Жанр: Фантастика
Темное солнце
...но?
И прежде чем Боэмунд нашелся, что ответить, Мадленка приблизилась к двери и
постучала, как было условлено. Стража выпустила ее.
Бой часов донесся до Мадленки, когда она возвращалась к себе. На глаза ей навернулись
слезы, и она, не сдержавшись, всхлипнула.
В другом крыле залы Боэмунд вытянулся на кровати и закрыл глаза. Но до самого утра
ему так и не удалось уснуть.
Глава семнадцатая,
в которой кое-кто едва не лишается головы
День, когда должна была решиться судьба крестоносца, выдался необыкновенно погожим.
Ни облачка в небе, радующем своей первозданной синевою; ни дуновения ветерка. В такую
пору хорошо лежать в траве, ни о чем не думая, где-нибудь в тени деревьев. Тишь, покой,
умиротворение; в лугах бродят коровы, по дороге рысью промчался всадник и скрылся из
виду... или никакого всадника нет и в помине, есть только ты и божий свет, в котором тебе
легко и привольно. Станет жарко, можно спуститься к реке; ивы опускают в воду свои ветви,
как волосы, стрекочут кузнечики, где-то в листве звонко переговариваются птицы. Хорошо,
ей-богу, хорошо!
Однако в то памятное утро в замке Диковских и его окрестностях решительно никто не
был настроен на идиллический лад, скорее напротив - всем не терпелось собственными
глазами увидеть, как князь Август Яворский разделает ненавистного супостата. Разумеется,
если бы того четвертовали или хотя бы посадили на кол, зрелище вышло бы куда более
любопытное; но господа на то и господа, чтобы распоряжаться, и, раз уж они решили, что
Август заколет немца при всем честном народе, так, значит, тому и быть.
С самого рассвета на поле, где должен был произойти поединок, начали стекаться
любопытные. Вскоре мест на всех уже не хватало; то и дело возникали стычки, в которые
приходилось вмешиваться замковой страже, которой было поручено наблюдать за порядком.
Пока не появились ни князь, ни его свита, толпа развлекала себя разговорами.
Вспоминали Грюнвальдскую битву, в которой участвовали чуть ли не все присутствующие,
если верить их словам; вспоминали Белый замок, ругали немцев, хвалили князя Доминика и
обсуждали вчерашний поединок.
Кое-кто держался того мнения, что рыцарь и сегодня окажется сильнее и что князю
Августу определенно несдобровать; на что люди знающие уверяли, что наверняка устроят так,
что князь Август, будь он даже одноногий, однорукий и кривой, все равно одержит верх и
побьет крестоносца. После чего разгорелся жаркий спор: одни утверждали, что князь Август и
без всяких ухищрений боец хоть куда, другие - что только дунь на него и он улетит от страха.
Когда истина не может лежать посередине, ее тут же начинают устанавливать кулаками, и
спорящие едва не сцепились врукопашную, но тут протрубили трубачи, появились князь
Доминик, епископ, холеный пан, прибывший из самого Кракова, красавица Анджелика в
роскошном наряде, казавшаяся бледнее, чем обычно, и придворные из княжеской свиты.
Мадленка пришла в числе последних, затерявшись между дамами литвинки.
У Мадленки было достаточно причин желать, чтобы ее появление прошло незамеченным,
однако не тут-то было: зоркая Анджелика, обернувшись в ее сторону, узнала Мадленку и
подозвала ее к себе. Нехотя девушка приблизилась; невеста князя сидела под балдахином слева
от Доминика.
- Я думала, ты уже покинула нас, - сказала Анджелика.
- И присоединилась к праотцам? - съязвила Мадленка. - Вы ошиблись, благородная
панна.
Анджелика умела пропускать мимо ушей то, что не хотела слышать; и на лице ее
совершенно ничего не отразилось.
- Может, ты правильно сделала, что осталась посмотреть, как твой защитник умрет, -
сказала она спокойно. - Отсюда тебе будет лучше видно; подвинься, Мария.
