Жанр: История
Русь и орда 2
...тво
Карачевское, и Никита поехал в Сарай-Берке, чтобы у русских и литовских купцов
узнать все новости. Но назад он не вернулся: в это лето по низовьям Волги
лютовала черная смерть,- на обратном пути Никита захворал и через два дня умер.
- Да упокоит Господь душу этого славного витязя в селениях праведных,-
перекрестившись, сказал митрополит.- Ну и после того остался ты совсем один
среди татар?
- Зачем один? Я остался с матерью, в Сыгнаке, у деда моего, великого хана
Чимтая.
- Ив смерти Никиты узрел ты, стало быть, волю Господню к тому, чтобы стал ты
татарином?
*Черною смертью, или моровой язвой, называли тогда чуму, эпидемии которой в те
времена свирепствовали в Европе и в Азии, унося миллионы жизней.
- Да, аксакал. И если бы я снова не повиновался этой воле, Аллах поразил бы еще
кого-нибудь из близких мне людей или меня самого. Я навсегда сохранил в сердце
память о родине моего отца, и Руси я хочу только добра. Но сам я теперь татарин.
Я начал и кончу свою жизнь в Орде, и потомки мои будут не русскими, а татарскими
князьями, как того хочет Аллах.
Карач- мурза замолк, и святитель глубоко задумался. С присущей ему
проницательностью он уже отлично разобрался в особенностях душевного склада
своего собеседника: Карач-мурза правдив, благороден до мозга костей, не глуп, но
слегка наивен... Родившись и прожив всю свою жизнь в Орде, среди татар, он не мог,
конечно, противостоять всей окружающей среде, особенно после того, как умер
Никита. Немудрено и естественно, что теперь он чувствует себя татарином. Да и
кто бы, на его месте, не усмотрел во всем этом воли Божьей? Знать, и вправду
была на то воля Божья, и для чего-то привела она сына русского князя в Орду и
поставила его возле! самого ханского престола... Обратить его в русского, почитай,
не поздно и сейчас, но нужно ли это?-Ну, прибавится на Руси один хороший воин...
При своем высоком положении не принесет ли он стократ больше пользы, оставаясь в
Орде, ежели сделать его истинным другом Руси и ее пособником? И митрополит,
взвесив все это в уме, сказал:
- Ты правильно понял, сын мой: Господь хочет, чтобы ты оставался в Орде, доколе
не последует от Него нового указания. Но ужели мыслишь ты, что Он, который есть
сама Мудрость, делает это без всякой цели?
- Я не думал об этом, аксакал. Но если у Аллаха есть такая цель, Он сумеет мне
указать ее, когда настанет час.
- Этот час настал. Веришь ли ты мне?
- Как я могу тебе не верить, святой отец, после всего того, что я сегодня от
тебя услышал?
- Тогда внимай: все свершается по воле Божьей. И это она привела тебя сюда, для
того, чтобы я мог указать; тебе твой путь. Да, Господь хотел, чтобы ты вырос в
Орде и по внешности стал татарином. Но он хочет, чтобы ты сохранил при этом свое
русское сердце. Он высоко вознес тебя в Орде лишь того ради, чтобы ты лучше мог
послужить Руси. И когда послужишь,- Он выведет тебя из Орды снова. Я вижу и
говорю тебе: ты умрешь на родине своего отца и в вере своих православных
предков. И потомство твое не татарскими будет князьями, а русскими! Верь мне,-
сие свершится.
- Я верю тебе, отец... Но что я должен делать?
- Господь станет тебе указывать. Ты близок к ханскому трону, и власть твоя будет
велика. Никогда не забывай, что ты русский, и где только сможешь для Руси и для
народа своего сделать что доброе - делай! Где сможешь отвести от них какое-либо
зло или беду,- отведи! Для того Бог и послал тебя в Орду!
