Жанр: История
Скорбящая вдова
...нице койко-место: кажется в
этой стране пирамид существовал восточный культ возлежания. Ни стульев, ни скамеек, ни
столов, будто вся жизнь обитателей проходила на кровати. Правда, с наклонных стен и из
центра пирамиды на длинных шнурах свисали разнокалиберные деревянные птицы с
распущенными хвостами и крыльями, кажется, хищники - то ли украшение, то ли ритуальные
принадлежности.
Монахиня возвела Самохина на постамент, указала на ложе и ушла. Несмотря на
диковинную обстановку с птицами, постель была вполне цивильная, с толстой махровой
простыней, пуховым одеялом и множеством больших и малых подушек, и от всего этого несло
стерильностью. После дороги, пыли, жары и пота сначала бы в баньку сводили, но тут, видно,
были иные нравы...
Поболтавшись по пирамиде, Самохин достал телефон - связи не было, вероятно,
экранировали стены. Он вышел к озеру и шкала уровня чуть расширилась, однако сигнал не
проходил и срывался. Возможно, тут и в самом деле связь была неустойчивой, и следовало
найти место, где четко улавливалась волна. Конечно, хорошо было бы забраться на пирамиду!..
Прогулочным шагом туриста он прошел по брусчатке в один конец городка, часто
поглядывая на экран телефона, потом в другой: было полное ощущение, что в Тартаре никто не
живет - стерильный песок, глухая и пустынная тишина, в том числе и в эфире. Однако возле
каждой пирамиды следы присутствия человека все-таки были в виде расплывшихся отпечатков
деревянных сандалий, значит, люди когда-то выходили из этих склепов. Во многих был открыт
вход и на ступенях белел песок, принесенный на ногах. Сильнее всего было натоптано возле
подземного арочного входа в центральную, возвышающуюся над другими, как пирамида
Хеопса.
Постояв возле строительных площадок - негромко переговаривающиеся между собой
рабы при появлении Самохина тоже замолчали - он направился к пирамиде, что стояла на
отшибе, среди невысоких сосен, растущих прямо из песка. С виду она была такая же, как
остальные, только облицована не гранитом, как вначале показалось, а искристым, розоватым
таганаитом - редким поделочным камнем, основные запасы которого были на Урале в виде
целой горы Таганай и еще где-то в Индии. Этот загадочный камень довольно часто
использовали целители, связывая его происхождение и свойства с божественной волей.
И еще вокруг пирамиды из таганаита не было ни единого следа, и едва Самохин
приблизился к закрытому плитой входу, как будто из-под земли возник человек в трико
песочного цвета и такой же маске. По его позе и движению, это был охранник, хотя и
безоружный. Он встал на пути, как фашист, расставив ноги и заложив руки назад.
- Что, сюда нельзя? - мирно спросил Самохин. Тот, словно лев, сделал два угрожающих
шага навстречу и встал, показывая, что не пропустит.
Только что хвостом по песку не стучал...
- Нельзя, так нельзя... - Самохин обошел пирамиду стороной и оказался в лесу, где
вместо песка под ногами зашуршал мох.
Наружной охраны не было даже возле пирамиды самозванца...
Может, настоящий Ящер тут и сидит? Вернее, возлежит?..
Если его при Сталине держали в шарашке, где он писал прогнозы, то почему бы
лжепророку не создать свою шарашку в виде Ордена Молчащих, где в пирамидах, уже вроде бы
вольные, живут какие-нибудь аналитики, когда-то оказавшиеся невостребованными и
выброшенными на улицу, и сочиняют будущее...
С этими мыслями Самохин сделал по лесу большой круг - ни наблюдения, ни охраны,
даже боль в желудке вроде бы стихла. Хотел пройти берегом озера и где-нибудь искупаться в
укромном месте, но увидел монахиню, бегущую ему наперерез.
Подняли тревогу...
