Жанр: История
Русь и орда 2
...он, надеясь вовлечь князя в разговор и как-нибудь
подбодрить его. При веселом, общительном характере Михаилы Александровича прежде
это удавалось ему без особого труда.
- Помолился, Афоня,- безразличным голосом ответил князь.
- Ну, вот и ладно! Господь твою молитву услышит беспременно. Он тя не покинет!
Ты только крепче верь в Его милость, да и сам не поддавайся кручине.
- Легко сказать! Второй месяц уже в плену досиживаем...
- Второй месяц! Да нешто это много? Иные и годы сидели. Да ведь и не в татарской
неволе томимся: держат нас тут неплохо и харч дают важный.
- Утешил хворого золотой постелью,- невесело усмехнулся князь.
- А что? Все лучше, нежели сидеть в яме, в железах либо в колодках. Могло быть и
так.
- Погоди, может, еще и в яму посадят. От Москвы всего ожидать возможно... Сколько
крови-то на ней нашей, тверской!
- За ту кровь она Богу заплатит, княже. А ныне не те времена. Вот увидишь:
заставят Дмитрея нас ослобонить.
- Я и сам того ждал. Да когда оно будет-то? Должно, когда черт помрет, а он еще
и хворать не начал...
Коробов открыл было рот, чтобы что-то ответить, но в этот миг дверь чуть слышно
скрипнула, и на пороге выросла стройная фигура боярина Вельяминова. Обежав
горницу глазами и убедившись, что в ней нет посторонних, он быстро подошел к
Михаиле Александровичу вплотную и не переводя Духа негромко сказал:
- Знай, княже: ныне поутру прибыл ханский посол к Дмитрею Ивановичу. Я его давно
ждал, ибо как только тебя схватили,- тотчас отправил к хану гонца с упреждением
и молил не оставить тебя в беде.
- Спаси тебя Христос, Иван Васильевич! А хан Абдал-лах...
- Я не к Абдаллаху посылал, а к Азизу, княже. Абдаллах и Мамай с Дмитреем сейчас
хороши и могли взять его сторону. А хану Азизу давно дань Москвой не плачена, и
он поди, рад будет такому случаю. К тому же он, кажись, ныне сильней.
- Ну и что ж тот посол?
- Посла велено поставить на Посольском дворе, и когда его князь великий примет,
того не знаю. Опасаюсь я одного, что Дмитрей да митрополит сумеют как-либо
татарина улестить али наплетут ему на тебя такого, что он их действа одобрит.
Сам ведаешь, святитель наш на таких делах съел.
- Как же быть-то теперь? - забеспокоился Михаила Александрович. - Ты бы не мог,
боярин, с тем послом свидеться либо кого подослать к нему?
- Коли случай будет, вестимо, не премину. Только навряд ли то удастся: Дмитрей
наказал своим людям с ханского посла глаз не спускать и тотчас доводить ему -
куда он пойдет, что станет смотреть и с кем общаться. А меня Кошка, по всему
видать, тоже кой в чем уже уподозрил. Потому и тороплюсь обсказать тебе все,
покуда он не нанюхал моего следа.
- Что же мне делать-то?
- Ты жди. Ежели мне с послом говорить удастся, я тебя упрежу, приду сюда сам.
Хоть и не один буду, но ты знай: показался я,- стало быть, все ладно. А коли до
третьего дня меня не увидишь, подымай шум и требуй, чтобы тебе самому дозволили
говорить с ханским послом. Перед тем за день попросись погулять в саду, ходи
поближе к тыну и, после скажешь, что слыхал, как по ту сторону прохожие о
приезде посла промеж собою говорили.
- Ладно, сделаю. Только нешто они дозволят?
- Опробовать все одно надобно. Может, и испужаются, когда станет им ведомо, что
ты о приезде посла знаешь.
- А кто посол-то?
- Молодой какой-то татарин, видать, из ханов, бунчук о трех хвостах. Ну, ин
ладно, оставайся покуда с Богом, Михайла Александрович, и уповай на Его милость.
А я пойду. Коли кого из Гавшиной братии повстречаю, скажу, что приходил
увещевать тебя о крестоцеловании. Да все лучше уйти неприметно.
