Жанр: Фантастика
Темное солнце
...его щеке ожил,
задергался. - Ничего. Завтра он у меня заговорит, клянусь христовыми ранами!
- Вот что бывает, когда господа приближают к себе неведомо кого, - подытожил
первый слуга.
Мадленка не слышала этих слов. По выщербленным осклизлым ступенькам ее волокли в
подземелье, угощая по пути пинками и щедро осыпая проклятьями. Страж грубо втолкнул ее в
темницу, дверь со скрежетом затворилась, и Мадленку обступила кромешная тьма.
Глава девятнадцатая,
в которой проводится тонкое различие между ароматом, запахом и вонью, а
также между этой последней и вонью невыносимой
Все авторы, сочиняющие исторические романы, любят время от времени описывать в них
тюрьму, без коей не обходится ни одно мало-мальски приличное повествование.
Если благосклонному читателю когда-нибудь попадались на глаза бессмертные романы
бессмертного Дюма (прежде всего, разумеется, "Граф Монте-Кристо"), добротно-занудные
книжки сэра Вальтера Скотта, творения непревзойденного Стивенсона или патетического месье
Гюго, он без труда вспомнит, что я имею в виду.
Тюрьма - это, как правило, такое место, куда герой попадает против своей воли и где ему
- хотите верьте, хотите нет - ужасно не нравится находиться, но так как у проныры-автора
всегда имеется свое мнение на этот счет, то он держит героя в темнице ровно столько, сколько
это необходимо для того, чтобы повествование окончательно не выдохлось.
Обыкновенно узилище несчастного героя, вынужденного выполнять все прихоти своего
бесчеловечного создателя, находится в недрах какого-нибудь грозного замка и поражает
воображение своей мрачностью. С отсыревших стен капает вода, ни один луч света не
проникает в подземелье, а под ногами шныряют необыкновенно жирные и наглые крысы,
нагоняющие на жертву писательского произвола невыразимую тоску.
Все тюремщики сплошь и рядом бесчувственные животные, грубые, неотесанные,
беспрестанно возящиеся с огромными связками ключей и притесняющие пленника в меру
своих сил и способностей. Вдобавок они неисправимо тупы и всегда поворачиваются к узнику
спиной, когда ему - после примерно пяти-шести глав непрерывных мучений, метаний и
философских размышлений о том, что в неволе лучше познается ценность простых радостей
бытия, таких, как лучи солнца, ласкающие лицо, или просто вид красивой девушки, ласкающий
душу - так вот, дубина-тюремщик оказывается тут как тут, когда герою наконец-то приходит в
голову спасительная мысль стукнуть его по затылку чем-нибудь тяжелым, переодеться в его
обноски и преспокойно выйти из своего подземелья.
Дальнейшее зависит от фантазии автора, распоряжающегося действом. Арсенал его
средств неисчерпаем, а правило, коего он обязан неукоснительно придерживаться, только одно:
герой должен до самого конца оставаться в живых, несмотря ни на что, а там хоть потоп, хоть
двести разъяренных критиков, заостривших брызжущие ядом критические перья, - ничто
автору не страшно.
Он довел своего героя до последней страницы повествования, освободил свой мозг для
новых замыслов, а до всего остального ему и дела нет. Он исполнил свою миссию, и, если ему
очень-очень повезет, у него будет много-много благосклонных читателей, которые понесут его
имя сквозь время и пространство, из века в век и продлят его бессмертную жизнь после того,
как завершится его скучный и неприметный земной путь.
Подземелье, в котором очутилась моя Мадленка, мало чем отличалось от других темниц
той поры. Это был глухой каменный мешок, темный, душный и пугающий. Единственным
освещением была узкая полоска света от факела, сочившаяся из-под тяжелой дубовой двери.
Стражи, притащившие Мадленку в это земное подобие (или преддверие?) ада, грубо швырнули
ее внутрь, как мешок с чем-то нехорошим, и удалились. Впрочем, Мадленке было так плохо,
что они не сделали ей больнее, чем было.
