Жанр: История
Скорбящая вдова
...психологии... И вообще всего устройства жизни!
- Мира молчунов?
- Мира пророков!
- Когда их много, молчащих пророков, то согласись, это странно...
- Ну зачем же ты так? Они прекрасно общаются и без слов! Это совершенно иной образ
мышления и поведения. И я научусь этому! А мы все время растрачиваем свою хару! Вот
сейчас с тобой говорим и не понимаем друг друга! А скоро люди вообще перестанут слышать, и
тем более - понимать...
Похоже, она уже прошла полный курс ликбеза...
- То есть, решила остаться здесь?
- Да ты понимаешь, как мне повезло? Я шла к этому всю жизнь! Это мой путь, Сережа!
И ты его предсказал, когда мы стояли в очереди к Наседкину.
- Зачем же пришла ко мне?
- Хотела порадовать. Ты же мой покровитель, мой талисман. Как только ты появился в
моей жизни, так все изменилось.
- А выдержишь испытания?
- Молчанием пирамид?
- Разочарованием!
- Что ты мне предсказываешь? - возмутилась она. - Как ты может это говорить?
Неужели тебе совсем не интересна моя жизнь?
- Нет, мне интересно... Хотелось бы узнать, куда понесет тебя после этого Ордена. А
ведь дальше пути нет. Тебе все будет казаться пустым...
- Я не уйду отсюда! - она поспешно выскочила из машины. - И ты меня не
остановишь! Мое место здесь, рядом с пророком!
Ее фигурка еще несколько раз мелькнула среди пирамид и исчезла вместе со
стремительно закатившимся солнцем.
И в тот же час молчание пирамид нарушил хриплый и страстный голос молящегося
человека. Слов было не разобрать, какие-то бессвязные, стонущие звуки, напоминающие
шаманские выклики. Самохин чуть приоткрыл глаза: два матерых бойца в оцеплении едва
удерживали с силой рвущегося из рук мужчину. Через некоторое время к ним подошел Плюхач
и нарушитель спокойствия вдруг пал перед ним на колени и что-то забормотал, цепляясь за
куртку.
Скоро он подвел к машине взъерошенного и возбужденного человека.
- С этим что делать, Сергей Николаевич?
- Кто это? - перед глазами у Самохина все еще стояла убегающая к пирамидам Саша.
- Камнерез, Власов...
- Спасите меня! - тот на четвереньках полез в салон. - Не оставляйте здесь! Я больше
не хочу!..
Плюхач стянул его со ступеней и встряхнул.
- Не ори!
- Ты добыл зерна из жемчуга? - спросил Самохин.
- Нет еще!.. Только половину... Прошу вас, возьмите меня с собой! Я больше не могу
молчать! Я скоро сойду с ума...
- Сергей Николаевич, может изъять оставшийся жемчуг? - предложил Плюхач. -
Пирамида открыта, есть доступ...
- Я вам помогу! - Голос камнереза зазвенел от надежды. - Все покажу! Там еще
много... Я оставлял самый дорогой по окраске! И сверлил только тот, что подешевле...
- А какой подешевле?
- Обыкновенный... Цвета пасмурного неба...
- Может, возьмем? - напомнил о себе майор. - Я пошлю оперов...
- Жемчуг принадлежит Ордену, - проговорил Самохин и прикрыл глаза, чтобы
досмотреть сон с бегущей Сашей. - Не бери чужого...
- А с камнерезом что? - после паузы спросил Плюхач. - Он ведь заложник здесь...
- Я заложник! - ухватился за слово Власов. - И работаю тут как раб!
- Как раб?..
- Конечно! Против своей воли!
- Пойдешь долбить стену?
- Пойду! Буду делать, что прикажите. Бетон - это тоже камень, я умею!..
- Дай ему инструмент, - распорядился Самохин. - Пусть работает...
Рабы трудились еще часа четыре, уже при электрическом свете, прежде чем в грани
пирамиды образовалась воронкообразная пробоина и Плюхач сообщил, что осталась лишь
тонкая и уже растрескавшаяся внутренняя отделка. Только тогда Самохин вышел из УАЗа,
заперев дверь, и приказал выключить свет, убрать инструменты, провода и всем отойти от
таганаитовой пирамиды. Азиаты растворились мгновенно, бойцы отдалились на несколько
десятков шагов, однако их лица все еще белели в темноте, Плюхач крутился за спиной лишь
чуть поодаль.