- Я здесь, сестрица! - он помахал рукой. Увидев исчезнувшего пациента, она перешла
на шаг, напустила на себя спокойствие и приблизилась уже полная достоинства: оказывается, и
непробиваемые, молчащие люди волнуются.
- А у вас имя есть? - спросил Самохин, разглядывая монахиню. - Если не можете
сказать - напишите на песке.
Даже не взглянув, она пошла вперед и сделала знак идти за ней.
- Ладно, - сказал он. - Буду звать сестрой. Не обидитесь?
В лечебнице возле ложа, уже стоял железный, кованный стол, на котором было что-то
накрыто медицинской клеенкой. Монахиня отвернула ее, тщательно вымыла руки в тазу, после
чего, без всякой подготовки и знаков, молча начала стягивать с него пиджак.
- Я сам, - воспротивился он. - Рубашку тоже? Пока раздевался, она сняла с решетки
треугольный кусок зеленой ткани, которую Самохин принял за занавеску, и встала с ней
напротив, как с пеленкой.
- Что, и брюки снимать? Она кивнула.
- Понимаю, сестрица, - попробовал пошутить. - Но у меня желудок болит...
Невозмутимая, с аскетичным лицом, монахиня ждала, раскинув перед собой ткань.
- Сейчас бы сначала в баньку... Или в озере искупаться, смыть дорожную пыль...
Почему вы молчите? Ах, да, правила...
Когда Самохин снял и плавки, она завернула его в шуршащую, водонепроницаемую
пеленку и показала знаком на ложе.
- Ладно. - Он лег. - В чужой Орден со своим уставом...
Монахиня скинула клеенку со стола, заставленного всякой керамической посудой, в одну
добавила все ту же жидкость со смолистым запахом и стала мыть Самохина водой и
травянистой мочалкой, без мыла, открывая участки тела, видимо, по какому-то обряду, начав с
ног.
- Что же вы меня, как покойника? - еще раз попытался разговорить ее Самохин. -
Никогда в жизни не мыла женщина... Кстати, у вас такое редкое имя - Василиса...
Она будто не слышала, до боли растирая тело едва смоченной мочалкой.
- Вам же сказали, язву полечить! - Уже откровенно схамил Самохин, когда эта
скромная и бесчувственная банщица добралась до гениталий. - А она у меня повыше.
Василиса не реагировала ни на что, руки ее оказались еще жестче мочала, особенно когда
стала мыть голову и дергать за волосы. В последнюю очередь она достала опасную бритву и, не
намыливая, а только смачивая мочалкой, можно сказать, на сухую, обрила четырехдневную
щетину, а потом и всю растительность в местах интимных, как перед операцией.
- Вы что собираетесь делать? - спросил он. - Резать, что ли?
На миг показалось, его заблуждение доставляет ей удовольствие.
Вся эта процедура длилась около получаса, наконец, она расстелила на другой половине
ложа что-то вроде холстинной мешковины и чуть подтолкнула его руками. Самохин уже
начинал понимать, что от него требуется, перекатился на сухое, а монахиня завернула его в эту
ткань, скрутила пеленку, на которой мыла, убрала разлитую воду и сняла с решетки его пиджак.
- Это оставьте! - привстал Самохин, вспомнив об удостоверении.
Немая сестра отлично слышала, взяла только брюки, скомканную рубашку, белье и
преспокойно удалилась.
Если это омовение и бритье у них считалось лечением, то весьма странным: ничего
подобного Самохин еще не встречал и боль не прошла. Разве что тело после мочалки горело
огнем и кровь стучала в ушах. Он скинул с себя мешковину, однако в пирамиде не было и
малейшего движения воздуха. Свисающая с потолка птица оказалась над лицом всего в метре, и
он разглядел ее когтистые лапы, нацеленные на него.
И это стало последним, что отметило сознание.
Вероятно, он проспал весь день, поскольку солнце было где-то за изголовьем и косые,
притушенные тонировкой стекла лучи высвечивали красный гранит пола. Язва вроде бы
успокоилась, по крайней мере кочевники со своим котлом не снились, и вообще, сон в
пирамиде был глубоким, как беспамятство, без грез и сновидений.