Мадленка, хлюпая разбитым в кровь носом, некоторое время лежала без движения, но
потом все же повернулась на бок и ощупала пол вокруг себя. Он оказался обычной хорошо
утоптанной землей. Оперевшись на одну руку, Мадленка водила второй во-
круг себя, пытаясь нащупать стену. Крыса пробежала мимо нее в темноте, почти задев за
лицо холодными лапами. Мадленка не испугалась - ведь крыса как-никак тоже божье
создание и поэтому бояться ее было просто глупо. Правда, бог, когда создавал крыс, был,
наверное, в плохом настроении, но и у деда Мадленки, которым она по привычке мерила весь
окружающий мир, тоже случались периоды дурного расположения духа. Что-то, однако,
смутно беспокоило Мадленку, но она все никак не могла понять, что. Она снова хлюпнула
носом, с шумом втягивая в себя воздух, и закашлялась от ужаса.
- Господи, что это? - простонала Мадленка, теряя голову и даже забывая о своих
измочаленных ребрах и сломанном носе.
Ибо в подземелье стоял какой-то ужасный запах. Замечу, это был не аромат духов - ни в
коем случае; не был это и запах из числа тех, что коллекционировал великолепный господин
Гренуй из романа Патрика Зюскинда - о нет! То была вонь, стойкая, невыносимая, лишь
усугублявшаяся спертой атмосферой подземелья, вонь, от которой делалось прямо-таки дурно.
Мадленка разинула рот, жадно, как рыба, глотая воздух. Сначала ей пришло в голову, что
наступил ее последний час, затем - что он еще не наступил, к несчастью.
Собрав все свои силы, Мадленка ухитрилась подняться. Сделав два шага влево, она
нащупала-таки стену и в полной темноте двинулась по ней в глубь подземелья туда, где,
очевидно, находился источник столь своеобразного амбре. (Сообразительный читатель уже,
наверное, догадался, чем оно было вызвано, но так как перед вами как-никак детективный
роман, то у меня к вам огромная просьба: не сообщать о своей догадке другим. Ручаюсь,
впрочем, в одном: ни у Дюма, ни у Вальтера Скотта, ни даже у Генрика Сенкевича вы такого не
встретите.)
Сопя, Мадленка продвигалась вдоль стены, левую руку держа у болезненно ноющих
ребер. Так как она была образованна и весьма - для своего времени - начитанна, в голову ей
лезли всякие неприятные мысли о сере, которой воняет в преисподней, и чертях, в ней
обитающих. Через каждые два или три шага она поспешно крестилась, но вонь от этого ничуть
не убывала, вони было хоть бы хны, стало быть, черти тут определенно ни при чем. Мадленка
немного приободрилась - и совершенно неожиданно для себя наступила ногой на что-то
мягкое.
- А-а-а! - дико завопила Мадленка, с проворством серны отпрыгивая назад.
- А-а-а! - завопило мягкое, гремя цепями. Мадленка рухнула на колени и зажала
руками уши, уверенная, что сейчас на нее обрушится весь замок Диковских или произойдет
что-то еще, столь же ужасное. Тому, на что она наступила, видимо, надоело орать, и оно
разразилось потоком весьма энергических слов на совершенно непонятном языке, куда
неведомо как закралась и пара ругательств наподобие тех, которыми фон Ансбах угощал
поляков. Услышав знакомую речь, Мадленка малость осмелела.
Ты кто? - спросила она по-польски. То, на что она наступила, запнулось, звякнуло
цепями и умолкло. Мадленка поскребла подбородок. Похоже, ее собеседник не понимал
по-польски.
- Loquerisne linguam latinam? - спросила она наконец.
Наступила тишина, и Мадленка слышала только, как стучит сердце в ее груди да тяжело
дышит закованный в цепи напротив нее.
- Loquor , - проворчал наконец из темноты обладатель цепей. Он хмыкнул и гордо
добавил: - Рах vobiscum!
- Похоже, ты не очень силен в латыни, а? - проницательно заметила Мадленка. - А
как насчет немецкого? Эй, герр, как вас там?
- Филибер де Ланже, - донеслось из темноты.
- Фили-бер де Ланже? - недоверчиво повторила Мадленка, пытаясь вспомнить, о чем ей
это напоминает. - Какое смешное имя! Слушай, а ты не знаешь случаем, что здесь такое
воняет?