Служанка с недовольной миной выполнила приказание госпожи, и Мадленка,
поколебавшись, опустилась на освободившееся на скамье место. Отсюда все поле было видно
как на ладони, и при мысли о том, что вот-вот произойдет на нем, у Мадленки сжалось сердце.
Помня, что вокруг нее враги, она заставила себя беспечно улыбнуться и подняла глаза на
ненавистную литвинку.
- Где же ваш ручной зверь, госпожа? Я что-то не вижу его.
Облачко набежало на лицо Анджелики.
- Он умер, - коротко сказала она. - Он прискучил мне и Доминику тоже.
Мадленка содрогнулась и отвернулась. Тут она обнаружила, что попала в поле зрения
пана Кондрата, глядевшего на нее ласково, как скупец глядит на случайно найденный клад
невероятной ценности. "А, чтоб тебе пропасть!" - подумала Мадленка, строя
ему глазки. Пан Кондрат заиграл бровями и заулыбался, за что Мадленка пожелала ему
уже гореть в аду до скончания веков. До нее не сразу дошло, что епископ Флориан что-то
говорит, обращаясь ко всем собравшимся. Мадленка напряженно прислушалась, но слабый
голос епископа терялся в пространстве, заполненном праздной, скучающей, жаждущей крови
толпой. Речь его была бесцветна и пересыпана таким количеством латинских выражений, что
понять ее определенно было нелегко.
Красочно описав подвиги крестоносца, достойные, разумеется, всяческого порицания,
епископ долго распространялся о праве князя Августа убить своей рукой человека, лишившего
его матери и крестной. Но, так как князь Август, говорилось далее, не хочет быть
несправедливым, он предоставляет вышеозначенному крестоносцу возможность умереть с
оружием в руках, защищаясь.
Заканчивалась сия рацея похвалой князю Доминику и его милосердию, настолько
витиеватой, что воспроизвести ее здесь нет никакой возможности, не уморив скукой вас, мой
благосклонный читатель. Тех, однако, кто интересуется образчиками старинного красноречия, я
отсылаю к изысканиям добрейшего барона Брамбеуса, в свое время основательно
проштудировавшего летописи, где помещается рассказ об этом событии.
Итак, епископ умолк и вернулся на свое место, сопровождаемый одобрительным гулом
зрителей. Гул, однако же, превратился в рев, когда бойцы вышли на поле. До решающей
схватки Август, как и подобает христианину, исповедовался и причастился; крестоносец от
исповеди отказался, заявив, что уже исповедовался загодя в Мальборке. Когда он появился,
зрители стали осыпать его оскорблениями, а некоторые даже бросать в него огрызки яблок и
грязь; Мадленка закрыла лицо руками, чтобы не видеть этого. На синеглазом была кольчуга и
легкие доспехи; на Августе - более тяжелая броня. Подошли оруженосцы, чтобы вручить
бойцам мечи и кинжалы и помочь надеть шлемы. Мадленка, вновь глядевшая на происходящее,
заметила, что шлем, предназначенный для крестоносца, ему мал. Толпа заулюлюкала. Боэмунд
сделал жест, означавший, что он отказывается от шлема, и оруженосец убежал трусцой, унося
шлем под мышкой. Мадленка похолодела: с непокрытой головой у крестоносца не оставалось
никаких шансов. Август, уже стоявший в полном вооружении, подозвал своего оруженосца и
велел ему снять с себя шлем. Доминик нахмурился. Боэмунд бросил на противника
безразличный взгляд и отвернулся.
Какой-то нищий в первом ряду, беззубый, уродливый малый, прыгая на месте от
возбуждения, кричал ему всякие похабные слова. Боэмунд, словно не слыша их, спиной
мало-помалу отходил к нему, и, когда до нищего оставалось два или три шага, неожиданно
обернулся. Лезвие меча сверкнуло в его руке, как змея, и нищий отчаянно завыл. Острием
клинка рыцарь нарисовал у него на лице тевтонский крест. Толпа отхлынула; нищий, ослепший
на один глаз, ползал по земле и дико верещал. Стража бросилась наводить порядок, а Боэмунд
вернулся в центр поля, но теперь уже никто не осмеливался швырять в него объедками или
изустно позорить его. Август без шлема, с непокрытой головой стал напротив него.
