, дуракам, говорил не раз, что великий хан меня в обиду не даст. Желаю
говорить с тем послом!

Гавшу слова князя поразили, как обухом. Умом он не был скор, а потому, прежде
чем сообразил - надо ли отрицать приезд посла, почти непроизвольно произнес:

- Да ты отколь о том сведал?

- Тебе по дружбе открою,- усмехнулся Михаила Александрович.- Покуда ты вчера в
саду с Плещеем растабаривал, стоял я у самого тына и слышал, как о том народ на
улице говорил.

- Вишь ты, какое дело!- пробормотал перепугавшийся боярин. Как раз в этот день
поутру Дмитрий Иванович принимал ордынского посла, и Гавша своими ушами слышал,
что хан Азиз и впрямь требует немедленного освобождения Тверского князя. Плохо,
что Михаила Александрович о том раньше времени сведал, да еще по его, Гавшиной,
оплошке...

- Дело такое, что допусти меня говорить с послом! Не то вовсе вам, разбойникам,
худо будет!- крикнул князь Михаила.

- Да нешто оно в моей власти, Михаила Александрович? Я и сам человек
подневольный: мне что государь мой велит, то я исполняю.

- Ну, так ступай к своему государю и доведи ему: Тверской, мол, великий князь
требует пустить его к ханскому послу! И добавь: хуже будет, коли сам посол того
потребует!

- Мне что? Я, пожалуй, доведу... Только навряд ли Дмитрей Иванович тебе такое
дозволит.


- Свой-то умишко у него не длинней бороды, я знаю. Но, может, у владыки разумом
разживется. Авось смерекают вместях, что лучше хоть теперь добром поладить,
нежели на ханский рожон переть!

Боярин ушел, что-то бормоча, а Михаила Александрович, оставшись вдвоем с
Коробовым, принялся, не жалея крепких слов, ругать всех Московских князей, какие
когда-либо жили, а наипаче всех - Дмитрия Ивановича. Он быстро распалялся, но
был отходчив, а потому, отведя душу, вскоре заснул сном праведника и проснулся,
когда уже смеркалось.

- Эй, Афоня!- крикнул он, открыв глаза и разом садясь на постели.- Не приходил
боярин, покуда я спал?

- Никого не было, княже,- отозвался от окна боярский сын.

- А ну, начинай шуметь!

Двери снаружи были заложены на засов, и когда требовалось вызвать кого-либо из
челяди, узники стучали в них деревянной колотушкой. На сей раз Афоня исполнил
это с таким усердием, что через минуту сломя голову прибежал сам дворецкий.

- Гаврила Андреич где?- грозно спросил князь Михаила, едва только дверь
открылась.

- В трапезной, княже,- ответил испуганный дворецкий.- Только что вечерять
собрался.

- Зови его сей же час сюда! Да скажи: долго ждать не стану! Вот досчитаю до ста,
и учнем крушить окна и двери! Дворецкий исчез, и очень скоро запыхавшийся Гавша
предстал перед Тверским князем.

- Ну, что?- спросил последний.- Говорил ты с Дмитреем Ивановичем?

- Говорил,- ответил Гавша.

- Почто же до сей поры ко мне носа не кажешь? Нешто не знаешь, что я ожидаю его
ответа?

- Знаю... Только мало тебе будет радости в его ответе.

- Что же сказал он?

- Сказал, что ежели хочешь сразу отсель выйти,- целуй крест ему, великому князю
Московскому и всея Руси, и после того с ханским послом хоть до самой смерти не
разлучайся. А нет,- так сиди и жди. Коли будешь надобен, тебя позовут.

- А, так! Ин, ладно, поглядим! От ханского посла он меня все одно не укроет!
Разве что уморит, как родичи его моего отца и деда уморили! Он, часом, тебе не
велел еще подсыпать мне зелья в вино либо во щи?

- Бога побойся, княже,- перекрестился боярин,- нешто Дмитрей Иванович таков?

- А каким ему быть? От худого семени не жди доброго племени! Али душегуб и
разбойник Калита не родной ему дед?

- За деда внук не ответчик. А Дмитрей Иванович не таков,- сказал Гавша, начиная
помаленьку наливаться кровью. - И коли молвить истину, не зря он тебя ныне
мурыжит, у него только и думки - как бы Русь из татарского ярма вызволить, а ты
у него на загривке как чирей сел!