- Отведи людей, - шепотом сказал ему Самохин. - И сам исчезни.
Тот схватил его руку, потряс.
- Сергей Николаевич?.. Товарищ полковник?.. Ну, ты же меня понимаешь?
- Уйди. - Он вырвал руку. - Не мешай. Майор цокнул языком и все-таки исчез в
темноте.
В полной темноте Самохин потрогал неровные стенки пробоины, осторожно вошел в нее,
низко пригнув голову, и нащупал шевелящуюся под ладонями, дышащую корку. Однако
вытолкнуть ее руками не удалось, крепкий цементный клей еще держал плотно пригнанные
друг к другу торцы плит. Тогда он развернулся в тесном проеме, навалился плечом и коротким
рывком выдавил их внутрь.
Послышался гулкий и протяжный грохот, как если бы за стеной был колодец.
Он вышел из пробоины, встал рядом на хрустящий под ногами щебень, освободив таким
образом выход, и замер. Из пирамиды потянуло теплом, может от того, что на улице
похолодало, и в это время послышался шорох - вроде бы сорвался камешек или кусок клея.
Негромкий звук походил на звук капли, упавшей в воду, и в тот же миг Самохин ощутил, как в
горле и во рту стало влажно, солоно, и пропала жажда.
Он опустился тут же на щебень и откинулся спиной на грань пирамиды - перед глазами
светилось яркое звездное небо.
Через минуту крадущейся походкой приблизился Плюхач, молча постоял, и полез в
пробоину. Слышались его гулкие шаркающие шаги, мелькали отсветы фонаря, а в это время к
пирамиде, медленно и бесшумно, словно на исходную позицию, подтягивались бойцы...
- Там пусто, - сказал Плюхач, появляясь из темного провала. - Но какое-то странное
чувство... Будто кто-то там был...
17
На базе "лесоустроителей" оказалось людно, словно здесь, забыв о конспирации и всяком
прикрытии, готовились к празднику, и гости томительно-скромно ждали команды сесть за стол,
хотя ничего, кроме двух составленных вместе ящиков тут не было, да и присесть некуда.
Кажется, всех мучила жажда и жара, начавшаяся с раннего утра, на елках висели пиджаки,
галстуки и дамские сумочки, а на земле, в тени палаток стояли полупустые бутыли с
минералкой.
УАЗ подрулил к палаткам и остановился. Не спавшие ночь, усталые бойцы и
оперативники вывалились из машины, однако сразу же взбодрились и подтянулись при виде
высокого начальства. Вызволенный из рабства камнерез выскользнул в общей массе и
мгновенно исчез.
Самохин вышел из уазика последним и тут же сел на подножку, озирая гостей. И хотя все
они были без галстуков, однако же соблюдалась иерархия, поскольку первым к нему подошел
адмирал, сдержанно поздоровался, зачем-то заглянул в салон и встал напротив, засунув руки в
карманы.
И стало понятно, что ни Липовой, ни все остальные, прилетевшие с ним, не знают, как
сейчас вести себя, и с чего начать хоть какой-нибудь дежурный, житейский, обыденный
разговор. Здесь практически не было лишних, чужих, случайных людей, если не считать трех
личных телохранителей VIP-персон, единственных непосвященных, которые стояли довольно
далеко и делали отстраненный вид. Но произошло событие, несоразмерное с их
представлениями об отношениях; интуитивно все они осознавали, что всякий словесный мусор
или действие сейчас неуместно и будет выглядеть глупостью. Не спросишь, как доехал или как
самочувствие, не будешь долго трясти руку и, тем паче, не похлопаешь по плечу. Почти
физически Самохин ощутил некий барьер, неожиданно вставший между ними, и перешагнуть
его теперь должен был он, а не те, кому подчинялся и от кого зависел.
Самое главное, никто из этих высокопоставленных лиц не мог сказать без всяких
прелюдий:
- Ну, где прогноз? Давай сюда. Хотел, но не мог.
Пауза затягивалась и напоминала барьер между настоящим и будущим.
Положение спасла Леди Ди, похорошевшая и загорелая до шоколадного оттенка, в
котором растворились все морщинки и сокровенные тайны швов немецких портных. Она
перепорхнула все временные этапы и поднесла Самохину непочатую, запотевшую бутыль
воды.
- И что же вы испытываете, Сергей Николаевич? - задала она глупый, но прозвучавший
так безвинно и страстно вопрос, что смахнула все преграды.
