Жанр: История

Русь и орда 2

сторінка №6

тво
Карачевское, и Никита поехал в Сарай-Берке, чтобы у русских и литовских купцов
узнать все новости. Но назад он не вернулся: в это лето по низовьям Волги
лютовала черная смерть,- на обратном пути Никита захворал и через два дня умер.

- Да упокоит Господь душу этого славного витязя в селениях праведных,-
перекрестившись, сказал митрополит.- Ну и после того остался ты совсем один
среди татар?

- Зачем один? Я остался с матерью, в Сыгнаке, у деда моего, великого хана
Чимтая.

- Ив смерти Никиты узрел ты, стало быть, волю Господню к тому, чтобы стал ты
татарином?

*Черною смертью, или моровой язвой, называли тогда чуму, эпидемии которой в те
времена свирепствовали в Европе и в Азии, унося миллионы жизней.

- Да, аксакал. И если бы я снова не повиновался этой воле, Аллах поразил бы еще
кого-нибудь из близких мне людей или меня самого. Я навсегда сохранил в сердце
память о родине моего отца, и Руси я хочу только добра. Но сам я теперь татарин.
Я начал и кончу свою жизнь в Орде, и потомки мои будут не русскими, а татарскими
князьями, как того хочет Аллах.

Карач- мурза замолк, и святитель глубоко задумался. С присущей ему
проницательностью он уже отлично разобрался в особенностях душевного склада
своего собеседника: Карач-мурза правдив, благороден до мозга костей, не глуп, но
слегка наивен... Родившись и прожив всю свою жизнь в Орде, среди татар, он не мог,
конечно, противостоять всей окружающей среде, особенно после того, как умер
Никита. Немудрено и естественно, что теперь он чувствует себя татарином. Да и
кто бы, на его месте, не усмотрел во всем этом воли Божьей? Знать, и вправду
была на то воля Божья, и для чего-то привела она сына русского князя в Орду и
поставила его возле! самого ханского престола... Обратить его в русского, почитай,
не поздно и сейчас, но нужно ли это?-Ну, прибавится на Руси один хороший воин...
При своем высоком положении не принесет ли он стократ больше пользы, оставаясь в
Орде, ежели сделать его истинным другом Руси и ее пособником? И митрополит,
взвесив все это в уме, сказал:

- Ты правильно понял, сын мой: Господь хочет, чтобы ты оставался в Орде, доколе
не последует от Него нового указания. Но ужели мыслишь ты, что Он, который есть
сама Мудрость, делает это без всякой цели?

- Я не думал об этом, аксакал. Но если у Аллаха есть такая цель, Он сумеет мне
указать ее, когда настанет час.

- Этот час настал. Веришь ли ты мне?

- Как я могу тебе не верить, святой отец, после всего того, что я сегодня от
тебя услышал?

- Тогда внимай: все свершается по воле Божьей. И это она привела тебя сюда, для
того, чтобы я мог указать; тебе твой путь. Да, Господь хотел, чтобы ты вырос в
Орде и по внешности стал татарином. Но он хочет, чтобы ты сохранил при этом свое
русское сердце. Он высоко вознес тебя в Орде лишь того ради, чтобы ты лучше мог
послужить Руси. И когда послужишь,- Он выведет тебя из Орды снова. Я вижу и
говорю тебе: ты умрешь на родине своего отца и в вере своих православных
предков. И потомство твое не татарскими будет князьями, а русскими! Верь мне,-
сие свершится.

- Я верю тебе, отец... Но что я должен делать?

- Господь станет тебе указывать. Ты близок к ханскому трону, и власть твоя будет
велика. Никогда не забывай, что ты русский, и где только сможешь для Руси и для
народа своего сделать что доброе - делай! Где сможешь отвести от них какое-либо
зло или беду,- отведи! Для того Бог и послал тебя в Орду!