- Он вызволит, как же! Дадут белке орехов, когда зубов не станет!- кричал
Михаила Александрович.- Досе Москва лишь Орду от Руси вызволяла, а не Русь от
Орды! Али забыл, как она с татарами нашу Тверь усмиряла и жгла, когда мы
поднялись против Щелкана? А потом и Смоленск, за то, что хотел отложиться от
Орды? Теперь же я вашему князьку крест целуй! Почто он мне не поцелует, коли он
такой уж о Руси печальник? Я без обману хочу Русь от татарского гнета спасти!

- Эх, княже! Что промеж ваших дедов деялось, то давно осталось позади. Видать,
все там были хороши! А ныне я тебе вот что скажу: коли бы в той сваре верх взял
ваш Тверской род,- днесь надлежало бы нам всем под твою руку идти, а не под
Дмитрея. Но поелику возвысилась Москва и она сейчас всех сильнее,- на нее
уповает весь русский люд, а не на вашу культяпую Тверь, что на Ольгердовых
костылях где-то позади волокется! Ты вот человек вельми ученый, но, видать,
учение тебе впрок не пошло, ежели ты этого не разумеешь,- в сердцах добавил
боярин и вышел из горницы, хлопнув дверью.


*Зелье - отрава, яд.

*Щелканом звали на Руси Чол-хана, татарского наместника в Твери, убитого в 1327
г. восставшими тверичами.

Глава 14


В тот самый вечер, когда в хоромах боярина Гавши Кобылина происходили эти
события, - в Чудовом монастыре митрополит Алексей беседовал с Карач-мурзой. И
потому на следующий день дело приняло новый и совершенно неожиданный для князя
Михаилы оборот.

Утром, когда владыка рассказал Дмитрию Ивановичу о том, что ему удалось склонить
на свою сторону Карач-мурзу, который обещал говорить с Тверским князем,-
Дмитрий, в свою очередь, поведал святителю, что Михаила Александрович узнал о
приезде посла и домогается свидания с ним.

- Ну, и что ты ему велел ответить, княже?- спросил митрополит.

- Велел ответить, что ежели крест мне поцелует,- волен говорить с кем хочет. А
инако пусть ждет моего решения.

- Мыслю я так,- промолвил святитель после небольшого раздумья.- Надобно теперь
сказать, что коли он хочет говорить с ханским послом, ты ему в том не
препятствуешь. Так будет для нас лучше. Ежели Карач-мурза сам его позовет,-
Михаила беспременно станет похваляться, что вот, мол, Московский князь той
встречи допустить не хотел, да пришлось ему пойти на попятный. Есть и другое:
эдак он не сможет говорить, что Карач-мурза заставил его крест целовать по
нашему наущению. Посол его не звал,- сам он навязался на разговор с ним.

- Истина, отче, так оно лучше будет,- согласился Дмитрий.

- Стало быть, на том порешим. Я сей же час упрежу обо всем мурзу. Чай, и он
таким поворотом останется доволен: ему будет куда ловчее, ежели не он, а сам
Михаила о тез делах речь заведет. А ты после полдника пошли сказать Тверскому
князю, что к ханскому послу путь для него открыт.

Получив от великого князя новые распоряжения, Гавша Андреевич немедля отправился
к своему узнику.

- Бывай здоров, княже,- сказал он, входя в горницу и перекрестившись на образа.-
Ну, как? Все еще серчаешь на Дмитрея Ивановича за вчерашнее?

- Провалились бы вы оба в преисподнюю али еще куда подалее, - не громко, но
прочувственно ответил князь Михайла, поворачиваясь к боярину спиной и тем
показывая, что вступать в разговор не намерен.

- Вот Богу-то и видать, кто из вас двоих сердцем чище! Ты ему провалиться
сулишь, а он мне повелел: скажи, мол, князю Михаиле Александровичу, что коли
желает говорить с ханским послом, я ему в том не помеха. Пускай идет хоть
сегодня и беседует с татарином, о чем ему надобно.

Князь Михаила был этим известием изрядно удивлен, но виду не показал. Он снова
повернулся к Гавше лицом и, усмехнувшись, промолвил:

- Отколе взялась такая доброта, отгадать не трудно: не иначе как сам посол
захотел меня повидать и дознаться правды,- вот князек-то ваш и поджал сразу
хвост.

- Ежели бы так было, тебе бы сказали: в такой вот час иди к послу, да и только.
А тебе говорят: иди, ежели сам хочешь и когда тебе любо. А коли размыслил,- не
ходи. Дмитрей Иванович тебя не неволит.

- Когда же идти-то?- помолчав, спросил князь Михайла.

- А уж это ты сам решай. Коли желаешь, я пошлю человека на Посольский двор, дабы
узнал он, когда посол тебя принять схочет. По ответу глядя и пойдешь. Отпустить
тебя дозволено одного, без стражи. И такоже сам в обрат воротишься, когда
наговоришься с послом.