Он отвернул пробку, сделал глоток и сощурился от солнца.
- Будто из космоса прилетел...
Натянутые лица встречавших ожили и разгладились, словно после подтяжек, и только у
директора ФСБ остались вечные мешки под глазами.
- А хорошо быть героем дня? - привыкшая к всеобщему вниманию Принцесса хотела
развить свою первую удачную реплику, но тут грубо вмешался адмирал:
- Какого дня? Скажешь тоже... Тут не одним днем пахнет.
И ему тут же подыграл Баринов.
- А что, Сергей Николаевич, есть соблазн самому заделаться оракулом?
- Есть, - честно признался Самохин. - И великий.
- Ну, это естественно. Полагаю, быть пророком чертовски приятно!
- Не скажите, Герман Степанович! - заметила Леди Ди. - Приятно лишь в том случае,
если ты на самом деле не пророк.
Бойцы разбрелись по палаткам, кто-то ушел в лог умываться, и остался лишь Плюхач,
который как-то пристально и недоуменно глядел на каждого говорившего.
- Все равно! - мечтательно не согласился режимник. - Построить если не пирамиды,
то хотя бы избушку на курьих ножках. Завести вокруг себя апостолов, приближенных... И
торговаться со всем миром!
- В наше время с одними апостолами долго не поторгуешь, - сурово заметил директор
ФСБ. - И товар этот с лотка не продашь. Нужна жесткая система подбора покупателей.
Уверен, начнется спекуляция, перепродажа третьим странам...
- Я вам так скажу, господа, - перебил его адмирал. - На собственном опыте... Когда
тебе открывается будущее, прошлое утрачивает смысл, появляется ощущение власти,
всемогущества. Заразная эта штука... Тут надо крепкую голову иметь.
- Максим Гаврилович, - как-то панибратски спросил режимник, - ты думаешь, у
самозванца была слабая?
- Не слабая, конечно...
- А он жил в гробнице! И лежал на ложе знаете из чего? Из индийского красного дерева.
Сам видел. А какая необъятная женщина в приемной сидела!
- Вы-то как считаете, Сергей Николаевич? - спросила Принцесса своим
томно-завлекающим голосом, и все примолкли.
- Я?.. У меня пока своего мнения нет.
- Этого не может быть! - засмеялся Баринов. - У вас все есть. Это вы не хотите
отвечать.
- Я больше разделяю мнение самозванца, - тихо проговорил Самохин.
- То есть, все-таки хочется необычности?
- Нет... Он сказал, надо соответствовать представлению народа о пророках.
- А Ящер соответствовал? - спросил директор ФСБ. - Тот, настоящий?
- Мне трудно судить... Он был нищий.
- Послушайте, господа! - спохватился Липовой. - Что вы пристали к Сергею
Николаевичу? Человек смертельно устал. Я же вижу!..
Его харизма была уже совершенной: встречавшие высокопоставленные лица отступили,
потянулись за галстуками и пиджаками.
Адмирал взял Самохина под руку и отвел в сторону.
- Ну, хвастайся своей сумой.
- Я сейчас еду из Тартара...
- И что? - всегдашняя выдержка разведчика ему изменяла.
- Не мог же я взять ее с собой...
- Да, правильно... А где?.. Самохин умыл лицо из бутылки.
- В надежном месте... Сейчас съезжу и привезу.
- И поспеши. Премьер ждет нас на доклад.
- Да я сейчас, туда и назад. - он открыл дверцу УАЗа. - Где водитель?
Все закрутили головами, однако директор ФСБ подтолкнул Плюхача.
- Давай за руль, майор!
Тот почему-то был смущен и насторожен одновременно, поэтому как-то заторможенно
сел в кабину, запустил двигатель.
- А мы куда?..
- Выезжай на дорогу и прямо.
Он молча проехал лесом по старому волоку и, когда уперся в бетонку, вдруг беспомощно
посмотрел в одну сторону, затем в другую.
- А мы... куда?
- На стеклозавод.
Плюхач вырулил на дорогу и еще несколько минут ехал в цепенящем недоумении, пока не
начало трясти по ухабам.
И растрясло.
- Послушай! - вдруг сказал он. - Ничего не пойму! О чем речь?
- Да все о пророке...
- Я слышал... Но все время еще чувствуется какой-то подтекст! Скрытый смысл...
- Ты впервые в таком обществе?
- Ну, конечно...
- Привыкай. Они никогда не говорят без подтекста.