- Воняет? - удивился ее собеседник. - По-моему, здесь ничем не воняет.
- Э, бедняга, да ты, должно быть, уже привык, - сочувственно заметила Мадленка. Она
наморщила свой маленький нос и тут же вскочила с места, горя возмущением. - Слушай, да
ведь это от тебя так несет! Это же черт знает что такое!
- Я не виноват! - огрызнулся пленник. - Все время, пока я здесь, мне подают одну
вонючую гнилую капусту, будь она неладна! Я не привык к этой проклятой польской пище!
Принесите мне молочного поросенка, черт возьми, жареного гуся и наше доброе вино! Ох,
господи, с каким удовольствием я бы прикончил того, кто придумал капусту! Я бы самого его в
капусту изрубил, честное слово, - сладострастно продолжал он. - И еще этот Боэмунд все
мешкает! Когда, наконец, он привезет за меня выкуп? Я устал торчать здесь!
- Боэмунд? - подпрыгнула Мадленка, внезапно все поняв. - Ты хочешь сказать,
Боэмунд фон Мейссен?
- А ты его знаешь? - заволновался де Ланже, гремя цепями.
- Знал, - проворчала Мадленка. - Похоже, тебе не повезло, рыцарь. Товарищ твой
умер. Он вез за тебя выкуп но по дороге сюда на него напали.
- Чего еще хорошего ждать от этих отродий сатаны! - вскричал крестоносец и в
немногих весьма емких словах выразил все, что он думал о князе Диковском, ублюдке из
ублюдков, короле Владиславе, еретике и литовском отродье, о Польше, положительно худшей
из всех стран, где ему довелось побывать, и опять же о капусте, которую в недобрый час вывел
какой-то негодяй, поклявшийся извести недержанием кишечника весь славный род де Ланже.
- Господи, как меня несет от этой капусты! - стонал крестоносец. - Какие только
молитвы я не читал, ничего не помогает. Так, значит, Боэмунд погиб? Ох, упокой, господи, его
душу! Лучший рыцарь был и товарищ - вернее не сыскать. Он бы точно меня выручил, я знаю.
Как он умер?
Мадленка рассказала о своей встрече с Боэмундом, опустив подробности, по ее мнению,
не относящиеся к делу, и, не удержавшись, поведала о том, как фон Ансбах явился из Торна за
телами павших и что из этого вышло.
- Фон Ансбах - молодец, но Боэмунд был лучше, - заявил Филибер. - Веришь ли,
сама смерть его сторонилась, ни разу не был он ранен, и никто не мог его одолеть в схватке. Я
однажды видел, как он с одной мизерикордией - меч сломался - шутя разделался с тремя
поляками. Честное слово!
Мадленка вздрогнула, вспомнив одновременно причитающего пана с лошадиным лицом и
место, где она в последний раз видела мизерикордию. Господи, кто же мог решиться на такое,
поднять руку на саму высокородную княгиню Гизелу Яворскую?
Ты чего дрожишь? - спросил рыцарь. - Ничего, - сказала Мадленка. - Ты что, меня
видишь? - с внезапно пробудившимся любопытством спросила она. - Но как?
- Я сорок три дня уже торчу здесь, - горько промолвил рыцарь и зазвенел цепями. -
Привык к темноте и вижу почти как днем. Как тебя звать, юноша?
- Михал Краковский. А за что ты здесь? Филибер хмыкнул.
- Попался на глаза людям князя, когда возвращался из родного Анжу в Малъборк.
- Это плохо, - посочувствовала Мадленка. - У тебя что, охранной грамоты не было?
- Была, - признался рыцарь, - но, похоже, я ее потерял.
- А Анжу - это где? - спросила Мадленка. - Далеко?
- Далеко, - вздохнул рыцарь.
- Ближе Парижа или дальше? Географические представления той поры были примерно
таковы: если встать лицом к северу, то Иерусалим, град спасителя, будет примерно справа, а
Париж, Мадрид, Лондон, Лиссабон - примерно слева. Земля плоская, и в ней три части:
Европа, Азия и Африка.