- К чему это? - спросил Боэмунд так, словно видел его впервые.
- Я все равно тебя убью, - отозвался Август, - но мне не хочется, чтобы люди думали,
что я одолел тебя не в честном бою.
Боэмунд ничего не сказал на это, только сплюнул далеко в сторону.
Тебе нужны другие доспехи, - продолжал Август.
- Меня устраивают и эти.
Август перебросил меч из правой руки в левую и обратно.
Ты готов умереть?
- Не хуже тебя.
Герольд подал знак к началу схватки, протрубив в трубу, и бойцы сошлись.
Август тотчас получил легкую рану и отскочил со сдавленным криком. Но, поскольку
отступление было не в его привычках, он снова ринулся в бой.
Благосклонный читатель, отчего я не кинопленка? Тогда вместо того, чтобы пробегать
глазами сухой отчет, состоящий из маловыразительных словес, как-то: "нанес удар, отбил,
парировал, ранил, наступил, отбился, ушел в глухую оборону", вы имели бы цветное
двигающееся изображение, где, во-первых, все было бы видно наилучшим образом, и,
во-вторых, ничего не надо было объяснять. Средний план, план толпы, крупный план, кровь
хлещет, боец отходит, шатается, опускается на одно колено, но не сдается. "Стоп! - кричит
режиссер. - Черт возьми, кто впустил собаку в кадр?" (При ближайшем рассмотрении
выяснится, что это не собака, а теленок.)
Черт возьми, почему я не Джон Ву?
Однако это только в кино схватки выходят такими яркими и динамичными, реальность
же, увы, куда грубее и проще. Столкновение крестоносца и князя Августа было стремительным
и жестоким. Рыцарь получил четыре раны, и кольчуга его была пробита насквозь. Август же
отделался пустячным порезом головы, когда меч противника настиг его в самом начале
схватки. В толпе зрителей Мадленка заметила двух монахов, которых она хорошо знала. Брат
Киприан поник головой и, шевеля губами, перебирал четки. Он не хотел видеть, как убивают
его товарища.
Крестоносец сделал неудачный выпад, и Август, предупредив его движение, ударил его
острием в грудь. Боэмунд, качаясь, отошел назад. По кольчуге неправдоподобно красными
струйками стекала кровь. Он воткнул меч в землю и опустился на одно колено, не выпуская
рукояти. Он обессилел и, очевидно, уже не мог сопротивляться. Если бы Август в это
мгновение приблизился к врагу, он мог бы спокойно убить его. Голова рыцаря опустилась, он
смотрел в землю и, очевидно, потерял всякое представление о грозящей ему опасности. Август
все еще медлил. Потом Боэмунд медленно повернул голову и увидел лицо Мадленки. Оно было
искажено страданием, и в расширившихся глазах таилась такая мольба, какой он, вероятно, не
встречал прежде ни у одного человеческого существа. Тень скользнула по измятой траве
наискосок от Боэмунда - и в то же мгновение он, выхватив меч из земли, откатился в сторону
и вскочил на ноги.
Отмечу, впрочем, что малая хроника аббатства бенедиктинцев решительно отметает мое
объяснение происшедшего; на самом деле, пишет тамошний хронист, хитрый рыцарь, как и в
прошлый раз, попросту притворялся, чтобы улучить миг и нанести решающий удар.
Август рубанул пустоту и едва успел повернуться лицом к Боэмунду, чтобы отразить его
нападение. Забывшись, рыцарь слишком сильно ударил клинком по кольчуге, и меч сломался.
Мадленка вскрикнула, но вряд ли что-то на свете могло остановить крестоносца теперь.
Он выхватил мизерикордию, проскочил под мечом Августа, нанес ему молниеносный удар в
бок, между застежками доспеха. Август закричал, и крестоносец поразил его кинжалом в шею.
Князь Яворский попытался воспользоваться мечом, но рыцарь вывернул ему руку и меч
отнял, отшвырнув Августа от себя. Его противник тоже выхватил кинжал, но рыцарь полоснул
его клинком по руке, и мизерикордия Августа упала на траву. Сам Август, получив еще одну
рану, не мог больше стоять и повалился на землю.