Может, и впрямь пирамиды лечат?
Самохин достал из кармана пиджака телефон - связи по-прежнему не было. Скоро
четвертые сутки, как адмирал Липовой не получал никаких вестей, а значит, уже начал искать.
Неужели его люди не отследили их передвижение?..
Самохин завернулся в мешковину, прошлепал босым по граниту и через подземный ход
- дверей как таковых не существовало - выглянул на улицу.
С утра пустынный поселок вечером заметно ожил, на дорожках среди пирамид и берегу
озера прогуливались люди, причем каждый сам по себе и в полном безмолвии. На всех были
одинаковые тресы, и отличить мужчин от женщин можно было лишь по головным уборам -
одни в черных скуфейках, другие в монашески подвязанных черных платах, без явных женских
форм.
Только у таганаитовой пирамиды в сосняке по-прежнему никого не было...
Судя по всему, исключительно все обитатели горда Тартар были членами Ордена
Молчащих, по крайней мере их затворнический образ жизни, одежда и подчеркнутое безмолвие
говорили о принадлежности к религиозной общине со строгими и жесткими правилами. Но
почему они до сей поры не попали в поле зрения отдела ФСБ, надзирающего за
конфессиональной деятельностью, а значит, и "Бурводстроя", было не понятно.
Неужели это все-таки территория какой-нибудь бывшей республики? Но где может быть
такая русская природа? В северном Казахстане?..
Рабы все еще работали, и оттуда доносились негромкие отголоски гортанной, отрывистой
речи.
Берег был всего в десятке метров, если напрямую. Самохин огляделся, прошел по
искусственному и еще теплому пляжу, скинул покрывало и нырнул в воду. Несмотря на
холодную синеву, озеро оказалось теплым и соленым! Он отплыл подальше от берега и
попробовал достать дна - воздуха не хватило, глубина больше десятка метров, к тому же
ощутил, как начинает разгораться истертое травяной мочалкой тело.
А что если они и вправду выращивают тут жемчуг?
Чтоб потом доставать оттуда песок?..
Едва Самохин вышел из воды, как ощутил сильный озноб, словно от температуры.
Замотавшись в мешковину, он побежал по ступеням неосвещенного подземного входа, и с
разбега натолкнувшись на чью-то твердую спину, отпрянул.
И только потом разглядел в полумраке Василису. В одной руке она несла высокую
глиняную миску, накрытую салфеткой, которая даже не дрогнула от толчка, в другой - его
выстиранную и отутюженную рубашку.
- Простите, - обронил он.
Монашествующей служанке извинений не требовалось, она невозмутимо проследовала к
ложу и встала в ожидании.
Тут и впрямь вся жизнь проходила на постели.
Самохин сел на край ложа, принял из ее рук миску и снял салфетку - ложки три какой-то
зеленоватой кашицы.
- Диета?
Ее лицо выражало абсолютный покой, как у мертвой.
На вкус еда напоминала тертое яблоко с сыром и еще с чем-то крахмальным, возможно,
картошкой - в общем, пресное детское пюре, только раззадорившее аппетит.
Сестра взяла пустую посудину и удалилась. Самохин раскинулся на подушках и взглянул
на когтистые лапы деревянной птицы. И в тот же час услышал булькающий знакомый бас:
- Ну, и как вам здесь, Сергей Николаевич? - Самозванец вошел неслышно и уже стоял
на каменном полу посередине пирамиды.
На его плечах был темно-зеленый плащ без рукавов, под ним просвечивалась белая рубаха
без ворота - что-то вроде туники, а на голове черная скуфейка: похоже, это был какой-то
ритуальный наряд.
- Все пока замечательно, спасибо, - осторожно проговорил Самохин и встал, сняв
брюки с вешалки.
- Ничего, лежите. - Он махнул рукой. - Я зашел на минуту справиться о
самочувствии.