- Али никто не видел, как ты вошел?
- Видела челядь, да ей что? Нешто мало нас, бояр, Гавше либо к тебе от Дмитрея
приходит?
Глава 13
Минуло еще два дня, а Вельяминов не появлялся. Впрочем, Михаила Александрович не
очень и надеялся, что боярину удастся говорить с послом, а потому сам
приготовился действовать, как было условлено.
На следующий же день он попросил выпустить его на прогулку, что было ему, как
обычно, дозволено. Гавша Андреич вышел в сад вместе с ним, но едва они успели
пройти из конца в конец, как явился воевода Плещей - младший из братьев
митрополита - и позвал боярина к великому князю.
- А чего там стряслось?- лениво спросил Гавша.
- Почто зовет тебя Дмитрей Иванович, мне не ведомо,- ответил Плещей, - а только
наказывал он, чтобы ты был немедля.
- Ин ладно, иду... Только уж ты, Александр Федорович, побудь тут покеда с князем
Михайлой. Чай, он долго гулять не станет.
Все это было как нельзя более на руку Михаиле Александровичу. Покуда боярин и
воевода разговаривали промеж собой, он стоял у самого забора и свободно мог
слышать, что говорилось на улице. Оттуда в это время и впрямь доносились какието
громкие голоса.
Таким образом, с этой стороны все было подготовлено, и на другой день, едва
пообедав, князь Михаила, через прислуживавшего ему отрока, передал Гавше, что
хочет с ним говорить.
Гавша, в простоте душевной решивший, что Тверской князь наконец образумился и
надумал поцеловать крест Дмитрию, - сейчас же явился на зов, хотя и собирался
как раз вздремнуть после сытного обеда.
- Ну, вот, княже,- почти умильно начал он,- видать, Господь открыл наконец твои
уши для истины.
- Открыл, открыл, боярин, не сумневайся! И теми открытыми ушами слыхал я, что
прибыл в Москву посол от хана Азиза. Я его давно о/кидаю, ибо сам знал, да и
вам, дуракам, говорил не раз, что великий хан меня в обиду не даст. Желаю
говорить с тем послом!
Гавшу слова князя поразили, как обухом. Умом он не был скор, а потому, прежде
чем сообразил - надо ли отрицать приезд посла, почти непроизвольно произнес:
- Да ты отколь о том сведал?
- Тебе по дружбе открою,- усмехнулся Михаила Александрович.- Покуда ты вчера в
саду с Плещеем растабаривал, стоял я у самого тына и слышал, как о том народ на
улице говорил.
- Вишь ты, какое дело!- пробормотал перепугавшийся боярин. Как раз в этот день
поутру Дмитрий Иванович принимал ордынского посла, и Гавша своими ушами слышал,
что хан Азиз и впрямь требует немедленного освобождения Тверского князя. Плохо,
что Михаила Александрович о том раньше времени сведал, да еще по его, Гавшиной,
оплошке...
- Дело такое, что допусти меня говорить с послом! Не то вовсе вам, разбойникам,
худо будет!- крикнул князь Михаила.
- Да нешто оно в моей власти, Михаила Александрович? Я и сам человек
подневольный: мне что государь мой велит, то я исполняю.
- Ну, так ступай к своему государю и доведи ему: Тверской, мол, великий князь
требует пустить его к ханскому послу! И добавь: хуже будет, коли сам посол того
потребует!
- Мне что? Я, пожалуй, доведу... Только навряд ли Дмитрей Иванович тебе такое
дозволит.
- Свой-то умишко у него не длинней бороды, я знаю. Но, может, у владыки разумом
разживется. Авось смерекают вместях, что лучше хоть теперь добром поладить,
нежели на ханский рожон переть!
Боярин ушел, что-то бормоча, а Михаила Александрович, оставшись вдвоем с
Коробовым, принялся, не жалея крепких слов, ругать всех Московских князей, какие
когда-либо жили, а наипаче всех - Дмитрия Ивановича. Он быстро распалялся, но
был отходчив, а потому, отведя душу, вскоре заснул сном праведника и проснулся,
когда уже смеркалось.
- Эй, Афоня!- крикнул он, открыв глаза и разом садясь на постели.- Не приходил
боярин, покуда я спал?