- Я всегда буду так делать, клянусь тебе, аксакал! Я сам этого хотел. Но моя
мать татарка, я родился и вырос в Орде, я видел от татар много добра и ласки. Не
заставляй меня платить за все это неблагодарностью и предательством! Аллах не
может этого хотеть!
- Кто тебе говорит о том? Всегда будь чист в делах своих и в совести своей и
ничем недостойным себя не пятнай, ни там, ни тут. Но знай и помни одно: не Русь
поработила и гнетет татар, а татары Русь. Мы татарам зла не хотим, - места на
земле хватает и им, и нам. Но Господь сотворил людей свободными,- искать и
добиваться воли - это наше священное право. И мы татарское иго сбросим, сроки
уже близки. Ужели же в этом сердце твое будет не с нами, а с татарами?
- Нет, святой отец, в этом сердце мое всегда будет с вами, ибо справедливость и
правда на вашей стороне. Я останусь там, куда послал меня Аллах, но если я
когда-нибудь подниму оружие против Руси, пусть Он поразит меня смертью!
- Ты хорошо сказал, сын мой. Но поелику ты сам считаешь, что освобождение Руси
от татарского гнета есть правое дело, - почто хочешь ныне стать препоною на пути
князя великого Дмитрея Ивановича, который о том только и мыслит?
- Стать препоною на его пути? Я не понимаю тебя, отец мой.
- Для того чтобы освободить Русь, Дмитрею Ивановичу, допрежь всего, надобно
крепить свою силу и единить русские земли. Тверской князь Михаила Александрович
в том ему наибольшая помеха. А ты его руку держишь.
- Я не держу его руку, аксакал. Но великий хан хочет, чтобы я установил между
Тверским и Московским князьями мир и защитил справедливость. И я стал на сторону
обиженного. Не нарушая воли великого хана, я не могу позволить князю Дмитрею
держать в плену князя Михаилу.
- Кто о том говорит? Нешто нам самим сладко держать его в нятьи? Но нам ведомо,
что замыслил он против Москвы, потому и хотим обязать его крестоцелованием князю
Дмитрею Ивановичу. И ты, как посол великого хана, без труда мог бы принудить к
тому князя Михаилу, тако же как Дмитрея принуждаешь отпустить его с миром и без
обиды.
- Коли он крест поцелует по принуждению, а не по своей доброй воле, он станет
еще злейшим вашим ворогом и клятвы своей все одно не сдержит.
- Тако же и я мыслю. А потому, отпустивши его, мы за ним пуще прежнего будем
глядеть в оба глаза. Но тут есть и иное: на Михаилу Тверского ныне все другие
князья воззрились, - поцелует он Москве крест либо нет? Коли не поцелует, для
всех прочих послужит это великим соблазном. А ежели он, самый из них сильный,
Дмитрею покорится,- иные и подавно будут смирны, как овцы.
- Хорошо, аксакал,- немного подумав, сказал Карач-мурза,- пусть будет так, как
ты хочешь. Завтра я буду говорить с Тверским князем и заставлю его поцеловать
крест великому князю Московскому.
- Ну, вот и ладно. Спаси тебя Господь, Иван Васильевич! После того мы князя
Михаилу немедля отпустим,- ты это увидишь своими глазами и перескажешь великому
хану. О тебе же я государю нашему Дмитрею Ивановичу скажу, что! ты друг наш
верный всегда и всюду. А в нужный час открою ему и твое истинное имя. Ты отселе
прямо в Сарай поедешь?
- Нет, аксакал. Отсюда я хочу проехать в Литву, чтобы своими глазами увидеть то,
что когда-то ласкало глаза моего отца, чтобы ступить ногой на ту землю, которая
должна была стать моей землей.
- Пути Господни неисповедимы. Кто знает? - Может, та земля еще и будет твоей. Не
вечно же ей быть под Литвой, а коль скоро литвинов оттуда сгоним, Дмитрей
Иванович о праве твоем порадеет... А вот, к слову: слыхал ли ты, что была грамота
духовная первого князя земли Карачевской, прадеда твоего Мстислава Михайловича,
коя утверждала род твоего отца на большом княжении? И что ту грамоту у родителя
твоего покойного выкрали?