- А где я толмача возьму? Ослобонили бы хоть на час боярина моего Федора Бибика:
он сам ордынского роду и по-татарски знает вельми добро.

- Толмач тебе не занадобится, княже: ханский посол по-нашему чешет, словно бы на
Руси родился. Сам слыхал.


- Ну, то еще лучше,- обрадовался Михаила Александрович.- Коли так, боярин, будь
ласков, пошли кого-либо на Посольский двор немедля. Пусть твой человек спросит,-
не можно ли мне сейчас прийти?

Когда пожилой и невозмутимый нукер ввел князя Михаилу в посольские покои, Карачмурза,
в полосатом шелковом халате и в расшитой золотом тюбетейке, сидел на
скамье у стола и, макая гусиное перо в плошку с чернью, что-то писал на лежавшем
перед ним листе сероватой бумаги.

И наружность и занятие посла были столь необычны для татарина, что Михаила
Александрович в первый миг растерялся и подумал,- не подстроено ли все это
Дмитрием? Но быстро сообразил, что будь это так,- ордынца сумели бы сделать
более похожим. И потому, отбросив сомнения, он поклонился в меру низко и сказал
послу, который в эту минуту поднял голову и глянул на вошедшего:

- Будь здрав на многие годы, почтенный мурза! А я, Михайла, княж-Александров сын
и великий князь Тверской, усердный за тебя Богу молельщик.

- Здравствуй в мире и ты, князь,- негромко ответил Карач-мурза, кивнув головой.-
Садись и сказывай, почто хотел меня видеть?

- Допрежь всего,- сказал князь Михаила, еще не садясь, как того требовал
обычай,- хотел я тебя спросить: здоров и благополучен ли отец мой, великий хан
Азиз-ходжа, наш мудрый повелитель и заступник всех неправедно обиженных?

- Великий хан Азиз-ходжа, да пребудет с ним навеки милость Аллаха, здоров и
благополучен. Садись же и говори, какое дело привело тебя ко мне?

- Ты, высокородный мурза, не обессудь, что пришел я с пустыми руками и не могу
ныне одарить тебя, как велит обычай и как мне бы самому хотелось. Сам знаешь, я
тут не дома. Но уж как только ворочусь к себе в Тверь, тотчас пришлю тебе мехов
собольих и саблю такую, что не у всякого хана сыщется...

- На добром слове тебе спасибо, князь, но даров твоих мне не надобно. Сказывай о
деле.

*Бумага была изобретена китайцами во II в. до нашей эры. В средние века секретом
ее изготовления владели арабы, от которых крестоносцы перенесли его в Западную
Европу. На Руси она начала входить в употребление в первой половине XIV в., в
Средней Азии еще раньше того. Гусиные перья впервые начали употреблять в VII в.,
в Испании.

- Коли так, изволь,- промолвил несколько удивленный Михаила Александрович.-
Скажи, почтенный посол, ведомо ли великому хану, что Московский князь Дмитрей
Иванович, по любви и братству зазвавши меня в Москву, тут повелел схватить и вот
уже два месяца томит в заточении?

- Великий хан знает о том от твоего гонца. И он прислал меня сюда, чтобы моими
глазами увидеть истину и моим разумением снова наладить мир и согласие промеж
Москвой и Тверью.

- Благодарение Господу!- обрадованно воскликнул князь Михаила.- Коли так, ты уже
повелел Московскому князю ослобонить меня и моих людей?

- Да. Такова воля великого хана, и я возвестил ее князю Дмитрею Ивановичу.

- Спаси тебя Господь, мурза! А великому хану Азизу-ходже, заступнику и
покровителю моему, земно кланяюсь и обещаюсь быть верным слугою. Стало быть, я
могу хоть сего же дня ворочаться в Тверь?

- Тверь не твой город,- спокойно промолвил Карач-мурза.- Ты можешь ехать в свою
вотчину, в город Микулин.

- Как в Микулин?! Да ведь я ныне в Твери княжу!

- Ты сел в Твери силою и ханского согласия на то не испрашивал. Досе мы знаем
Тверского великого князя Василея, дядю твоего,- а ты для нас князь Микулинский.
И ежели набольший из русских князей, Дмитрей Иванович, тебя в Тверь не пускает,-
правда на его стороне, ибо старый Тверской князь, коего ты незаконно согнал, жил
с ним в мире и в дружбе, а ты того не хочешь!

- В том он солгал тебе!- воскликнул князь Михаила, пораженный таким неожиданным
для себя оборотом дела.- Я с ним войны не ищу! Не хочу лишь крест ему поцеловать
и признать себя его молодшим братом. Но равным быть согласен, хотя всем ведомо,
что род мой выше его рода и что великое княжение над Русью по закону мне
надлежит!