- Никого не было, княже,- отозвался от окна боярский сын.
- А ну, начинай шуметь!
Двери снаружи были заложены на засов, и когда требовалось вызвать кого-либо из
челяди, узники стучали в них деревянной колотушкой. На сей раз Афоня исполнил
это с таким усердием, что через минуту сломя голову прибежал сам дворецкий.
- Гаврила Андреич где?- грозно спросил князь Михаила, едва только дверь
открылась.
- В трапезной, княже,- ответил испуганный дворецкий.- Только что вечерять
собрался.
- Зови его сей же час сюда! Да скажи: долго ждать не стану! Вот досчитаю до ста,
и учнем крушить окна и двери! Дворецкий исчез, и очень скоро запыхавшийся Гавша
предстал перед Тверским князем.
- Ну, что?- спросил последний.- Говорил ты с Дмитреем Ивановичем?
- Говорил,- ответил Гавша.
- Почто же до сей поры ко мне носа не кажешь? Нешто не знаешь, что я ожидаю его
ответа?
- Знаю... Только мало тебе будет радости в его ответе.
- Что же сказал он?
- Сказал, что ежели хочешь сразу отсель выйти,- целуй крест ему, великому князю
Московскому и всея Руси, и после того с ханским послом хоть до самой смерти не
разлучайся. А нет,- так сиди и жди. Коли будешь надобен, тебя позовут.
- А, так! Ин, ладно, поглядим! От ханского посла он меня все одно не укроет!
Разве что уморит, как родичи его моего отца и деда уморили! Он, часом, тебе не
велел еще подсыпать мне зелья в вино либо во щи?
- Бога побойся, княже,- перекрестился боярин,- нешто Дмитрей Иванович таков?
- А каким ему быть? От худого семени не жди доброго племени! Али душегуб и
разбойник Калита не родной ему дед?
- За деда внук не ответчик. А Дмитрей Иванович не таков,- сказал Гавша, начиная
помаленьку наливаться кровью. - И коли молвить истину, не зря он тебя ныне
мурыжит, у него только и думки - как бы Русь из татарского ярма вызволить, а ты
у него на загривке как чирей сел!
- Он вызволит, как же! Дадут белке орехов, когда зубов не станет!- кричал
Михаила Александрович.- Досе Москва лишь Орду от Руси вызволяла, а не Русь от
Орды! Али забыл, как она с татарами нашу Тверь усмиряла и жгла, когда мы
поднялись против Щелкана? А потом и Смоленск, за то, что хотел отложиться от
Орды? Теперь же я вашему князьку крест целуй! Почто он мне не поцелует, коли он
такой уж о Руси печальник? Я без обману хочу Русь от татарского гнета спасти!
- Эх, княже! Что промеж ваших дедов деялось, то давно осталось позади. Видать,
все там были хороши! А ныне я тебе вот что скажу: коли бы в той сваре верх взял
ваш Тверской род,- днесь надлежало бы нам всем под твою руку идти, а не под
Дмитрея. Но поелику возвысилась Москва и она сейчас всех сильнее,- на нее
уповает весь русский люд, а не на вашу культяпую Тверь, что на Ольгердовых
костылях где-то позади волокется! Ты вот человек вельми ученый, но, видать,
учение тебе впрок не пошло, ежели ты этого не разумеешь,- в сердцах добавил
боярин и вышел из горницы, хлопнув дверью.
*Зелье - отрава, яд.
*Щелканом звали на Руси Чол-хана, татарского наместника в Твери, убитого в 1327
г. восставшими тверичами.
В тот самый вечер, когда в хоромах боярина Гавши Кобылина происходили эти
события, - в Чудовом монастыре митрополит Алексей беседовал с Карач-мурзой. И
потому на следующий день дело приняло новый и совершенно неожиданный для князя
Михаилы оборот.
Утром, когда владыка рассказал Дмитрию Ивановичу о том, что ему удалось склонить
на свою сторону Карач-мурзу, который обещал говорить с Тверским князем,-
Дмитрий, в свою очередь, поведал святителю, что Михаила Александрович узнал о
приезде посла и домогается свидания с ним.
- Ну, и что ты ему велел ответить, княже?- спросил митрополит.