- Дальше, - ответил рыцарь на вопрос Мадленки.
- И как же ты здесь очутился? - спросила Мадленка с легким укором.
Рыцарь вздохнул, и цепи протяжно зазвенели.
- Это долгая история, - сказал он. - Я вообще-то пятый сын в семье. Спервоначала
определили меня в монахи, но тут я повздорил с настоятелем, толкнул его легонечко, а он
возьми да помри. Старый был совсем.
- Да, - пробормотала Мадленка, - меня тоже хотели в монахи определить.
- Словом, не вышло из меня монаха, и пошел я в крестоносцы, - заключил Филибер. -
Служу богу, искореняя ересь. А ты кто таков будешь?
- Похоже, что теперь уже никто, - вздохнула Мадленка.
- И за что же ты здесь сидишь? Поколебавшись, Мадленка начала рассказывать,
что с ней произошло с того дня, как мать-настоятельница покинула Каменки. Рыцарь
заинтересовался, засыпал ее вопросами, и ей пришлось признаться, что она тоже была в
караване.
- Вообще-то я не Михал Краковский, - сказала она. - Мое имя Михал Соболевский.
- Ну и ну! - воскликнул рыцарь, прицокнув языком.
Мадленка описала, как ее оглушили и, придя в себя, она обнаружила тело княгини Гизелы
с кинжалом в груди и самозванку с искромсанным лицом. Филибер волновался, перебивал
Мадленку, требовал уточнений, ругательски ругал Августа и Петра из Познани, затем умолк.
Казалось, он крепко призадумался.
- Значит, - подытожил он, - тебя нашли там, возле двух трупов, и в сердце у княгини
был твой нож. Так?
- Так, - подтвердила Мадленка, затаив дыхание.
- Эх, сюда бы Боэмунда, он бы мигом подсказал тебе, что делать, - вздохнул рыцарь. -
Видишь ли, Мишель, не хочу хвастать, но в драке мне равных нет. А вот совет подать тебе
дельный я вряд ли могу, не мыслитель я.
- И все-таки, что ты думаешь обо всем этом?
Цепи загремели во мраке.
- Думаю, - жалостливо сказал рыцарь, - что хорошо будет, если тебя сразу повесят.
Мускулы Мадленки напряглись, лоб и корни волос противно вспотели.
- Повесят? - пролепетала она.
- Да, - серьезно подтвердил рыцарь, - а то еще могут пытать - а Петр из Познани, я
слышал, в этом деле мастер - или на кол посадят, как моего друга Ульриха из Наумбурга.
Слыхал о таком?
- Нет, - призналась Мадленка, чувствуя в горле ком.
- Ульрйх, - продолжал рыцарь, - был двоюродный брат Боэмунда и его опекун.
Боэмунд, надо тебе сказать, круглый сирота, и Ульрих был его единственным близким
родственником, лет на десять старше или около того. Мы все трое были очень дружны. В
Грюнвальдскую битву - ты о ней наверняка слышал - Боэмунд попал в плен, и долгое время
мы даже не знали, жив он или мертв. Благодарение богу, мы отыскали его и заплатили за него
выкуп, но для этого понадобилось несколько лет. Потом однажды отряд Улъриха в чистом поле
встретился с поляками и вступил с ними в бой. В тот день удача отвернулась от нас. Ульриха
схватили и привезли в Белый замок. Хозяин замка был самодур, без царя в голове, и он сказал,
чтобы пленник целовал его сапоги, если хочет остаться в живых. Ульрих плюнул ему в лицо, и
тогда его казнили. - Филибер тяжко вздохнул. - Боэмунд, когда узнал о его смерти, не сказал
ни слова, но я-то лучше других знал, что это значит. - Мадленка затрепетала. - Он напал на
замок, окружил его и предложил всем, кто захочет, беспрепятственно выйти за ворота до заката
солнца, потому что после заката он возьмет замок приступом и не пощадит никого. Он дал
рыцарское слово, что тех, кто пожелает уйти, он не тронет, в противном случае, сказал он, он
клянется господом, что они все заплатят за то, что смотрели на смерть такого доблестного
рыцаря и смеялись над ним, когда он умирал. Они и впрямь смеялись и бросали в него грязью,
когда он в корчах испускал дух... Белый замок был хорошо укреплен, и его хозяева решили, что
могут пренебречь угрозами Боэмунда. Никто не вышел из ворот, и ночью мы взяли замок и
перебили всех, кого там нашли. Боэмунд приказал никого не щадить, мы и не щадили. Теперь и
Боэмунда больше нет, значит, скоро наступит и мой черед.