- О всем том слыхал я не раз от Никиты, святой отец.
- Стало быть, ведомо тебе и то, кем она была украдена?
- Да, аксакал. Этот злой человек был недостоин жизни, и Аллах покарал его рукою
моего отца.
- То истина. Но грамота-то где-нибудь осталась. Вы хоть искали ее с Никитой?
- Нет, аксакал. Зачем она мне?
*Духовная грамота - завещание.
- Как зачем? Ведь с тою грамотой в руках перед законом ты князь земли
Карачевской и старший в роду Черниговских князей!
- Сила сильнее закона. А сила в руках моих врагов. Нет большей силы, чем помощь
Божья. А ты отколе
знать можешь, на чьей стороне будет эта великая сила? Надобно беспременно найти
ту грамоту.
- Где ее ныне сыщешь, святой отец? Вороги моего отца ее, поди, давно
изничтожили.
- Попади она в руки к князю Титу Мстиславичу, он бы ее, вестимо, изничтожил. Но
Андрею Мстиславичу это было никак не с руки. И в день смерти своей он ее при
себе не имел, - о том знаю я доподлинно от козельских попов. Стало быть, выезжая
в Козельск, оставил он ту грамоту в отчине своей, в Звенигороде. Там и надобно
искать. Нынешний Звенигородский князь Федор Андреевич что-либо должен о том
знать.
- Хорошо, аксакал. Я поеду в Звенигород и спрошу у него.
- Эх, княже,- сказал митрополит, взглянув на Карач-мурзу с отеческой лаской,-
чистая твоя душа! Но вот беда,- не у всех она такая, как у тебя... Что ж, пробуй.
А коли у тебя дело не выйдет,- я попробую!
Глава 11
В лето 6875 на заутрене по Дмитриеве дни, князь Михайло Тферьскый приехал из
Литвы в Тферь со своею ратью и с литовською, бояр дяди своего оттеда изъымал и
пошол ратью к городу Кашину. И сретиша его послы от дяди его в селе Андреевском
и тут возложи ему Бог на сердце добрую мысль еже о любви и о миру. И в том месте
рать свою увернул и с дядею мир взял, а через дядю и с князем великим Дмитреем
Ивановичем. Троицкая летопись
Несмотря на свой беспокойный нрав и постоянные войны с соседями, великий князь
Михаил Александрович Тверской пользовался на Руси уважением и широкими
симпатиями, притом вполне заслуженными. В положительной оценке его личности
сходятся все современники, включая сюда и московских летописцев.
По общим отзывам, он был весьма образованным, гуманным и добрым человеком и
заботливым, справедливым государем. Как и все прочие князья его времени, он
деятельно и упорно защищал свою независимость, но в каких-либо особо
эгоистических устремлениях и тем более в отсутствии патриотизма его обвинить
нельзя. Нет сомнения, что Русь он любил и желал ей освобождения от татарского
ига ничуть не меньше, чем желал того же Дмитрий Московский. Но в то, что это
освобождение несет русскому народу именно Москва, он не верил и Московских
князей искренно считал "ворами", незаконно присвоившими себе великое княжение и
готовыми на все ради того, чтобы его за собою удержать.
Как в смысле родового старшинства, так и в деле борьбы за освобождение от
татарского гнета, Михаил Александрович, конечно, считал Тверских князей первыми
и по существу был прав и в том и в другом. Из всех князей ВладимирскоСуздальской
Руси Тверские были старшими и великое княжение, по русским законам,
принадлежало им. О свержении татарской власти Тверь тоже начала помышлять раньше
всех остальных и неоднократно предпринимала смелые шаги в этом направлении. Еще
в 1295 году дед Михаила Александровича, великий князь Михаил Ярославич, заключил
с Новгородом союз, явно направленный против Орды, и если не выступил против нее
открыто, то лишь потому, что его не захотели поддержать другие, и прежде всего -
Московский, князь Даниил Александрович. Не было в ту пору у Тверских князей
никакой приверженности и к Литве. Тот же Михаил Ярославич за годы своего
княжения воевал с нею несколько раз.