- Я всегда буду так делать, клянусь тебе, аксакал! Я сам этого хотел. Но моя
мать татарка, я родился и вырос в Орде, я видел от татар много добра и ласки. Не
заставляй меня платить за все это неблагодарностью и предательством! Аллах не
может этого хотеть!

- Кто тебе говорит о том? Всегда будь чист в делах своих и в совести своей и
ничем недостойным себя не пятнай, ни там, ни тут. Но знай и помни одно: не Русь
поработила и гнетет татар, а татары Русь. Мы татарам зла не хотим, - места на
земле хватает и им, и нам. Но Господь сотворил людей свободными,- искать и
добиваться воли - это наше священное право. И мы татарское иго сбросим, сроки
уже близки. Ужели же в этом сердце твое будет не с нами, а с татарами?


- Нет, святой отец, в этом сердце мое всегда будет с вами, ибо справедливость и
правда на вашей стороне. Я останусь там, куда послал меня Аллах, но если я
когда-нибудь подниму оружие против Руси, пусть Он поразит меня смертью!

- Ты хорошо сказал, сын мой. Но поелику ты сам считаешь, что освобождение Руси
от татарского гнета есть правое дело, - почто хочешь ныне стать препоною на пути
князя великого Дмитрея Ивановича, который о том только и мыслит?

- Стать препоною на его пути? Я не понимаю тебя, отец мой.

- Для того чтобы освободить Русь, Дмитрею Ивановичу, допрежь всего, надобно
крепить свою силу и единить русские земли. Тверской князь Михаила Александрович
в том ему наибольшая помеха. А ты его руку держишь.

- Я не держу его руку, аксакал. Но великий хан хочет, чтобы я установил между
Тверским и Московским князьями мир и защитил справедливость. И я стал на сторону
обиженного. Не нарушая воли великого хана, я не могу позволить князю Дмитрею
держать в плену князя Михаилу.

- Кто о том говорит? Нешто нам самим сладко держать его в нятьи? Но нам ведомо,
что замыслил он против Москвы, потому и хотим обязать его крестоцелованием князю
Дмитрею Ивановичу. И ты, как посол великого хана, без труда мог бы принудить к
тому князя Михаилу, тако же как Дмитрея принуждаешь отпустить его с миром и без
обиды.

- Коли он крест поцелует по принуждению, а не по своей доброй воле, он станет
еще злейшим вашим ворогом и клятвы своей все одно не сдержит.

- Тако же и я мыслю. А потому, отпустивши его, мы за ним пуще прежнего будем
глядеть в оба глаза. Но тут есть и иное: на Михаилу Тверского ныне все другие
князья воззрились, - поцелует он Москве крест либо нет? Коли не поцелует, для
всех прочих послужит это великим соблазном. А ежели он, самый из них сильный,
Дмитрею покорится,- иные и подавно будут смирны, как овцы.

- Хорошо, аксакал,- немного подумав, сказал Карач-мурза,- пусть будет так, как
ты хочешь. Завтра я буду говорить с Тверским князем и заставлю его поцеловать
крест великому князю Московскому.

- Ну, вот и ладно. Спаси тебя Господь, Иван Васильевич! После того мы князя
Михаилу немедля отпустим,- ты это увидишь своими глазами и перескажешь великому
хану. О тебе же я государю нашему Дмитрею Ивановичу скажу, что! ты друг наш
верный всегда и всюду. А в нужный час открою ему и твое истинное имя. Ты отселе
прямо в Сарай поедешь?

- Нет, аксакал. Отсюда я хочу проехать в Литву, чтобы своими глазами увидеть то,
что когда-то ласкало глаза моего отца, чтобы ступить ногой на ту землю, которая
должна была стать моей землей.

- Пути Господни неисповедимы. Кто знает? - Может, та земля еще и будет твоей. Не
вечно же ей быть под Литвой, а коль скоро литвинов оттуда сгоним, Дмитрей
Иванович о праве твоем порадеет... А вот, к слову: слыхал ли ты, что была грамота
духовная первого князя земли Карачевской, прадеда твоего Мстислава Михайловича,
коя утверждала род твоего отца на большом княжении? И что ту грамоту у родителя
твоего покойного выкрали?