Мадленка слушала рассказ, затаив дыхание. Теперь ей стало ясно, каковы были истинные
причины жестокости, проявленной крестоносцами при взятии Белого замка; ведь никто из
поляков и словом не упомянул об Ульрихе из Наумбурга и его страшной смерти. Жестокость и
решимость Боэмунда одновременно испугали и восхитили ее; если бы она могла, она бы точно
так же расправилась с теми, кто убил Михала и ныне стремился избавиться от нее. Но чтобы
отомстить за него и за себя, она не имеет права умереть. А Петр из Познани обещал уже на
следующий день приняться за нее... Нет, так нельзя, надо опередить его во что бы то ни стало и
выйти отсюда.
- Послушай, рыцарь, - сказала Мадленка, - ведь ты же не хочешь околеть здесь в
дерьме, а?
Филибер проворчал нечто нечленораздельное, что можно было при желании истолковать
как согласие.
- И я тоже не хочу на кол, - продолжала Мадленка. - Надо нам подумать, как бы
выбраться отсюда.
- Думаешь, я уже не думал? - насмешливо спросил крестоносец. - Двух тюремщиков
задушил голыми руками, да меня все равно поймали и, видишь, даже в цепи заковали.
- А снять их нельзя? - спросила Мадленка.
- Я пробовал, - признался рыцарь. - Ничего не получается. Похоже, это миланское
железо, черт бы его побрал. - Миланское оружие, броня и железные изделия славились по
всей Европе.
- Значит, не получится? - горестно заключила Мадленка.
- Похоже, что так.
Мадленка села на полу, подтянула колени к подбородку, обхватила их руками и
задумалась. Нечаянно она хлюпнула носом.
- О, боже, - простонала она по-польски. - Как же здесь все-таки воняет!
в которой хитрость одерживает верх над силой
Главного стража подземелья Диковских звали Адамом. Это был невысокий, спокойный,
медлительный и чрезвычайно опасный человек с пытливым взглядом холодных серых глаз и
ухом без мочки. Подобно Петру из Познани, он не любил тратить слов попусту и ненавидел,
когда его прерывали, особенно во время партии в кости с ксендзом Домбровским, и поэтому,
когда их потревожил младший тюремщик, Адам уставился на него с плохо скрываемым
раздражением.
- Убийца княгини буянит, - сообщил младший тюремщик. - Никак не можем с ним
сладить.
- Иду, - проворчал Адам. - Не мухлюй без меня, отче! - И, опоясавшись на всякий
случай мечом, пошел вслед за младшим тюремщиком и стражником, несущим дышащий жаром
факел.
Они спустились по ступеням в подземелье, и, еще не войдя в него, Адам своим
изощренным слухом уловил удары кулака по двери и брань, которой осыпал их узник.
- Эй, ты! - заорал Адам. - Чего тебе? Удары тотчас прекратились.
- Он мертвый! - взвизгнул мальчишка по другую сторону двери. Адам хорошо помнил
его: щуплый юркий звереныш со сломанным носом и рыжими патлами, которому он
собственно... ножно (так, кажется?) отвесил несколько хороших пинков, пока нового пленника
волокли вниз.
- Кто мертвый? - крикнул Адам, досадливо морщась.
- Рыцарь! - завопил мальчишка. - Он воняет, он совсем протух! Уберите его отсюда!
- Это крестоносец? - в недоумении спросил Адам у своего подручного. - Ты его видел
сегодня?
Младший тюремщик наморщил лоб, вспоминая..
- Я отнес ему суп из капусты утром. Кажется, он и впрямь не шевелился.