- Самочувствие как у космонавта.
- Может, есть какие-то пожелания?
- Есть вопрос.
- Пожалуйста...
- Года два назад в эти края приехал один новосибирский ученый. - Самохин вспомнил
предупреждение таксиста. - Профессор, философ... Он случайно, не у вас в Ордене?
- У меня. - Не сразу признался самозванец, что означало его неготовность к подобным
вопросам. - А что?
- Родственники беспокоятся...
Его слова прозвучали как судебный вердикт.
- Человек, отыскавший нас за счет своих способностей, имеет право на выбор. Этот
профессор не пожелал продолжать отношения с прошлым. Он всецело принадлежит будущему.
- То есть, обитатели пирамид это те, кто сам вас нашел?
- Это прежде всего те люди, чьи устремления в будущее увенчались успехом. Иные
Ордену не нужны.
- Значит, эликсир прозрения, приготовленный из родовых зерен жемчуга - для них?
И этот вопрос прозвучал для него неожиданно, поскольку последовала пауза, которую он
заполнил короткой прогулкой по пирамиде.
- Да, я в вас не ошибся, - проговорил он. - И это замечательно... Эликсир, как вы его
называете, действительно способен просветлить их разум. Но это средство скорее
психологическое, ритуальное, нежели... скажем так, терапевтическое. Его не принимают
внутрь.
- Значит, закапывают в глаза?
- Да, это очки, линзы, дающие возможность четче видеть предметы будущего. Слепых от
рождения ничто уже не спасет. Им уже требуется хирургическая операция. Но это очень больно
- вскрывать скальпелем заросший третий глаз. Да и бесполезно. Потому, что он никогда не
видел света, не смотрел на мир и, открытый искусственно, все равно дальше своего носа не
увидит.
Досылать второй патрон с вопросом Самохин не стал. Задал другой.
- Поскольку жемчуг - это слезы... Выходит, будущее можно увидеть лишь через
страдания?
- В природе человеческого разума это единственный барьер, отделяющий его от
божественного.
- Поэтому люди так боятся страданий? Лучше не знать будущего, чем всю жизнь
смотреть на мир сквозь слезы?
- Это всего лишь естественная самозащита земного разума. - Самозванец чуть
оживился и начал расхаживать по плитам, опять превращаясь в преподавателя. - Виденье
будущего требует от человека не только телесных и духовных мук, но прежде всего
жертвенности. Как это делает, например, красная рыба после того, как вымечет икру. Она
погибает, чтобы насытить фосфором воду, необходимую для развития потомства. И таким
образом продолжает жить в будущем, но уже в виде вещественной, фосфорной жизни. Но это
неприемлемо для богоподобного существа, имеющего твердый мозг. Дабы сохранить
определенный вид сознания, который принято называть пророческим, важно не умирать, а все
время поддерживать горение жертвенности. То есть, умирать и воскресать, зная, что все опять
повториться.
Акустика в пирамиде была такой, что голос сначала поднимался к четырехгранному своду
стен и уже оттуда достигал ушей.
- Или закапывать глаза эликсиром? - вставил Самохин.
Самозванец замедлил движение, никак более не выказав своего неудовольствия.
- Да, или закапывать... Но это относится к области... древних знаний. И очень древних
способностей человека, когда для ясновидения хватало всего лишь одной слезы. К сожалению,
ныне утраченных... Остался лишь атавизм - феномен детских слез. Ребенок плачет чаще всего
не от боли и голода - от страха перед будущим, которое отчетливо видит в момент рождения.
Но спустя год остаются лишь отрывочные картинки, пугающие кадры. И он вовсе слепнет,
когда перестает беспричинно плакать... Всякие знания несут печаль, а знания будущего -
практически всегда неминуемую духовную смерть. Разум земного и особенно, современного
человека, лишенного какой-либо религиозности, способен воспринимать только прошлое.