- О всем том слыхал я не раз от Никиты, святой отец.

- Стало быть, ведомо тебе и то, кем она была украдена?

- Да, аксакал. Этот злой человек был недостоин жизни, и Аллах покарал его рукою
моего отца.

- То истина. Но грамота-то где-нибудь осталась. Вы хоть искали ее с Никитой?

- Нет, аксакал. Зачем она мне?

*Духовная грамота - завещание.

- Как зачем? Ведь с тою грамотой в руках перед законом ты князь земли
Карачевской и старший в роду Черниговских князей!

- Сила сильнее закона. А сила в руках моих врагов. Нет большей силы, чем помощь
Божья. А ты отколе

знать можешь, на чьей стороне будет эта великая сила? Надобно беспременно найти
ту грамоту.

- Где ее ныне сыщешь, святой отец? Вороги моего отца ее, поди, давно
изничтожили.

- Попади она в руки к князю Титу Мстиславичу, он бы ее, вестимо, изничтожил. Но
Андрею Мстиславичу это было никак не с руки. И в день смерти своей он ее при
себе не имел, - о том знаю я доподлинно от козельских попов. Стало быть, выезжая
в Козельск, оставил он ту грамоту в отчине своей, в Звенигороде. Там и надобно
искать. Нынешний Звенигородский князь Федор Андреевич что-либо должен о том
знать.

- Хорошо, аксакал. Я поеду в Звенигород и спрошу у него.

- Эх, княже,- сказал митрополит, взглянув на Карач-мурзу с отеческой лаской,-
чистая твоя душа! Но вот беда,- не у всех она такая, как у тебя... Что ж, пробуй.
А коли у тебя дело не выйдет,- я попробую!

Глава 11


В лето 6875 на заутрене по Дмитриеве дни, князь Михайло Тферьскый приехал из
Литвы в Тферь со своею ратью и с литовською, бояр дяди своего оттеда изъымал и
пошол ратью к городу Кашину. И сретиша его послы от дяди его в селе Андреевском
и тут возложи ему Бог на сердце добрую мысль еже о любви и о миру. И в том месте
рать свою увернул и с дядею мир взял, а через дядю и с князем великим Дмитреем
Ивановичем. Троицкая летопись

Несмотря на свой беспокойный нрав и постоянные войны с соседями, великий князь
Михаил Александрович Тверской пользовался на Руси уважением и широкими
симпатиями, притом вполне заслуженными. В положительной оценке его личности
сходятся все современники, включая сюда и московских летописцев.

По общим отзывам, он был весьма образованным, гуманным и добрым человеком и
заботливым, справедливым государем. Как и все прочие князья его времени, он
деятельно и упорно защищал свою независимость, но в каких-либо особо
эгоистических устремлениях и тем более в отсутствии патриотизма его обвинить
нельзя. Нет сомнения, что Русь он любил и желал ей освобождения от татарского
ига ничуть не меньше, чем желал того же Дмитрий Московский. Но в то, что это
освобождение несет русскому народу именно Москва, он не верил и Московских
князей искренно считал "ворами", незаконно присвоившими себе великое княжение и
готовыми на все ради того, чтобы его за собою удержать.

Как в смысле родового старшинства, так и в деле борьбы за освобождение от
татарского гнета, Михаил Александрович, конечно, считал Тверских князей первыми
и по существу был прав и в том и в другом. Из всех князей ВладимирскоСуздальской
Руси Тверские были старшими и великое княжение, по русским законам,
принадлежало им. О свержении татарской власти Тверь тоже начала помышлять раньше
всех остальных и неоднократно предпринимала смелые шаги в этом направлении. Еще
в 1295 году дед Михаила Александровича, великий князь Михаил Ярославич, заключил
с Новгородом союз, явно направленный против Орды, и если не выступил против нее
открыто, то лишь потому, что его не захотели поддержать другие, и прежде всего -
Московский, князь Даниил Александрович. Не было в ту пору у Тверских князей
никакой приверженности и к Литве. Тот же Михаил Ярославич за годы своего
княжения воевал с нею несколько раз.