- Возись теперь с этой падалью, - буркнул Адам и злобно плюнул себе под ноги. -
Ладно, ксендз как раз у меня. Чем скорее уберем мертвеца отсюда, тем лучше... Отпирай дверь.
Загремели засовы, дверь сладко зевнула и подалась. Мерцание факела осветило
неприглядную внутренность подземелья, стены, покрытые плесенью, и бледное лицо
мальчишки. Он молча отступил перед входящими.
- Господи, ну и вонища! - прошипел Адам.
Он, младший тюремщик и стражник с факелом подошли к неподвижной груде, лежавшей
в углу, и тут Мадленка впервые разглядела Филибера. Здоровенный малый, заросший до
середины щек жидкой курчавой бородой, в плечах - косая сажень, молчал и не подавал
признаков жизни.
Адам брезгливо пнул его ногой и зажал нос.
- Протух, а? - радостно загоготал стражник.
- Однажды мы все протухнем, - одернул его Адам. Как и персонаж некоего
французского фильма, он тоже считал, что юмор должен идти сверху вниз, а не наоборот. -
Ладно. Забираем его.
Мадленка присела на корточки и зачерпнула с пола гореть вонючей жижи. Младший
тюремщик возился с цепями. Вот левая рука Филибера де Ланже освободилась, вот спали цепи
с правой. Теперь или никогда.
- А-а-а! - заорала Мадленка и метнула горсть дерьма в лицо Адаму.
Видавший виды страж не был готов к такому нападению. Он вскрикнул и попятился, и в
это мгновение чудесным образом оживший рыцарь что было силы хватил кулаком в висок
младшего тюремщика, и тот свалился замертво. Мадленка бросилась на стражника, выхватила у
него факел и ткнула огнем в волосы врага. Стражник загорелся и с дикими криками заметался
по подземелью. Адам, протерев глаза, выхватил меч и бросился на Мадленку, но железные
пальцы крестоносца стиснули его запястье. Обернувшись на противный хруст, Мадленка
впервые в жизни увидела, как один человек только с помощью собственной силы ломает
другому кости. Мучения Адама длились недолго: Филибер де Ланже отобрал у него меч.
Воя от боли, Адам упал на колени, и Филибер ударил его мечом по голове с такой силой,
что до половины рассек череп. Похоже, гнилая капуста только пошла богатырю-крестоносцу на
пользу. Меч застрял в черепе Адама и не желал выниматься, тогда крестоносец поставил одну
ногу на плечо тюремщику и с силой оттолкнул его, высвободив лезвие.
- Скорее, Филибер, бежим! - крикнула Мадленка.
Она несла факел, отбрасывавший на ступени причудливые тени, Филибер шел следом.
Перед уходом он все-таки не удержался и проткнул насквозь горевшего стражника. - Сюда!
Навстречу им бежало трое или четверо вооруженных людей. Мадленка метнулась к стене.
Пот тек ей в глаза и щипал их, но она видела, как Филибер положил двоих противников с
первого удара. Последний резво отскочил назад и, сорвав с пояса кошкодер - страшное
оружие: шар на палке, весь утыканный острыми шипами, - молодецки взмахнул им. В
следующее мгновение он, получив удар мечом в живот, рухнул наземь, а Филибер, выхватив у
него кошкодер, раздробил им врагу череп.
- Скорее, Филибер!
Они преодолели еще несколько ступеней, распахнули дверь и оказались во дворе, где
слуги, заметив их, подняли крик. Филибер бросился обратно, заложил дверь засовами, и они
побежали снова. Два или три раза им по пути попадались люди, и тогда Мадленка
предоставляла действовать своему спутнику. Он убивал, как бык, полагаясь только на силу; то
бил кошкодером, то разил мечом, и все это с каким-то недюжинным хладнокровием, за которое
Мадленка невольно его зауважала. Бросившись к очередному выходу, они оказались на стене
замковых укреплений. Внизу, во дворе, бегали и суетились люди князя, иные показывали
пальцем на две маленькие фигурки, стоявшие высоко на замковой стене.
- Делать нечего, - сказал Филибер, - придется прыгать в ров. - Он обернулся к
Мадленке и без предисловий прижал ее к груди с такой силой, что у нее затрещали кости и она
охнула. - Что бы ни случилось, Мишель, я тебе вечно буду благодарен за то, что ты вытащил
меня из этого каменного мешка. С богом!