- У меня нет повеления от великого хана разбираться в том, чей род старше,
князь. Но мне велено рассудить вас двоих,- князя Дмитрея и тебя. И я рассудил
так: у князя Дмитрея нет права держать тебя в неволе, и ты свободен. Путь же
твой из Москвы - в Микулин. А ежели хочешь в Твери княжить, допрежь того поладь
добром с Московским князем. Без этого ни помощи, ни признания тебе от великого
хана не будет.

- Эх, мурза! Воистину слепы вы там, в Орде! Ужели же великий хан не может
уразуметь, что у Дмитрея на уме? Коли он нас, князей русских, всех себе покорит,
мыслишь ты - станет он платить вам дань и ходить под рукою вашего хана? Он хочет
стать единым и вольным царем над всей Русью, и вы же ему в том пособляете!

- А тебе, русскому князю, стало быть, любо, чтобы Русь всегда оставалась под
рукою татарского хана и Орде дань платила?- спросил Карач-мурза, и в голосе его
так явственно прозвучали насмешка и презрение, что Михаила Александрович
смешался и забормотал:

- Да ведь ты, мурза, ханский посол!... Я к твоей выгоде говорю. Нешто тебе великий
хан скажет спасибо, коли ты его ворога укрепишь? Даже дивно мне от тебя такое
слышать!

- Ты по мне не болей, княже,- из воли великого хана я не выйду и за действа свои
перед ним ответить сумею. Да он и сам знает, что плох тот государь, который
своей земле добра не хочет.

- Да нешто я своей земле добра не хочу! Ну, как я с тобою, с татарином и с
ханским послом, о том говорить могу? Или, может, ты вовсе и не татарин?

- Речь у нас не обо мне, а о тебе. И о том, где тебе надлежит княжить,- в Твери
либо в Микулине.

- Вестимо, в Твери! И отец мой, и дед, и прадед были великими князьями
Тверскими, ныне их стол надлежит мне и по закону и по общему хотению. Даже дядя
мой, князь Василей Михайлович, хотя попервах и полютовал немного, а все же от
великого княжения отступился добром и перешел из Твери обратно в Кашин.

- Перешел "добром" потому, что ты привел с собою литовское войско, коему он все
одно не мог противустоять. А вот послушаем, что он скажет, когда за его спиною
будет стоять московская рать да туменов десять татарской конницы? И много ли от
того приключится пользы твоей земле и твоему народу?

- Стало быть, только на том вы меня в Твери и оставите, что поцелую я крест
Московскому князю? - помолчав, спросил Михаила Александрович.

- Ежели поцелуешь князю Дмитрею крест и крестоцелование свое будешь блюсти,
великий хан,- да умножит Аллах его славу,- обещает тебе свою милость и пришлет
ярлык на княжение в Твери. А инако от Орды для себя добра не жди.

Михаила Александрович задумался. Конечно, надеясь на помощь князя Ольгерда и на
разруху в Золотой Орде, можно было бы упереться на своем и отказаться от
крестоцелования, а вместо Микулина поехать и сесть в Твери. Но кто знает,
захочет ли Ольгерд ввязываться в войну с Ордой и не объединятся ли оба хана для
совместного похода, сулящего им богатую добычу? Тверь к тому же еще как следует
не укреплена,- не то что Москва... Стены деревянные, да и те всюду
протрухлявились. Запасов в городе вовсе мало... "Пожалуй, лучше будет для
видимости покориться, чтобы дали время справить свои дела и столковаться с
Литвою,- подумал он,- а тогда еще поглядим - кто кого! За порушенное же
крестоцелование, поелику меня к нему принудили, Бог не осудит!" Придя к такому
заключению, он тяжело вздохнул и сказал:

- Ин будь по-твоему! Коли нельзя иначе, поцелую крест Дмитрею Ивановичу. Доведи
великому хану: хотя и делаю то по принуждению,- первым клятвы своей не порушу, и
доколе Москва меня не тронет, и я ее трогать не стану. Но пусть и назовусь, для
людей, молодшим братом Дмитрея,- все одно в Твери буду править по своей воле, и
ты ему скажи, чтобы знал свое, а мне бы не указывал.

- В Тверской земле хозяином будешь ты, а на Руси - князь Дмитрей. В чем ином он
тебе указывать не станет, но за измену призвать тебя к ответу может всегда. И ты
это помни.