В длительной борьбе за великокняжеский стол, возникшей между Тверскими и
Московскими князьями, последние опирались главным образом на Орду, которой они
выказывали полную покорность, и тем обеспечивали себе поддержку ханов. Дед,
отец, дядя и старший брат Михаила Александровича были казнены в Орде по проискам
Московских князей. Когда в 1327 году тверичи восстали против татарского сатрапа
Чол-хана, посаженного великим ханом Узбеком в Тверь,- как говорили, на
постоянное княжение,- это восстание утопил в крови Московский князь Иван Калита
и пришедший в Тверскую землю во главе пятидесятитысячного татарского войска.

Сам князь Михаил родился в изгнании, в городе Пскове, куда его отец вынужден был
бежать из своего княжества, преследуемый Москвой и татарами. Мог ли он после
всего этого верить, что Московские князья всерьез намереваются вступить в
освободительную борьбу с Ордой, на которую они всегда опирались и благодаря
которой возвысились над другими русскими князьями. Это последнее обстоятельство
вполне оправдывало в глазах Михаила Александровича и вынужденное сближение Твери
с Литвой: оно, в силу сложившейся обстановки, диктовалось требованьями
самозащиты и было достигнуто при помощи ряда брачных союзов, заключенных между
Тверскими и Литовскими князьями. Так, дядя Михаила Александровича, великий князь
Дмитрий Михайлович, получивший прозвище "Грозные Очи", был женат на сестре
Ольгерда, Марии Гедиминовне. Родная сестра его, Ульяна, была женою самого
Ольгерда, а сын его, княжич Иван, женился на племяннице литовского государя,
Марии Кейстутовне. Все эти родственные связи давали Литве повод поддерживать
Тверь против Москвы, а совершенно обрусевшая семья Ольгерда Гедиминовича охотно
предоставляла убежище тем Тверским князьям, которым приходилось временно
покидать свою отчину, спасаясь от преследованья Московских князей и приводимых
ими татар.


Ольгерд по воспитанию был больше русским, чем литовцем. Государство свое,
постепенно вобравшее в себя все западные и южные русские княжества, он называл
Литовско-Русским, причем русскому началу в нем открыто отдавал предпочтение над
литовским. Так, государственным языком там считался русский, а государственной
религией - православие. С детства исповедуя православную веру, Ольгерд был ее
ревностным защитником и даже добился от Вселенского патриарха учреждения
независимой литовской митрополии, которая позже была упразднена под давлением
Москвы. Литовцев, за малейшее неуважение к русским или за чинимые им обиды, он
сурово карал. В общем, он делал все от него зависящее, чтобы русские в его
государстве чувствовали себя как дома. Вернее даже,- чтобы, оставаясь у себя
дома, они видели в нем, Ольгерде, не захватчика, а покровителя и наиболее
выгодного для них государя.

Прибирая к рукам огромные русские области, он действовал, где это было возможно,
не как завоеватель, а как объединитель Руси, преследующий ту же цель, что и
Московские князья, но имеющий перед ними два важнейших преимущества, которые он
всюду подчеркивал: он был независим от Орды и обладал достаточной силой, чтобы
положить конец княжеским усобицам.

И это производило свое действие: возможность отдохнуть от междоусобных войн и
избавиться от необходимости платить дань татарскому хану многих влекла к
Ольгерду. Целый ряд русских земель передался ему добровольно или оказав лишь
незначительное сопротивление.

*Все государственные акты и официальная переписка Литвы времен Ольгерда велись
на русском языке.