- Убей меня! - прохрипел он. - Я жалкий трус, я умею только нападать из засады и
бить беззащитных. Никто обо мне не пожалеет. Ну? Убей меня, я не хочу больше жить!
Епископ привстал с места. Князь Доминик кусал губы. Пан Кондрат, прибывший из
Кракова, нахмурился. Август стоял на коленях, ожидая, когда разящий меч обрушится на его
голову. Но неожиданно Боэмунд выронил оружие, схватился за грудь и упал. К нему
подбежали: он лежал в глубоком обмороке.
в которой все, наконец, разъясняется
Было ясно, что поединок продолжаться не может. Тяжелораненых противников унесли,
разочарованные зрители стали расходиться. В небе собирались облака, и было похоже, что
скоро начнет накрапывать дождь.
Мадленка вернулась в замок, стараясь ни на мгновение не упускать из виду носилки с
крестоносцем. Его рука свешивалась через край, и с пальцев стекали капли крови. Не выдержав,
Мадленка подошла ближе, взяла его руку и хотела переложить ее, но Боэмунд внезапно открыл
глаза. Он улыбнулся ей и снова впал в забытье.
В замке ранеными занялся врач князя Доминика. Сначала он осмотрел Августа и объявил,
что может ручаться за его жизнь. Крепкая миланская броня смягчила нанесенные удары, но
оставались две колотые раны, нанесенные кинжалом, и их врач считал самыми опасными.
Однако, если не произойдет сильного кровотечения, через десять дней молодой князь будет на
ногах.
К Боэмунду врач заглянул позже, осмотрел его раны, перевязал их и объявил, что тот
очень слаб и может не оправиться. Он посоветовал Мадленке молиться и ушел, оставив ее одну
сидеть с крестоносцем.
Мадленка устроилась у окна и задумалась. Явилась ее горничная, и Мадленка послала ее
за вином и едой. Горничная принесла то, о чем ее просили, поклонилась и поспешила
удалиться. Изредка Мадленка подходила к постели, трогала руку раненого -она была сухая и
почти ледяная, только у запястья ниточкой бился пульс. Мадленка раскрыла библию матери
Евлалии и стала листать страницы. Снаружи бушевала гроза. В комнате сделалось почти темно,
но Мадленка не решалась зажечь свечу. Вспышки молний выхватывали из мрака ее
напряженное лицо и тонкие черты человека, лежащего на кровати.
Мадленка вспоминала, сопоставляла, делала выводы. Зарокотал гром, и одновременно
скрипнула дверь. Мадленка схватила кинжал, с которым не расставалась, и вскочила с места.
Тсс, - шепнул Киприан, делая шаг вперед. - Это я.
- Киприан! Тебя не видели?
- Нет, кажется. Все на половине Августа, и потом, ты же видишь, какая гроза.
- Хорошо, что ты пришел. Ты должен мне помочь.
Солнце зашло за окоем, и стало совсем темно. Раненый на постели не шевелился.
Мадленка почувствовала, что ее клонит ко сну. Она вздохнула и закрыла глаза.
Темная фигура скользнула к двери, за которой лежал раненый рыцарь. Изнутри не
доносилось ни звука, и фигура, толкнув дверь и убедившись, что та заперта изнутри, поплыла
дальше по коридору, пока не слилась с полумраком.
Мадленка ущипнула себя. Нельзя спать, нельзя! Она зевнула - - и постаралась
задержать дыхание. В комнате кто-то был.
Разумеется, никто не мог войти сюда - - окно слишком узко, а дверь заперта на засов -
но ведь есть еще стены, и есть люди, которые умеют проходить сквозь них, особенно при
наличии потайных ходов. Как бесшумно движется этот кто-то, но даже если бы он уподобился
тени, все равно остается запах, исходящий от него. Запах напряжения, запах опасности, запах
страха. Все ближе и ближе, все ближе и ближе...
- Ргав! - зарычала Мадленка и отскочила в сторону.