В длительной борьбе за великокняжеский стол, возникшей между Тверскими и
Московскими князьями, последние опирались главным образом на Орду, которой они
выказывали полную покорность, и тем обеспечивали себе поддержку ханов. Дед,
отец, дядя и старший брат Михаила Александровича были казнены в Орде по проискам
Московских князей. Когда в 1327 году тверичи восстали против татарского сатрапа
Чол-хана, посаженного великим ханом Узбеком в Тверь,- как говорили, на
постоянное княжение,- это восстание утопил в крови Московский князь Иван Калита
и пришедший в Тверскую землю во главе пятидесятитысячного татарского войска.
Сам князь Михаил родился в изгнании, в городе Пскове, куда его отец вынужден был
бежать из своего княжества, преследуемый Москвой и татарами. Мог ли он после
всего этого верить, что Московские князья всерьез намереваются вступить в
освободительную борьбу с Ордой, на которую они всегда опирались и благодаря
которой возвысились над другими русскими князьями. Это последнее обстоятельство
вполне оправдывало в глазах Михаила Александровича и вынужденное сближение Твери
с Литвой: оно, в силу сложившейся обстановки, диктовалось требованьями
самозащиты и было достигнуто при помощи ряда брачных союзов, заключенных между
Тверскими и Литовскими князьями. Так, дядя Михаила Александровича, великий князь
Дмитрий Михайлович, получивший прозвище "Грозные Очи", был женат на сестре
Ольгерда, Марии Гедиминовне. Родная сестра его, Ульяна, была женою самого
Ольгерда, а сын его, княжич Иван, женился на племяннице литовского государя,
Марии Кейстутовне. Все эти родственные связи давали Литве повод поддерживать
Тверь против Москвы, а совершенно обрусевшая семья Ольгерда Гедиминовича охотно
предоставляла убежище тем Тверским князьям, которым приходилось временно
покидать свою отчину, спасаясь от преследованья Московских князей и приводимых
ими татар.
Ольгерд по воспитанию был больше русским, чем литовцем. Государство свое,
постепенно вобравшее в себя все западные и южные русские княжества, он называл
Литовско-Русским, причем русскому началу в нем открыто отдавал предпочтение над
литовским. Так, государственным языком там считался русский, а государственной
религией - православие. С детства исповедуя православную веру, Ольгерд был ее
ревностным защитником и даже добился от Вселенского патриарха учреждения
независимой литовской митрополии, которая позже была упразднена под давлением
Москвы. Литовцев, за малейшее неуважение к русским или за чинимые им обиды, он
сурово карал. В общем, он делал все от него зависящее, чтобы русские в его
государстве чувствовали себя как дома. Вернее даже,- чтобы, оставаясь у себя
дома, они видели в нем, Ольгерде, не захватчика, а покровителя и наиболее
выгодного для них государя.
Прибирая к рукам огромные русские области, он действовал, где это было возможно,
не как завоеватель, а как объединитель Руси, преследующий ту же цель, что и
Московские князья, но имеющий перед ними два важнейших преимущества, которые он
всюду подчеркивал: он был независим от Орды и обладал достаточной силой, чтобы
положить конец княжеским усобицам.
И это производило свое действие: возможность отдохнуть от междоусобных войн и
избавиться от необходимости платить дань татарскому хану многих влекла к
Ольгерду. Целый ряд русских земель передался ему добровольно или оказав лишь
незначительное сопротивление.
*Все государственные акты и официальная переписка Литвы времен Ольгерда велись
на русском языке.