Народу это на первых порах принесло явное облегчение; положение резко изменилось
лишь после смерти Ольгерда, когда, в силу польско-литовской унии, верх в стране
взяли католики. Что же касается русских князей, то многие из них, уже хорошо
понимая, что самостоятельности им все равно не сохранить,- предпочитали признать
свою зависимость от Литвы, а не от Москвы, ибо это избавляло их от подчинения
Орде.

Для всех признавших его власть Ольгерд был государем добрым и милостивым.
Покорившихся ему русских удельных князей он оставлял на своих местах и им
говорил: "Я старины вашей и обычаев ни в чем не рушу и никакой новины в ваших
землях не завожу. Живите под моей рукою, как и прежде жили".

Зная все это, Тверской князь Михаил Александрович, стоящий между Москвой и
Литвой, не видел ничего предосудительного в том, что пользовался помощью
Ольгерда. Он имел все основания не доверять Москве и не ждать от нее решительных
действий против татар, полагая, что Дмитрий Иванович лишь ловко играет на этой
идее, чтобы привлечь народные симпатии и легче подчинить себе других русских
князей. С другой стороны, ему казалось, что при заведенных Ольгердом порядках
Литва скоро сама совершенно обрусеет, и потому опасным врагом русского народа он
ее отнюдь не считал.

Он был к тому же уверен, что когда на Руси появится единый и всеми признанный
государь, который сбросит татарское иго,- все те русские земли, которые временно
подчинились Ольгерду, сами от него отойдут. И таким государем-освободителем
мечтал стать сам Михаил Александрович, хотя бы ему и пришлось для этого вначале
опереться на того же Ольгерда. Разве это хуже, чем опираться на помощь татар,
как всегда делали Московские князья? - думал он.

Таким образом, столкновение и борьбу Михаила Александровича с Москвой нельзя
рассматривать как сознательную измену интересам Руси. Самое большее, в чем можно
его обвинять, это в непонимании обстановки и в отсутствии политической
дальнозоркости. Отчасти его действиями руководили соображения самозащиты, в
основном же тут налицо скорее соревнование в деле служения родной земле, в ее
конечном освобождении и возвеличении. Каждый из двух князей-соперников шел к
этой цели своими собственными путями, и если борьба закончилась торжеством
Дмитрия Московского, то лишь потому, что его пути оказались правильнее и нашли
опору в более мощных слоях народа. Выражаясь языком современности, они оказались
демократичней путей Михаила Тверского.

И по духу, и по структуре своего управления Тверь всегда была аристократичнее
Москвы, ибо как во внутренней жизни, так и во внешних сношениях и связях она
опиралась главным образом на дворянство и на духовенство, тогда как Москву
поддерживал простой люд и купечество.

Что это было именно так, хорошо видно хотя бы из той характеристики, которую
дают князю Михаилу Александровичу русские летописи. По их единогласному
свидетельству, он был очень набожен и "милостив бе на духовный чин, иноки же и
священники паче князей почиташа" ( Никоновская московская летопись) . Был
бескорыстен, помыслами чист, стремился благоустроить свое государство, править
по справедливости и быть заступником слабых и угнетенных. "С мудрыми земли своея
много беседоваша и научашеся, како суды исправливати и како обидимыя и
маломощныя от насильства избавляти" (Вологодская летопись) . Он не имел узкого
круга приближенных или любимцев, был ласков и приветлив со всеми, особенно со
своими ближайшими сотрудниками, и потому "сладок он бяша своей дружине, яко не
любяша ни злата, ни одежд многоценных, но все елико сам имеяше - раздаваша
дружине своей" (Тверской летописный свод) .


Под старинным термином "дружина" летописец тут, несомненно, подразумевает
боярство и служилое дворянство. И щедрости князя Михаила Александровича,
очевидно, особенно не преувеличивает, потому что дворяне и бояре охотно шли к
нему на службу даже из чужих земель и горячо его поддерживали, так же как и
духовенство, которое ко всему роду Тверских князей вообще относилось с
исключительным благоволением.