Он швырнул вниз меч, метнул кошкодер и с места прыгнул в ров. Мадленка разбежалась
и, отбросив в сторону факел, кинулась за ним, когда дверь уже подавалась под ударами.
Вода во рву была холодная и отдавала нечистотами. Мадленка кое-как выбралась на
берег, отряхнулась по-собачьи и огляделась в поисках своего спутника. Мимо ее лица
пролетела стрела. Лапища Филибера рванула ее в сторону: еще две стрелы легли в землю.
- Рано останавливаться! - простонал Филибер, подхватывая с земли кошкодер. Меч
утонул во рву. - Если мы доберемся до леса раньше их и если они не догадаются взять собак,
мы спасены.
- Но куда же мы пойдем? - прокричала Мадленка, бросаясь за ним.
- Как куда? - удивился рыцарь. - В Мальборк! Шевелись, Мишель, еще рано
заказывать по нам поминки!
Мадленка обернулась и увидела всадника, мчащегося на них во весь опор.
- Берегись! - закричала она.
Филибер откатился в сторону, едва не угодив под копыта лошади, взмахнул кошкодером и
метнул его во всадника, как ядро. Шар, усеянный шипами, угодил человеку прямо в грудь, он
покачнулся и стал сползать с седла. Лошадь взвилась на дыбы и стала танцевать на месте.
Филибер бросился к ней, вытащил тело противника из стремян, легко вскочил в седло и подал
руку Мадленке, помогая ей запрыгнуть.
- Сегодня наш день, Мишель!
И лошадь, понукаемая двумя всадниками, галопом поскакала по направлению к лесу и
свободе.
Леса они достигли благополучно, но до свободы было далеко и через четыре дня после
описываемых событий. Дело в том, что, свернув с дороги из боязни быть узнанными, Филибер
и "Мишель" попросту заблудились.
На третий день лошадь стала хромать, и они убили ее, зажарили мясо и поели. Дальше
приходилось идти пешком. Они взяли с собой сколько могли унести конины и отправились в
путь, рассчитывая каким-то образом добраться до замка Торн, первой пограничной крепости
крестоносцев. Впрочем, Мадленка не оставляла надежды вернуться в Каменки - единственное
место на целом свете, где она бы чувствовала себя в безопасности.
Мадленке было не привыкать ходить на своих двоих, но вот анжуйский рыцарь ходоком
оказался не таким хорошим, как бойцом. И то сказать: на ногах у него после темницы были
сплошные волдыри, и спутникам то и дело приходилось останавливаться, чтобы дать Филиберу
отдохнуть. Вдобавок характер у рыцаря оказался вздорный, заносчивый и гордый, и Мадленке с
ее строптивым нравом было нелегко с ним ужиться. По словам рыцаря, лучшие люди на свете
живут в Анжу и ничто под луной не сравнится с тамошним вином.
Когда Мадленка вполне резонно спрашивала его, какого черта тогда он оставил край
лучших людей и приволокся в земли, где даже не растет виноград, Филибер искренне
обижался. Он имел привычку в пути распевать во все горло песни своей родины - похвальное
свидетельство патриотизма, но совсем неуместное тогда, когда тебя повсюду ищут, чтобы
убить.
Про себя Мадленка прозвала своего спутника Вонючкой, ибо даже купание во рву не
пошло ему на пользу, и Лягушонком - за прозрачные глаза навыкате, до странности
напоминавшие лягушачьи. Все в Филибере было подогнано по размеру его роста: длинные
руки, длинные ноги, резкие черты лица, огромный орлиный нос и большой ярко-алый рот,
растягивающийся до ушей.
Острый подбородок то и дело выпячивался вперед, светлые глаза надменно глядели
из-под выпуклых век, а каштановые волосы и борода сами собой вились мелким бесом,
наполняя Мадленку с ее прямыми обвисшими прядями тихой завистью. Анжуец был
громадный, как скала, могучий и в доспехах, должно быть, смотре
...Закладка в соц.сетях