Народу это на первых порах принесло явное облегчение; положение резко изменилось
лишь после смерти Ольгерда, когда, в силу польско-литовской унии, верх в стране
взяли католики. Что же касается русских князей, то многие из них, уже хорошо
понимая, что самостоятельности им все равно не сохранить,- предпочитали признать
свою зависимость от Литвы, а не от Москвы, ибо это избавляло их от подчинения
Орде.
Для всех признавших его власть Ольгерд был государем добрым и милостивым.
Покорившихся ему русских удельных князей он оставлял на своих местах и им
говорил: "Я старины вашей и обычаев ни в чем не рушу и никакой новины в ваших
землях не завожу. Живите под моей рукою, как и прежде жили".
Зная все это, Тверской князь Михаил Александрович, стоящий между Москвой и
Литвой, не видел ничего предосудительного в том, что пользовался помощью
Ольгерда. Он имел все основания не доверять Москве и не ждать от нее решительных
действий против татар, полагая, что Дмитрий Иванович лишь ловко играет на этой
идее, чтобы привлечь народные симпатии и легче подчинить себе других русских
князей. С другой стороны, ему казалось, что при заведенных Ольгердом порядках
Литва скоро сама совершенно обрусеет, и потому опасным врагом русского народа он
ее отнюдь не считал.
Он был к тому же уверен, что когда на Руси появится единый и всеми признанный
государь, который сбросит татарское иго,- все те русские земли, которые временно
подчинились Ольгерду, сами от него отойдут. И таким государем-освободителем
мечтал стать сам Михаил Александрович, хотя бы ему и пришлось для этого вначале
опереться на того же Ольгерда. Разве это хуже, чем опираться на помощь татар,
как всегда делали Московские князья? - думал он.
Таким образом, столкновение и борьбу Михаила Александровича с Москвой нельзя
рассматривать как сознательную измену интересам Руси. Самое большее, в чем можно
его обвинять, это в непонимании обстановки и в отсутствии политической
дальнозоркости. Отчасти его действиями руководили соображения самозащиты, в
основном же тут налицо скорее соревнование в деле служения родной земле, в ее
конечном освобождении и возвеличении. Каждый из двух князей-соперников шел к
этой цели своими собственными путями, и если борьба закончилась торжеством
Дмитрия Московского, то лишь потому, что его пути оказались правильнее и нашли
опору в более мощных слоях народа. Выражаясь языком современности, они оказались
демократичней путей Михаила Тверского.
И по духу, и по структуре своего управления Тверь всегда была аристократичнее
Москвы, ибо как во внутренней жизни, так и во внешних сношениях и связях она
опиралась главным образом на дворянство и на духовенство, тогда как Москву
поддерживал простой люд и купечество.
Что это было именно так, хорошо видно хотя бы из той характеристики, которую
дают князю Михаилу Александровичу русские летописи. По их единогласному
свидетельству, он был очень набожен и "милостив бе на духовный чин, иноки же и
священники паче князей почиташа" ( Никоновская московская летопись) . Был
бескорыстен, помыслами чист, стремился благоустроить свое государство, править
по справедливости и быть заступником слабых и угнетенных. "С мудрыми земли своея
много беседоваша и научашеся, како суды исправливати и како обидимыя и
маломощныя от насильства избавляти" (Вологодская летопись) . Он не имел узкого
круга приближенных или любимцев, был ласков и приветлив со всеми, особенно со
своими ближайшими сотрудниками, и потому "сладок он бяша своей дружине, яко не
любяша ни злата, ни одежд многоценных, но все елико сам имеяше - раздаваша
дружине своей" (Тверской летописный свод) .
Под старинным термином "дружина" летописец тут, несомненно, подразумевает
боярство и служилое дворянство. И щедрости князя Михаила Александровича,
очевидно, особенно не преувеличивает, потому что дворяне и бояре охотно шли к
нему на службу даже из чужих земель и горячо его поддерживали, так же как и
духовенство, которое ко всему роду Тверских князей вообще относилось с
исключительным благоволением.