Люди сейчас живут с чувством постоянной ностальгии и едва справляются с осознанием
настоящего. Мы стали печальным человечеством, но не от знаний - потому, что живем и
тоскуем по прошлому. В этом и заключен порок существующей цивилизации, которая обречена
на гибель. У человечества, живущего прошлым, не может быть настоящего, поэтому оно так
уродливо и несправедливо. И уж вовсе не существует будущего. Знание его так же опасно для
такого человека, как незримая проникающая радиация. Если хотите, это самое сокрушительное
оружие, которое только можно представить. Поэтому члены Ордена носят черные одежды. Они
- тени своего физического тела, и они молчат, как мертвые. Это особое состояние духа,
позволяющее оперировать с информационным полем будущего без вреда для здоровья. И
только пророки защищены от его губительного воздействия.
Самохин вспомнил слова Липового по поводу крепкой головы, необходимой для знания
будущего.
- Поэтому адмирал не дал мне прочитать ваш прогноз?
- Поэтому...
- Скажите, а вы по образованию кто? Философ, историк или актер?
- Режиссер... Я когда-то в молодости закончил Щепкинское... Разве это вам интересно?
- Мне все здесь интересно... Он вдруг сделал крутой вираж.
- Вижу, что вам интересно. Не терпится узнать, кто я? Вы же не поверили, что меня и на
самом деле зовут Ящер, и я тот самый пророк, которого Сталин содержал в шарашке?
Вот он зачем явился в лечебницу - объясниться, и его внезапная открытость
обезоруживала.
- И еще хотелось бы знать, что заставило вас взять его имя и объявить себя пророком, -
добавил Самохин.
- А что мне оставалось делать? - на мгновение возмутился самозванец и унял порыв. -
На самом деле, я всего лишь проводник, адепт. Если говорить старым слогом, апостол.
Называйте, как хотите, но без проводника существование пророка всегда становится
бессмысленно, либо потешно. Особенно, на Руси. Когда толпа не приемлет пророков, они
превращаются в смешных дурачков и лишь после смерти-в святых. Наш народ любит и
боготворит только мертвых пророков... Но и сильные мира сего им не внемлют. Вспомните
судьбу Григория Распутина! Отчаянная и последняя попытка провидения вразумить государя...
Если бы божий помазанник прислушался к его голосу и исполнил хотя бы одно пророчество,
целая цивилизация не встала бы на тупиковый путь. Теперь сами подумайте, кто нынче поверит
в откровения, написанные, например, детским почерком? Кто признает маленького, глубоко
несчастного человека пророком? Если оракул не соответствует представлениям народа, откуда
он вышел, это не оракул. К великому сожалению...
Он сделал паузу, и возникло ощущение, будто пространство пирамиды наполнилось
скорбью. В представлении Самохина скорбь имела материальное выражение и представлялось
как невероятно тяжелое, серое вещество, рассеянное в воздухе, как пыль. Впервые он
надышался ею, когда хоронили отца и гроб стоял в высоком зале Дома Офицеров. Здание было
еще сталинское, высоченное, но эта пыль как-то ровно и однообразно заполнила все уголки
пространства.
- Что же случилось? - Напомнил о себе Самохин. - Зачем вам потребовался
посредник?
- Случилось то, что я подспудно ждал все сорок лет, прожитых возле пророка, - будто
сквозь сон проговорил тот. - Ящер с Ящерицей принесли жемчуг и открыли тайну зелья
просветления... И однажды утром обнаружил его пирамиду пустой...
- Он тоже жил в пирамиде?
- Пророк называл ее храмом... Я воссоздал Тартар по его рисункам.
- Почему же он ушел?
Самозванец достал рукой деревянную птицу и покрутил ее в разные стороны.
- Жизнь пророков - одно из самых великих таинств. Они уходят, как только им
становится хорошо. И возвращаются по этой же причине. Я уверен, Ящер обязательно вернется.
Но меня одолевает смертная тоска... Вы должны это понимать. Я чувствую себя маленьким,
брошенным ребенком... Он не просто мой учитель, наставник и... просветитель. И даже не как
отец. Это совсем другое...