- Велел ответить, что ежели крест мне поцелует,- волен говорить с кем хочет. А
инако пусть ждет моего решения.
- Мыслю я так,- промолвил святитель после небольшого раздумья.- Надобно теперь
сказать, что коли он хочет говорить с ханским послом, ты ему в том не
препятствуешь. Так будет для нас лучше. Ежели Карач-мурза сам его позовет,-
Михаила беспременно станет похваляться, что вот, мол, Московский князь той
встречи допустить не хотел, да пришлось ему пойти на попятный. Есть и другое:
эдак он не сможет говорить, что Карач-мурза заставил его крест целовать по
нашему наущению. Посол его не звал,- сам он навязался на разговор с ним.
- Истина, отче, так оно лучше будет,- согласился Дмитрий.
- Стало быть, на том порешим. Я сей же час упрежу обо всем мурзу. Чай, и он
таким поворотом останется доволен: ему будет куда ловчее, ежели не он, а сам
Михаила о тез делах речь заведет. А ты после полдника пошли сказать Тверскому
князю, что к ханскому послу путь для него открыт.
Получив от великого князя новые распоряжения, Гавша Андреевич немедля отправился
к своему узнику.
- Бывай здоров, княже,- сказал он, входя в горницу и перекрестившись на образа.-
Ну, как? Все еще серчаешь на Дмитрея Ивановича за вчерашнее?
- Провалились бы вы оба в преисподнюю али еще куда подалее, - не громко, но
прочувственно ответил князь Михайла, поворачиваясь к боярину спиной и тем
показывая, что вступать в разговор не намерен.
- Вот Богу-то и видать, кто из вас двоих сердцем чище! Ты ему провалиться
сулишь, а он мне повелел: скажи, мол, князю Михаиле Александровичу, что коли
желает говорить с ханским послом, я ему в том не помеха. Пускай идет хоть
сегодня и беседует с татарином, о чем ему надобно.
Князь Михаила был этим известием изрядно удивлен, но виду не показал. Он снова
повернулся к Гавше лицом и, усмехнувшись, промолвил:
- Отколе взялась такая доброта, отгадать не трудно: не иначе как сам посол
захотел меня повидать и дознаться правды,- вот князек-то ваш и поджал сразу
хвост.
- Ежели бы так было, тебе бы сказали: в такой вот час иди к послу, да и только.
А тебе говорят: иди, ежели сам хочешь и когда тебе любо. А коли размыслил,- не
ходи. Дмитрей Иванович тебя не неволит.
- Когда же идти-то?- помолчав, спросил князь Михайла.
- А уж это ты сам решай. Коли желаешь, я пошлю человека на Посольский двор, дабы
узнал он, когда посол тебя принять схочет. По ответу глядя и пойдешь. Отпустить
тебя дозволено одного, без стражи. И такоже сам в обрат воротишься, когда
наговоришься с послом.
- А где я толмача возьму? Ослобонили бы хоть на час боярина моего Федора Бибика:
он сам ордынского роду и по-татарски знает вельми добро.
- Толмач тебе не занадобится, княже: ханский посол по-нашему чешет, словно бы на
Руси родился. Сам слыхал.
- Ну, то еще лучше,- обрадовался Михаила Александрович.- Коли так, боярин, будь
ласков, пошли кого-либо на Посольский двор немедля. Пусть твой человек спросит,-
не можно ли мне сейчас прийти?
Когда пожилой и невозмутимый нукер ввел князя Михаилу в посольские покои, Карачмурза,
в полосатом шелковом халате и в расшитой золотом тюбетейке, сидел на
скамье у стола и, макая гусиное перо в плошку с чернью, что-то писал на лежавшем
перед ним листе сероватой бумаги.
И наружность и занятие посла были столь необычны для татарина, что Михаила
Александрович в первый миг растерялся и подумал,- не подстроено ли все это
Дмитрием? Но быстро сообразил, что будь это так,- ордынца сумели бы сделать
более похожим. И потому, отбросив сомнения, он поклонился в меру низко и сказал
послу, который в эту минуту поднял голову и глянул на вошедшего:
- Будь здрав на многие годы, почтенный мурза! А я, Михайла, княж-Александров сын
и великий князь Тверской, усердный за тебя Богу молельщик.