Достаточно вспомнить, что дед Михаила Александровича, великий князь Михаил
Ярославич, казненный в Орде по навету Московских князей, был возвеличен Церковью
как праведник и мученик. И он сам, и жена его, княгиня Анна Дмитриевна, были
причислены к лику святых. Подобная же попытка была сделана и в отношении его
сына, великого князя Александра Михайловича, погибшего при таких же
обстоятельствах. И если она не увенчалась успехом, то лишь потому, что
Московские князья к тому времени приобрели уже решающее влияние на главу русской
Церкви. Смерть самого Михаила Александровича,- в старости мирно скончавшегося у
себя в Твери, - даже московскими летописями описана как образец идеальной
христианской кончины, завершившей достойную и праведную жизнь. Тверские же
летописцы оставили его "жития", написанные совершенно в духе жизнеописания
святых.
Из всего этого ясно, что Тверской князь находил на Руси сочувствие и поддержку в
верхних слоях населения, более обособленных и не столь сильно, как другие,
страдающих от всяких внешних и внутренних неурядиц.
К Москве, наоборот, тянулись народные низы, ибо ее политика была для них более
выгодна. Торговый и ремесленный люд находил у хозяйственных и оборотистых
Московских князей широкое применение своим способностям и решительную защиту
своих интересов. Крестьянство пользовалось большим спокойствием, чем в других
землях. Простой народ в основном страдал тогда от двух тяжких зол: от княжеских
усобиц и от татарского ига. Под водительством смелого и сильного князя он готов
был подняться на татар и даже мечтал об этом. Но в повседневной жизни,- пока
момент решительного выступления не созрел, - ему гораздо выгоднее было
поддерживать такого князя, который умел сохранять мирные отношения с Ордой, что
обеспечивало его подданным относительное спокойствие. А Тверские князья с нею
как раз и не умели ладить, примеры и следствия чего все" были хорошо известны.
От внутренних княжеских раздоров народ в эту пору страдал несравненно больше,
чем от татарского ига, и веет понимали, что спасение от этого величайшего зла
заключается только в единодержавии или, по крайней мере, в значительном усилении
какого-либо одного князя. И в поисках такого князя народ единодушно обращал свои
взоры в сторону Москвы, а уж никак не Твери, где усобицы не прекращались!
И, наконец, в простом народе, - интересы которого не были, как у многих
представителей знати, связаны с вопросами внешних отношений,- гораздо громче
говорило здоров вое национальное чувство. В Литовском государстве это народ,
несмотря на все ухищрения Ольгерда, видел прежде всего врага Руси, а его
непомерный рост за счет исконных русских земель - подсознательно воспринимал как
нечто унизительное для своего национального достоинства. И потому союз Тверского
князя с Литовским, направленный против Москвы, оскорблял русское самолюбие и
отвращал народные симпатии от Твери.
Сочувствие низовых масс населения полностью было на стороне Москвы, - ее руку
"черный люд" держал во всех русских землях, включая даже вечевой и
полуреспубликанский Новгород. И это обстоятельство в дальнейшем ее возвышении
сыграло, несомненно, решающую роль.
В тот день, когда приехал в Москву ханский посол, великий князь Михаила
Александрович проснулся особенно не в духе.
Вот уже почти два месяца томили его в плену, понуждая поцеловать крест
Московскому князю либо вернуть тверской стол Василию Кашинскому. Каждые два-три
дня наведывался к нему, будто ненароком, кто-нибудь из ближних бояр Дмитрия,
сперва спрашивал о здоровье, о том - достает ли ему отпускаемых медов и вин и
нет ли каких жалоб на корм, а после сворачивал все на то же. Иной грозил и
стращал, иной принимался нудить, будто зуб больной расшатывал, а были и такие,
что канючили почти униженно.