- Вы искали их? - участливо спросил Самохин, глядя на вертящуюся птицу.
- Вот уже почти год служба безопасности Ордена гоняется за ними по всей округе, -
горько проговорил он. - Их видят везде и многие... Они ходят повсюду и просят подаяние. И
не позволяют даже приблизиться к себе... Я сам много раз пытался найти их, зная, что
бесполезно... Исчезали, как призраки за минуту до того, как только я оказывался рядом. Они
знают, что произойдет через час, год, столетие, и потому неуловимы...
- И вы теперь хотите, чтобы я стал посредником между вами и Ящером?
- Никто, кроме вас, не сделает этого. Вы единственный, кого они подпустили к себе, с
кем вступали в контакт, разговаривали...
- Я с ними не разговаривал.
- Напоминаю вам, мой человек отследил и отснял всю встречу.
- Слушайте! - Самохин сел. - Я что, обязан отчитываться перед вами? Но я еще не
подписывал контракта!
- Нет, не обязаны. - Самозванец подошел к выходу. - Но вы же хотите услышать ответ
на свой вопрос, родилась ли дева? Это ведь важнее, чем все остальное. Важнее, чем
предсказания пророка. Ведь эта дева сама - будущее. Если родилась...
Лжепророк удалился, как хороший актер: он умел играть спиной и не любил
задерживаться на сцене, оставляя недосказанность.
Выждав минуту, Самохин схватил брюки и начал одеваться, но в это время из темного
квадрата подземного входа, будто из небытия, явилась сестра. Семенящим шажком она
приблизилась к возвышению, сначала сняла плат, затем сандалии и вдруг растянув горловину
тресса, сдернула его одним рывком до ступней ног, затем освободила и их.
Самозванец не зря в молодости оканчивал Щепкинское: режиссура была поставлена на
высокий уровень и по всем правилам захвата внимания. Оставалось лишь, как в театре, сидеть и
следить за развитием событий на сцене. А сестра как-то увлеченно и самозабвенно начала
передвигать птиц, свисающих с наклонных стен.
Обнаженная, совсем с короткой стрижкой и босая, она стала походить на играющую
девочку-подростка. Бегая чуть ли не в припрыжку по каменным плитам, тянула за шнуры,
скользящие по стальным прутьям, вращала деревянных хищников то влево, то вправо, или
раскачивала, как маятники, и выявить какую-то закономерность в ее действиях было
невозможно.
Самохин сложил две огромные подушки вместе и прилег, как недавно лжепророк. Скоро
все пространство пирамиды трепыхалось и шевелилось, словно сюда и впрямь залетела стая
птиц, и несмотря на то, что висели они тесно, ни один шнур не перехлестнулся, ни один
хищник не столкнулся с другим. А она лишь убыстряла темп, словно исполняя шаманский
танец: на бегу, вернее, почти на лету, едва касаясь рукой, сообщая им движения прямо
противоположные - до тех пор, пока целящий когти в Самохина сокол не начал раскачиваться
и вращаться сам по себе.
Это переданное каким-то образом, движение было удивительно, если учесть, что в
пирамиде явственно ощущалась полная неподвижность воздуха.
И только тогда она распласталась на полу возле ступеней постамента. Проваленный ее
живот и маленькая грудь несколько раз конвульсивно колыхнулись и замерли.
Самохин выждал минуту - сестра не дышала.
Спустившись вниз, заглянул в лицо: веки полуприкрыты, нос заострился, и так бледное
лицо омертвело.
Он поднял откинутую вялую руку, но пульса нащупать не смог.
- Эй? - потряс за плечо, прильнул ухом к губам.
Дыхания не было.
Огляделся: то ли так надо и это все нормально, то ли уже пора звать на помощь или делать
массаж сердца и искусственное дыхание...