Достаточно вспомнить, что дед Михаила Александровича, великий князь Михаил
Ярославич, казненный в Орде по навету Московских князей, был возвеличен Церковью
как праведник и мученик. И он сам, и жена его, княгиня Анна Дмитриевна, были
причислены к лику святых. Подобная же попытка была сделана и в отношении его
сына, великого князя Александра Михайловича, погибшего при таких же
обстоятельствах. И если она не увенчалась успехом, то лишь потому, что
Московские князья к тому времени приобрели уже решающее влияние на главу русской
Церкви. Смерть самого Михаила Александровича,- в старости мирно скончавшегося у
себя в Твери, - даже московскими летописями описана как образец идеальной
христианской кончины, завершившей достойную и праведную жизнь. Тверские же
летописцы оставили его "жития", написанные совершенно в духе жизнеописания
святых.

Из всего этого ясно, что Тверской князь находил на Руси сочувствие и поддержку в
верхних слоях населения, более обособленных и не столь сильно, как другие,
страдающих от всяких внешних и внутренних неурядиц.

К Москве, наоборот, тянулись народные низы, ибо ее политика была для них более
выгодна. Торговый и ремесленный люд находил у хозяйственных и оборотистых
Московских князей широкое применение своим способностям и решительную защиту
своих интересов. Крестьянство пользовалось большим спокойствием, чем в других
землях. Простой народ в основном страдал тогда от двух тяжких зол: от княжеских
усобиц и от татарского ига. Под водительством смелого и сильного князя он готов
был подняться на татар и даже мечтал об этом. Но в повседневной жизни,- пока
момент решительного выступления не созрел, - ему гораздо выгоднее было
поддерживать такого князя, который умел сохранять мирные отношения с Ордой, что
обеспечивало его подданным относительное спокойствие. А Тверские князья с нею
как раз и не умели ладить, примеры и следствия чего все" были хорошо известны.

От внутренних княжеских раздоров народ в эту пору страдал несравненно больше,
чем от татарского ига, и веет понимали, что спасение от этого величайшего зла
заключается только в единодержавии или, по крайней мере, в значительном усилении
какого-либо одного князя. И в поисках такого князя народ единодушно обращал свои
взоры в сторону Москвы, а уж никак не Твери, где усобицы не прекращались!

И, наконец, в простом народе, - интересы которого не были, как у многих
представителей знати, связаны с вопросами внешних отношений,- гораздо громче
говорило здоров вое национальное чувство. В Литовском государстве это народ,
несмотря на все ухищрения Ольгерда, видел прежде всего врага Руси, а его
непомерный рост за счет исконных русских земель - подсознательно воспринимал как
нечто унизительное для своего национального достоинства. И потому союз Тверского
князя с Литовским, направленный против Москвы, оскорблял русское самолюбие и
отвращал народные симпатии от Твери.

Сочувствие низовых масс населения полностью было на стороне Москвы, - ее руку
"черный люд" держал во всех русских землях, включая даже вечевой и
полуреспубликанский Новгород. И это обстоятельство в дальнейшем ее возвышении
сыграло, несомненно, решающую роль.

Глава 12


В тот день, когда приехал в Москву ханский посол, великий князь Михаила
Александрович проснулся особенно не в духе.

Вот уже почти два месяца томили его в плену, понуждая поцеловать крест
Московскому князю либо вернуть тверской стол Василию Кашинскому. Каждые два-три
дня наведывался к нему, будто ненароком, кто-нибудь из ближних бояр Дмитрия,
сперва спрашивал о здоровье, о том - достает ли ему отпускаемых медов и вин и
нет ли каких жалоб на корм, а после сворачивал все на то же. Иной грозил и
стращал, иной принимался нудить, будто зуб больной расшатывал, а были и такие,
что канючили почти униженно.