Плюхач молча проехал через все огромное болото, сосредоточившись лишь на руле, как
автогонщик, и лишь когда свернул на просеку электролинии, перевел дух.
- Не привыкну... Все время чувствую себя дураком. Ты-то мне объясни, что
происходит? С какой стати они все сюда пожаловали?
- Нас с тобой встречать.
И он в третий раз задал один и тот же вопрос:
- Ну а мы куда?
- А мы провожать...
Путь в Горицкий бор зарастал сам, без всякого вмешательства, как и брошенные людьми
селения вдоль исчезнувшей реки Сватьи. Когда-то привитый к сухой земле, мох пустил корни,
набрал силу и мелкий, щетинисто-жесткий, расползся повсюду, сковав сыпучие пески.
Он не выглядел просто растением, требующим воду и питательные вещества; скорее всего
он был первоначальной материей, существующей для возникновения другой, возможно, более
развитой, жизни, и там, где, кажется, ее и быть не должно. Мох пружинил под ногами, как
сапожная щетка, и только по речному руслу, вровень с берегами засыпанными песком, он
поднимался по щиколотку, и по этому, а еще по цепочке мелких, как битое зеленое стекло, озер
можно было угадать прошлое течение Сватьи.
Но при всей своей жизнеспособности эта материя была легко уязвима даже обыкновенной
кожаной обувью, поэтому люди шли босыми, ставили ноги с носка на пятку, и получалось,
будто идут крадучись. Стоило только чуть резче поставить ступню, как раздавался треск, будто
раздирали ткань, и едва видимая прореха тут же наполнялась алым и текучим, будто кровь,
песком.
Многие деревни были дочиста сожжены либо разобраны еще во времена, когда
поблизости отсюда обнажилась пустыня, и из густого, буйного хвойника странным, даже
пугающим призраком возвышались полузанесенные остовы русских печей, как остатки некой
погибшей цивилизации. Картина была унылая, печальная, но вместе с тем не покидало
ощущение, будто на этой земле наступило обновление, точнее, очищение ее, поскольку
прошлое уже почти растворилось, настоящее было нетвердым и зыбким, как мох под босой
ногой, и оставалось лишь одно бесконечное будущее.
Горицкого бора как такового пока что не существовало: во все стороны открывалась все
та же барханная пустыня, но уже темно-зеленая от мха и густой молодой поросли сосен. Над
этим безбрежным пространством шумел ветер, но уже чистый, так что можно было не
щуриться, и лишь чуть солоноватый, как слезы.
И здесь невозможно было заплутать, как в лесу, ибо с вершины каждой дюны открывался
такой же бесконечный и далекий, как будущее, горизонт.
На все четыре стороны...
Однако все, кто шел или, вернее, крался по нему в тот день, жались друг к другу и
старались держаться вместе, хотя это были совсем разные люди, а некоторые видели друг друга
впервые. Зеленая пустыня, где отчетливо слышались лишь ветер и шорох шагов, была
наполнена гулом низкого голоса, который уже не воспринимался человеческим слухом, но
отчетливо чувствовался и, это рождало необъяснимый детский страх. Голос этот возникал
ниоткуда, и раскатистый, заставлял вибрировать пространство, проникал в плоть сквозь кожу,
отчего душа начинала звенеть монотонным шмелиным жужжанием, слышимым лишь самому
себе. Звук этот не давал говорить, будто сковывая речь, и все - пророки, просто люди,
посвященные в таинства Горицкого бора, и чужаки, ступившие сюда впервые, одинаково
напряженно молчали весь трехчасовой путь.
И каждый сам определял, чей это голос звучит в нем...
Ящерь с Ящерицей шли впереди всего-то на десяток шагов, но Самохину казалось, что
они уже далеко и с каждой минутой отрываются все дальше, хотя расстояние не увеличивалось.
Наверное, это был знакомый уже обман зрения, странность оптики атмосферы, или земные
пророки начинали свое существование в неком другом измерении, не подвластном разуму.
Единственные из всех, они шли обнаженными, совсем рядом, но не касаясь друг друга:
мальчиковая фигура пророка и еще незрелая, подростковая - его жены. Лишь изредка, когда
налетал порыв ветра, их длинные волосы вскидывались летящими прядями, соприкасались на
мгновение и возникало розоватое свечение, возможно, статического электричества.