- Здравствуй в мире и ты, князь,- негромко ответил Карач-мурза, кивнув головой.-
Садись и сказывай, почто хотел меня видеть?
- Допрежь всего,- сказал князь Михаила, еще не садясь, как того требовал
обычай,- хотел я тебя спросить: здоров и благополучен ли отец мой, великий хан
Азиз-ходжа, наш мудрый повелитель и заступник всех неправедно обиженных?
- Великий хан Азиз-ходжа, да пребудет с ним навеки милость Аллаха, здоров и
благополучен. Садись же и говори, какое дело привело тебя ко мне?
- Ты, высокородный мурза, не обессудь, что пришел я с пустыми руками и не могу
ныне одарить тебя, как велит обычай и как мне бы самому хотелось. Сам знаешь, я
тут не дома. Но уж как только ворочусь к себе в Тверь, тотчас пришлю тебе мехов
собольих и саблю такую, что не у всякого хана сыщется...
- На добром слове тебе спасибо, князь, но даров твоих мне не надобно. Сказывай о
деле.
*Бумага была изобретена китайцами во II в. до нашей эры. В средние века секретом
ее изготовления владели арабы, от которых крестоносцы перенесли его в Западную
Европу. На Руси она начала входить в употребление в первой половине XIV в., в
Средней Азии еще раньше того. Гусиные перья впервые начали употреблять в VII в.,
в Испании.
- Коли так, изволь,- промолвил несколько удивленный Михаила Александрович.-
Скажи, почтенный посол, ведомо ли великому хану, что Московский князь Дмитрей
Иванович, по любви и братству зазвавши меня в Москву, тут повелел схватить и вот
уже два месяца томит в заточении?
- Великий хан знает о том от твоего гонца. И он прислал меня сюда, чтобы моими
глазами увидеть истину и моим разумением снова наладить мир и согласие промеж
Москвой и Тверью.
- Благодарение Господу!- обрадованно воскликнул князь Михаила.- Коли так, ты уже
повелел Московскому князю ослобонить меня и моих людей?
- Да. Такова воля великого хана, и я возвестил ее князю Дмитрею Ивановичу.
- Спаси тебя Господь, мурза! А великому хану Азизу-ходже, заступнику и
покровителю моему, земно кланяюсь и обещаюсь быть верным слугою. Стало быть, я
могу хоть сего же дня ворочаться в Тверь?
- Тверь не твой город,- спокойно промолвил Карач-мурза.- Ты можешь ехать в свою
вотчину, в город Микулин.
- Как в Микулин?! Да ведь я ныне в Твери княжу!
- Ты сел в Твери силою и ханского согласия на то не испрашивал. Досе мы знаем
Тверского великого князя Василея, дядю твоего,- а ты для нас князь Микулинский.
И ежели набольший из русских князей, Дмитрей Иванович, тебя в Тверь не пускает,-
правда на его стороне, ибо старый Тверской князь, коего ты незаконно согнал, жил
с ним в мире и в дружбе, а ты того не хочешь!
- В том он солгал тебе!- воскликнул князь Михаила, пораженный таким неожиданным
для себя оборотом дела.- Я с ним войны не ищу! Не хочу лишь крест ему поцеловать
и признать себя его молодшим братом. Но равным быть согласен, хотя всем ведомо,
что род мой выше его рода и что великое княжение над Русью по закону мне
надлежит!
- У меня нет повеления от великого хана разбираться в том, чей род старше,
князь. Но мне велено рассудить вас двоих,- князя Дмитрея и тебя. И я рассудил
так: у князя Дмитрея нет права держать тебя в неволе, и ты свободен. Путь же
твой из Москвы - в Микулин. А ежели хочешь в Твери княжить, допрежь того поладь
добром с Московским князем. Без этого ни помощи, ни признания тебе от великого
хана не будет.
- Эх, мурза! Воистину слепы вы там, в Орде! Ужели же великий хан не может
уразуметь, что у Дмитрея на уме? Коли он нас, князей русских, всех себе покорит,
мыслишь ты - станет он платить вам дань и ходить под рукою вашего хана? Он хочет
стать единым и вольным царем над всей Русью, и вы же ему в том пособляете!