Раза два захаживал и сам владыка митрополит. Но князь Михаила стоял на своем
твердо. Бывало,- особенно поначалу,- кричал и поносил всех срамными словами,
угрожая ханским гневом и войной,- "ужо только вырвусь из вашего разбойного
стану",- но последнее время чаще отмалчивался. Вяло обругав очередного
посетителя, он поворачивался к нему спиной и принимался глядеть в окно либо
заводил какой-нибудь свой разговор с сыном боярским Афанасием Коробовым
(единственным тверичем, которого при нем оставили), так, будто никого иного в
горнице и не было.


Нужды он ни в чем, кроме свободы, не испытывал, обращались с ним уважительно,
кормили и поили хорошо и вдосталь. В Гавшиных хоромах были ему отведены две
просторные и светлые горницы, утром и вечером мог он посещать крестовую палату и
слушать церковные службы. Когда просил,- выпускали погулять в сад, который, как
и весь Гавшин Двор, был обнесен двухсаженным бревенчатым тыном. Однако его
всегда сопровождал либо сам Гавша, либо кто-нибудь из его четырех братьев,
смертельно надоедавших Михаиле Александровичу своими увещеваниями, и потому эти
прогулки и вскоре совсем прекратил.

Самое худшее заключалось в том, что он был совершенно разобщен со своими людьми
и ни от кого не мог узнать, что делается за стенами его тюрьмы. Однажды только
зашел к нему тайный доброхот его, боярин Иван Васильевич Вельяминов, который,
зорко оглядевшись по сторонам, успел поведать, что всех тверских бояр держат
друг от друга розно, по различным московским дворам, и что из тверичей,
приехавших с князем Михайлой, никого из Москвы не выпустили и стерегут крепко,
чтобы не дали знать великому хану либо Ольгерду Гедиминовичу.

- Но ты, княже, не печалуйся,- добавил Вельяминов, - я тебя в беде не оставлю.
Уже скачет мой...- но в эту самую минуту вошел в горницу Гавшин брат молодший,
любимец Дмитрия - боярин Кошка, который и не дал досказать начатого Вельяминову.
Так и не узнал князь Михаила, кто и куда скачет, но все же понял, что Вельяминов
послал куда-то гонца, и это его сильно подкрепило.

Недели полторы спустя зашел было Иван Васильевич в другой раз, но проклятый
Кошка как учуял,- Вельяминов в одну дверь, а он в другую, и снова не дал
говорить. Оставалось ждать терпеливо, пока дело само покажет, куда поскакал
гонец Вельяминова и что из того получилось. Все же надежда на то, что его скоро
выручат, теперь была,- Михаила Александрович подбодрился и стал отругиваться от
уговаривающих с прежним подъемом.

Но текли дни и недели, а все оставалось по-старому, пленник снова начал впадать
в уныние. В этот день, едва он, проснувшись, открыл глаза и увидел над собой
потолок ненавистной Гавшиной горницы, - темной хмарой наползла на него тоска,
которая еще усилилась после ранней обедни, когда, выходя из крестовой палаты
князь вдруг осмыслил, что нынче, горячо молясь о своем избавлении, он просил
Бога о совершении чуда.

"Ужели и впрямь не осталось мне на что надеяться кроме как на чудо?" - почти с
отчаяньем подумал он и возвратился к себе в горницу мрачный и подавленный,
впервые за все время не получив от молитвы никакого облегчения.

Сын боярский Афанасий Коробов, сидевший у открытого окна и от скуки вырезывавший
из липового чурбачка замысловатый ковшик,- заслышав шаги, поднял голову и глянул
на вошедшего князя.

Михаила Александрович, которому в ту пору шел уже тридцать шестой год, был, как
и все Тверские князя ростом высок и собою дороден. Красивое, обычно приветливое
лицо его было сейчас зло и хмуро, а в серых глазах клубилась такая тоска, что у
боярского сына, боготворившего своего государя, сжалось сердце.

- Помолился, княже?- спросил

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.