Иногда Ящерь замедлял шаг или вовсе замирал, вдруг уставившись в землю или небо,
возможно, вспоминал что-то или на минуту цепенел от неожиданно посетившей его мысли. И
тогда все, идущие позади, останавливались и ждали, а Ящерица не замечала этого и продолжала
движение, напоминающее балетное - едва касаясь мха только пальчиками, она быстро
перебирала ногами, и Самохину чудился ее сдавленно-восторженный стон.
Ящер спохватывался, догонял и опять некоторое время шагал рядом, и иногда трогал ее
своими живыми на ветру волосами.
За их спинами на некотором отдалении по-стариковски замедленно крался на
полусогнутых ногах привратник Артемий в белой, вздутой рубахе. Самохин с Плюхачом шли
бок о бок, однако тот часто отставал, ступая неуверенно и страдальчески морщась: у крепкого,
рослого молодца на ногах оказалась тончайшая, легко ранимая кожа, и в первый же час он до
крови стер подошвы о жесткий мох.
Пророк с пророчицей наконец-то одновременно остановились между двух высоких
барханов, так что идущие за ними оказались на крутом склоне. Тогда привратник развел руки
по сторонам и ступив назад, оттеснил провожающих на вершину, оставив внизу лишь тех, кто
уходил.
А они встали друг против друга на расстоянии шага и замерли с опущенными руками.
Лишь ветер, отчего-то часто меняя направление, поочередно поднимал волосы, вытягивал их,
заставляя обмениваться прикосновениями к лицам друг друга.
И с каждым его порывом все громче становился голос, звучащий внутри, словно в пение
одного шмеля вплетались сразу десятки новых.
Ожидание длилось несколько минут, впрочем, может, и дольше, поскольку время
утратило привычный ход и отсчитывалось по нарастанию мощи этого голоса, которому
становилось тесно в грудной клетке.
И когда он вырвался наружу первым и высоким раскатом грома средь ясного утреннего
неба, привратник повернулся к процессии и, будто дирижер, взмахнул рукой. Знак был понятен
всем - надо уходить отсюда без оглядки, но провожающие все стояли, взирая на Ящеря и
Ящерицу.
Они взялись за руки, и в тот же миг малиновая стрела с белым наконечником пронзила
пространство, ушла в мох возле их ног, однако не погасла - соединила, замкнула земное и
небесное и, словно стальной прут в огне, начала медленно раскаляться, завораживая взор.
Внезапно земля встрепенулась, резко качнулась назад и в сторону, отчего Самохин упал,
будто выброшенный из седла перепуганной лошади.
Бывший только что рядом Плюхач почему-то оказался впереди, точнее, ступни его ног со
стесанной до мяса кожей.
Самохин вскочил, и тут же снова перед самым лицом оказалась жесткая щетина мха - не
держали ноги! Тогда, не вставая, он приподнялся на руках и увидел, как внизу расходится земля
и рваные края ее стремительно расширяются, обнажая отвесные песчаные стены...
На какое-то мгновение Ящерь с Ящерицей повисли в воздухе, крепко держась за руки, а
под их ногами открылась бездна.
Взирая на это, Самохин вдруг испытал предощущение полета, когда в солнечном
сплетении завертелся буравчик и затрепетала душа. Он еще раз сделал попытку встать, но тут
увидел, как очарованный зрелищем Плюхач изготовился к рывку по всем правилам низкого
старта. Еще миг, и он сорвался бы с вершины бархана в разверзающуюся прорву...
Ближе всего к Самохину оказалась его нога, согнутая в колене, и он вцепился в лодыжку
мертвой хваткой. Плюхач все-таки прыгнул и забился, словно зверь, попавший в капкан. Он
рвал мох скрюченными пальцами, как когтями, полз и бил второй ногой в лицо - перед
глазами мелькала лишь его ободранная до мяса ступня, и потому Самохин не увидел момента,
когда пророки канули в бездну.
Но в промежуток между двумя ударами в переносицу засек мгновение, когда края прорвы
дрогнули, сверзая вниз целые острова зеленой пустыни, и начали схлопываться!
Не выпуская ноги, он сорвал с себя суму нищего, метнул ее в пропасть и, пересиливая
боль, проследил траекторию ее полета.
И лишь тогда отпустил Плюхача.
Освобожденный, он покатился кубарем с бархана, замелькал, обратившись в колесо, но
когда докатился, земля уже сошлась и среди зелени мха остался лишь свежий песчаный след,
похожий на извилистую борозду, оставленную плугом...
Сергей Трофимович Алексеев: "Молчание пирамид"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