- А тебе, русскому князю, стало быть, любо, чтобы Русь всегда оставалась под
рукою татарского хана и Орде дань платила?- спросил Карач-мурза, и в голосе его
так явственно прозвучали насмешка и презрение, что Михаила Александрович
смешался и забормотал:
- Да ведь ты, мурза, ханский посол!... Я к твоей выгоде говорю. Нешто тебе великий
хан скажет спасибо, коли ты его ворога укрепишь? Даже дивно мне от тебя такое
слышать!
- Ты по мне не болей, княже,- из воли великого хана я не выйду и за действа свои
перед ним ответить сумею. Да он и сам знает, что плох тот государь, который
своей земле добра не хочет.
- Да нешто я своей земле добра не хочу! Ну, как я с тобою, с татарином и с
ханским послом, о том говорить могу? Или, может, ты вовсе и не татарин?
- Речь у нас не обо мне, а о тебе. И о том, где тебе надлежит княжить,- в Твери
либо в Микулине.
- Вестимо, в Твери! И отец мой, и дед, и прадед были великими князьями
Тверскими, ныне их стол надлежит мне и по закону и по общему хотению. Даже дядя
мой, князь Василей Михайлович, хотя попервах и полютовал немного, а все же от
великого княжения отступился добром и перешел из Твери обратно в Кашин.
- Перешел "добром" потому, что ты привел с собою литовское войско, коему он все
одно не мог противустоять. А вот послушаем, что он скажет, когда за его спиною
будет стоять московская рать да туменов десять татарской конницы? И много ли от
того приключится пользы твоей земле и твоему народу?
- Стало быть, только на том вы меня в Твери и оставите, что поцелую я крест
Московскому князю? - помолчав, спросил Михаила Александрович.
- Ежели поцелуешь князю Дмитрею крест и крестоцелование свое будешь блюсти,
великий хан,- да умножит Аллах его славу,- обещает тебе свою милость и пришлет
ярлык на княжение в Твери. А инако от Орды для себя добра не жди.
Михаила Александрович задумался. Конечно, надеясь на помощь князя Ольгерда и на
разруху в Золотой Орде, можно было бы упереться на своем и отказаться от
крестоцелования, а вместо Микулина поехать и сесть в Твери. Но кто знает,
захочет ли Ольгерд ввязываться в войну с Ордой и не объединятся ли оба хана для
совместного похода, сулящего им богатую добычу? Тверь к тому же еще как следует
не укреплена,- не то что Москва... Стены деревянные, да и те всюду
протрухлявились. Запасов в городе вовсе мало... "Пожалуй, лучше будет для
видимости покориться, чтобы дали время справить свои дела и столковаться с
Литвою,- подумал он,- а тогда еще поглядим - кто кого! За порушенное же
крестоцелование, поелику меня к нему принудили, Бог не осудит!" Придя к такому
заключению, он тяжело вздохнул и сказал:
- Ин будь по-твоему! Коли нельзя иначе, поцелую крест Дмитрею Ивановичу. Доведи
великому хану: хотя и делаю то по принуждению,- первым клятвы своей не порушу, и
доколе Москва меня не тронет, и я ее трогать не стану. Но пусть и назовусь, для
людей, молодшим братом Дмитрея,- все одно в Твери буду править по своей воле, и
ты ему скажи, чтобы знал свое, а мне бы не указывал.
- В Тверской земле хозяином будешь ты, а на Руси - князь Дмитрей. В чем ином он
тебе указывать не станет, но за измену призвать тебя к ответу может всегда. И ты
это помни.
- Да ведь этак он что хочешь за измену посчитать может! К примеру, учну я свой
город обновлять либо приедет ко мне погостить зять мой, Ольгерд Гедиминович, а
он скажет, что я к себе Литву призвал, чтобы с нею вместе на Москву идти! А коли
не сам он такое выдумает, так митрополит ему назудит в уши. Ты его еще не
знаешь, нашего святителя! Нешто не по его наущению меня Дмитрей схватил?