Раза два захаживал и сам владыка митрополит. Но князь Михаила стоял на своем
твердо. Бывало,- особенно поначалу,- кричал и поносил всех срамными словами,
угрожая ханским гневом и войной,- "ужо только вырвусь из вашего разбойного
стану",- но последнее время чаще отмалчивался. Вяло обругав очередного
посетителя, он поворачивался к нему спиной и принимался глядеть в окно либо
заводил какой-нибудь свой разговор с сыном боярским Афанасием Коробовым
(единственным тверичем, которого при нем оставили), так, будто никого иного в
горнице и не было.
Нужды он ни в чем, кроме свободы, не испытывал, обращались с ним уважительно,
кормили и поили хорошо и вдосталь. В Гавшиных хоромах были ему отведены две
просторные и светлые горницы, утром и вечером мог он посещать крестовую палату и
слушать церковные службы. Когда просил,- выпускали погулять в сад, который, как
и весь Гавшин Двор, был обнесен двухсаженным бревенчатым тыном. Однако его
всегда сопровождал либо сам Гавша, либо кто-нибудь из его четырех братьев,
смертельно надоедавших Михаиле Александровичу своими увещеваниями, и потому эти
прогулки и вскоре совсем прекратил.
Самое худшее заключалось в том, что он был совершенно разобщен со своими людьми
и ни от кого не мог узнать, что делается за стенами его тюрьмы. Однажды только
зашел к нему тайный доброхот его, боярин Иван Васильевич Вельяминов, который,
зорко оглядевшись по сторонам, успел поведать, что всех тверских бояр держат
друг от друга розно, по различным московским дворам, и что из тверичей,
приехавших с князем Михайлой, никого из Москвы не выпустили и стерегут крепко,
чтобы не дали знать великому хану либо Ольгерду Гедиминовичу.
- Но ты, княже, не печалуйся,- добавил Вельяминов, - я тебя в беде не оставлю.
Уже скачет мой...- но в эту самую минуту вошел в горницу Гавшин брат молодший,
любимец Дмитрия - боярин Кошка, который и не дал досказать начатого Вельяминову.
Так и не узнал князь Михаила, кто и куда скачет, но все же понял, что Вельяминов
послал куда-то гонца, и это его сильно подкрепило.
Недели полторы спустя зашел было Иван Васильевич в другой раз, но проклятый
Кошка как учуял,- Вельяминов в одну дверь, а он в другую, и снова не дал
говорить. Оставалось ждать терпеливо, пока дело само покажет, куда поскакал
гонец Вельяминова и что из того получилось. Все же надежда на то, что его скоро
выручат, теперь была,- Михаила Александрович подбодрился и стал отругиваться от
уговаривающих с прежним подъемом.
Но текли дни и недели, а все оставалось по-старому, пленник снова начал впадать
в уныние. В этот день, едва он, проснувшись, открыл глаза и увидел над собой
потолок ненавистной Гавшиной горницы, - темной хмарой наползла на него тоска,
которая еще усилилась после ранней обедни, когда, выходя из крестовой палаты
князь вдруг осмыслил, что нынче, горячо молясь о своем избавлении, он просил
Бога о совершении чуда.
"Ужели и впрямь не осталось мне на что надеяться кроме как на чудо?" - почти с
отчаяньем подумал он и возвратился к себе в горницу мрачный и подавленный,
впервые за все время не получив от молитвы никакого облегчения.
Сын боярский Афанасий Коробов, сидевший у открытого окна и от скуки вырезывавший
из липового чурбачка замысловатый ковшик,- заслышав шаги, поднял голову и глянул
на вошедшего князя.
Михаила Александрович, которому в ту пору шел уже тридцать шестой год, был, как
и все Тверские князя ростом высок и собою дороден. Красивое, обычно приветливое
лицо его было сейчас зло и хмуро, а в серых глазах клубилась такая тоска, что у
боярского сына, боготворившего своего государя, сжалось сердце.
- Помолился, княже?- спросил
...Закладка в соц.сетях