- Да ведь этак он что хочешь за измену посчитать может! К примеру, учну я свой
город обновлять либо приедет ко мне погостить зять мой, Ольгерд Гедиминович, а
он скажет, что я к себе Литву призвал, чтобы с нею вместе на Москву идти! А коли
не сам он такое выдумает, так митрополит ему назудит в уши. Ты его еще не
знаешь, нашего святителя! Нешто не по его наущению меня Дмитрей схватил?


- Митрополит - человек святой жизни и великой мудрости. Его знает и чтит вся
Орда. И никто плохому про него не поверит. А тебя я чем доле слушаю, тем более
тебе дивлюсь. Даве ты меня спросил,- татарин ли я? Ну, а теперь я спрошу: да
точно ли ты русский, князь Михаила?

Михаила Александрович остолбенел,- для него это было уж слишком. Подозрение,
возникшее при первом взгляде на посла, нахлынуло на него с новой силой и разом
обратилось в уверенность. Конечно, все это подстроено Дмитрием и митрополитом,
чтобы обманом заставить его поцеловать крест Московскому князю либо уйти из
Твери в Микулин! Потому Дмитрий столь нежданно и позволил ему идти к послу... И с
ним говорит теперь какой-нибудь московский прощелыга, одетый татарином, думая
поймать его, Тверского князя, в эдакую детскую ловушку! Но нет, шалишь!

- Ах ты, шут стоеросовый!- закричал он, побагровев от гнева.- Ты что же, думал -
я дите неразумное либо николи не видел настоящего татарина? Битый час плетешь
тут невесть что и мыслишь - так вот я тебе и поверил! Дурачье московское! Хоть
бы кого иного послом-то вырядили, а ты, поди, от Орды и близко не бывал! Я едва
глянул на твою харю, так сразу и разгадал всю вашу затею! Ужо пождите: великому
хану будет ведомо, что за дела вы тут творите его именем,- тогда поглядим, какой
ярлык он вам пропишет!., да чего ржешь-то как жеребец?

Карач- мурза, при первых словах Тверского князя, открыл рот от изумления, затем
грозно нахмурился и вскочил с места. Но в следующий миг гневное выражение его
лица внезапно сменилось веселым. Он широко улыбнулся, показав собеседнику два
ряда белых, как кипень, зубов и наконец, позабыв о своем посольском
достоинстве,-повалился обратно на скамью и захохотал безудержно и так
заразительно, что у Михаилы Александровича гнев сразу остыл и ему тоже
захотелось смеяться.

- Эк тебя прорвало,- промолвил он.- Ну, ладно, хватит! Выкладывай теперь - кто
ты таков и кто тебя научил предо мною скоморошничать?

Утирая рукавом выступившие на глазах слезы, Карач-мурза достал из кармана
золотую пайцзу и бросил ее на стол перед князем Михайлой.

- Не сумневайся, князь,- сказал он, не без труда придавая своему лицу обычное
невозмутимое выражение,- я настоящий посол, хотя и мало похож на татарина, а
потому буйство твое тебе в вину не ставлю. Но думаю, что разговор наш можно на
этом закончить. Завтра ты поцелуешь крест князю Дмитрею Ивановичу и после того
можешь ехать в

Тверь. Я доведу великому хану, что ты волю его исполнил, и он пришлет тебе ярлык
на тверское княжение.

Глава 15


И тогды князь великий Дмитрей Иванович да Алексей митрополит попускаша князя
великого Михаила Александровича Тферьского и бояр его восвояси. Князь же Михаиле
осерчаша вельми и о том негодоваше, что ему учинили на Москве, и положил то в
обиду и про то имеаше розмирие к великому князю, наипаче же на митрополита
жаловашеся,- к нему же веру имел паче всех, яко по истине святителю. Троицкая
летопись

Спустя день в соборной церкви Успения Пресвятой Богородицы, после торжественного
молебна, князь Михаила Тверской целовал крест Дмитрию Ивановичу, великому князю
Московскому и всея Руси.

По повелению Дмитрия обряд был проведен с великою пышностью, в присутствии всей
московской знати и тех удельных князей, которые в ту пору находились в Москве.
Впрочем, их было немного: кроме Владимира Андреевича Серпуховского, только
Константин Иванович Оболенский, с сыновьями Иваном и Андреем, Федор Романович
Белозерский да Федор Михайлович Моложский - статный белокурый юноша, ровесник и
друг князя Дмитрия.

Зато боярство московское было почти в полном составе. Тут находились все четыре
брата митрополита Алексея - Феофан, Федор, Матвей и Александр Плещеи; Кобылиных
было пятеро: кроме Гавши и Кошки, еще Семен Жеребец, Александр Елка и Василий
Вантей; был и московский тысяцкий, престарелый бояр

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.