Над головой неслышно порхали деревянные птицы, и их движение медленно угасало,
тогда как хищник над ложем раскачивался и одновременно вращался все сильнее. Самохин сел
на ступень рядом с ней, вспомнив азы общей медицины, оттянул веко - зрачок реагировал на
свет!
Крадучись, на цыпочках, он вернулся на ложе. Эта молчащая и кроткая женщина
показывала чудеса почище космического целителя. Там хоть были метеориты, вполне
материальные, обладающие физическими свойствами вещества, воздействия которых, в
общем-то, поддавались изучению; здесь - четыре рукотворные стены, поставленные под углом
друг к другу, льняные шнуры, вырезанные из слоистой сосны, фигурки птиц и хаотичное
движение человека, по экспрессии напоминающее шаманский танец. В общем-то, ничего
сверхъестественного, чудесного, а поди же ты, деревяшка над головой без всякого
прикосновения сама раскачалась, закрутилась, то и дело меняя направление вращения, и
человек, сотворивший все это, вот уже минут семь не дышит.
Время от времени он подскакивал, смотрел вниз - сестра не оживала, и терпению
подходил конец. Не хватало, чтоб она умерла здесь, на его глазах. А вдруг этот ритуал должен
был закончится иначе, но у нее сердце не выдержало?..
Мало ли что зрачки живые? Еще минута, и угаснут...
Он снова спустился на пол и теперь попытался отыскать пульс на горле: вроде бы и губы
уже начали синеть... Да наплевать на их обычаи, пляски и ритуалы!
Самохин похлопал ее по щекам, затем несколько раз с силой сдавил и опустил грудную
клетку - не помогало. Он хотел сделать искусственное дыхание рот в рот, но вспомнил науку
единственного лекаря, которому всецело доверял - костоправа. Тятин говорил, что возвратить
к жизни человека можно, даже если он пролежал мертвым четверть часа.
Только надо хорошенько трясти его и качать, мол, в старину так и делали: клали только
что упокоившегося на плащаницу и с силой раскачивали, как на качелях. Поэтому и до сих пор
говорят - откачать.
Самохин взял ее на руки, подкинул и поймал, чтоб встряхнуть, после чего стал резко и
широко качать, как ребенка. Весу в аскетичной монахине было немного, может быть,
килограммов сорок с небольшим, однако через две минуты он вспотел и еще через три сам чуть
не рухнул на пол от слабости в ногах и одышки.
Чтоб оживлять таким образом людей, тем паче если тело висит, как тряпка, надо было
иметь силу гиревика, выносливость спринтера и особую подготовку.
Не спуская женщину с рук, Самохин сел на ступени, вытянул ноги и отдышался. Между
тем быстро смеркалось и сквозь затемненные стекла пирамиды уже ничего не было видно, да и
все равно не докричаться, надо выбежать на улицу, чтоб позвать ее соплеменников... Самохин
хотел было отнести ее на кровать, но вдруг безвольное тело вздрогнуло! Сестра открыла рот, с
силой втянула воздух и снова замерла.
Он встал на колени, опустил ее на пол и пощупал пульс: еще слабый, нитяной, однако он
уже был. Еще через минуту грудь резко опала на выдохе, тут же последовал вдох, и потом она
уже задышала жадно и часто, словно вынырнула из воды. Самохин оставил ее, поднялся к ложу
и только сейчас заметил, что все деревянные хищники находятся в абсолютном покое и лишь
сокол над головой еще лавирует распущенными крыльями то влево, то вправо...
Когда и он обвис, сестра встала, будто пьяная, поднялась по ступеням и положила
ледяную ладонь на желудок. Взгляд ее казался неуправляемым, глаза жили сами по себе, всегда
плотно сжатые губы еще были приоткрыты, обнажая ряд жемчужно-белых зубов, но с лица уже
спала бледность, а вздувшиеся на горле жилы клокотали от сильного напора крови.
Через несколько секунд она отняла руку и впервые посмотрела ему в глаза. Самохин был
уверен, что-то спросить хотела, однако не спросила, а сжала губы и еще
...Закладка в соц.сетях