- Митрополит - человек святой жизни и великой мудрости. Его знает и чтит вся
Орда. И никто плохому про него не поверит. А тебя я чем доле слушаю, тем более
тебе дивлюсь. Даве ты меня спросил,- татарин ли я? Ну, а теперь я спрошу: да
точно ли ты русский, князь Михаила?
Михаила Александрович остолбенел,- для него это было уж слишком. Подозрение,
возникшее при первом взгляде на посла, нахлынуло на него с новой силой и разом
обратилось в уверенность. Конечно, все это подстроено Дмитрием и митрополитом,
чтобы обманом заставить его поцеловать крест Московскому князю либо уйти из
Твери в Микулин! Потому Дмитрий столь нежданно и позволил ему идти к послу... И с
ним говорит теперь какой-нибудь московский прощелыга, одетый татарином, думая
поймать его, Тверского князя, в эдакую детскую ловушку! Но нет, шалишь!
- Ах ты, шут стоеросовый!- закричал он, побагровев от гнева.- Ты что же, думал -
я дите неразумное либо николи не видел настоящего татарина? Битый час плетешь
тут невесть что и мыслишь - так вот я тебе и поверил! Дурачье московское! Хоть
бы кого иного послом-то вырядили, а ты, поди, от Орды и близко не бывал! Я едва
глянул на твою харю, так сразу и разгадал всю вашу затею! Ужо пождите: великому
хану будет ведомо, что за дела вы тут творите его именем,- тогда поглядим, какой
ярлык он вам пропишет!., да чего ржешь-то как жеребец?
Карач- мурза, при первых словах Тверского князя, открыл рот от изумления, затем
грозно нахмурился и вскочил с места. Но в следующий миг гневное выражение его
лица внезапно сменилось веселым. Он широко улыбнулся, показав собеседнику два
ряда белых, как кипень, зубов и наконец, позабыв о своем посольском
достоинстве,-повалился обратно на скамью и захохотал безудержно и так
заразительно, что у Михаилы Александровича гнев сразу остыл и ему тоже
захотелось смеяться.
- Эк тебя прорвало,- промолвил он.- Ну, ладно, хватит! Выкладывай теперь - кто
ты таков и кто тебя научил предо мною скоморошничать?
Утирая рукавом выступившие на глазах слезы, Карач-мурза достал из кармана
золотую пайцзу и бросил ее на стол перед князем Михайлой.
- Не сумневайся, князь,- сказал он, не без труда придавая своему лицу обычное
невозмутимое выражение,- я настоящий посол, хотя и мало похож на татарина, а
потому буйство твое тебе в вину не ставлю. Но думаю, что разговор наш можно на
этом закончить. Завтра ты поцелуешь крест князю Дмитрею Ивановичу и после того
можешь ехать в
Тверь. Я доведу великому хану, что ты волю его исполнил, и он пришлет тебе ярлык
на тверское княжение.
И тогды князь великий Дмитрей Иванович да Алексей митрополит попускаша князя
великого Михаила Александровича Тферьского и бояр его восвояси. Князь же Михаиле
осерчаша вельми и о том негодоваше, что ему учинили на Москве, и положил то в
обиду и про то имеаше розмирие к великому князю, наипаче же на митрополита
жаловашеся,- к нему же веру имел паче всех, яко по истине святителю. Троицкая
летопись
Спустя день в соборной церкви Успения Пресвятой Богородицы, после торжественного
молебна, князь Михаила Тверской целовал крест Дмитрию Ивановичу, великому князю
Московскому и всея Руси.
По повелению Дмитрия обряд был проведен с великою пышностью, в присутствии всей
московской знати и тех удельных князей, которые в ту пору находились в Москве.
Впрочем, их было немного: кроме Владимира Андреевича Серпуховского, только
Константин Иванович Оболенский, с сыновьями Иваном и Андреем, Федор Романович
Белозерский да Федор Михайлович Моложский - статный белокурый юноша, ровесник и
друг князя Дмитрия.
Зато боярство московское было почти в полном составе. Тут находились все четыре
брата митрополита Алексея - Феофан, Федор, Матвей и Александр Плещеи; Кобылиных
было пятеро: кроме Гавши и Кошки, еще Семен Жеребец, Александр Елка и Василий
Вантей; был и московский тысяцкий, престарелый бояр
...Закладка в соц.сетях