Послышался слабый женский вскрик. Молния распорола тьму. Мадленка на ощупь
распахнула сундук и извлекла из него припасенную загодя лампаду.
- Панна Анджелика! Никак заблудились? Литвинка, закутанная в черный плащ, замерла
на месте. Правая ее рука сделала невидимое движение, будто пряча какой-то предмет, который
Мадленка не должна была видеть. Предмет, наделенный острым лезвием, встречи с которым не
выдержит ни одно человеческое сердце.
- Как это мило, - промурлыкала Мадленка, - что вы зашли проведать меня. И
Ольгерда, конечно.
Ноздри литвинки дрогнули, но в следующее мгновение она уже улыбалась самой
любезной улыбкой.
- Ах, как это глупо, - сказала она непринужденно. - Ты догадалась? Маленькая
замарашка, а такая умная. Или он сам тебе сказал?,
- Мне больше нравится имя Боэмунд, - отозвалась Мадленка.
Литвинка вздернула голову.
- Не обольщайтесь, дорогая, он не для тебя. Я знаю, почему ты сидишь здесь и на что ты
надеешься, но даже если он останется в живых, он никогда не полюбит тебя. Посмотри на себя.
Какая ты жалкая, фу! И эти ужасные волосы, какие рыжие! - Она дернула Мадленку за прядь,
и та сердито отскочила. Литвинка звонко рассмеялась. - Поверь мне, в тебе нет ничего такого,
от чего мужчины стали бы сходить с ума, особенно мужчины вроде Ольгерда. Он ведь не такой,
как все, и ты совершенно ему ни к чему. Забавно, что ты принимаешь его судьбу так близко к
сердцу, но, видишь ли, ты ничем уже не можешь ему помочь. Он должен умереть, и мы с тобой
хорошо знаем это. Не так ли?
- Почему это он должен умереть? - огрызнулась Мадленка. - С какой стати?
- Он совершил ужасный грех, - сказала Анджелика, сладко жмурясь. - Видишь ли,
Магдалена, есть люди, которых можно задевать, есть даже такие, которые предназначены для
того, чтобы их пинали все, кому не день, а есть люди, которых трогать ни в коем случае нельзя.
Эта несчастная мать-настоятельница...
- Да, в самом деле, - подхватила Мадленка, - давай поговорим о
матери-настоятельнице и о том, почему она умерла. Так кто настоящий отец князя Доминика?
Лицо Анджелики сразу окаменело.
- Что? Ты это о чем?
- Видишь ли, дорогая, - сказала Мадленка, пародируя ее снисходительный тон, -
бедная мать-настоятельница была лучшей подругой матери Доминика, но это еще не объясняет
ее присутствия у одра умирающей. Более того, к чему было исповедоваться именно ей, когда
под рукой был сам епископ Флориан, который как-никак стоит выше, чем мать Евлалия? Вот
если бы княгине, такой примерной жене, такой добродетельной и милосердной, надо было
покаяться в чем-то таком, о чем никто не должен был знать, она бы вызвала к себе человека,
которому могла доверять.
И естественно, что, когда княгиня Эльжбета почувствовала, что пришел ее смертный час,
она послала за дорогой Евлалией, чтобы признаться в некоторых прегрешениях, которые нельзя
было открыть обычному исповеднику. Вот только похоже, что после этого благочестивая
мать-настоятельница захотела злоупотребить ее доверием и предала ее. И что же это была за
тайна такая, если из-за нее не жаль было убить столько человек? Такая женская, такая
примитивная тайна, которую все подозревали, даже крестоносцы из Торна, но никто не мог
доказать? Княгиня Гизела, родившаяся от первого брака старого князя, была много старше
своего сводного брата, и многих смущало, что отцу Доминика было уже под шестьдесят, когда
родился этот долгожданный сын. Так кто его настоящий отец?
- Бедняжка, - участливо сказала панна Анджелика. - Ты и в самом деле веришь в то,
что говоришь? - Я еще верю и своим глазам, - сказала Мадленка. - Видишь эту книжечку?
Это библия матери Евлалии. Там на полях есть любопытная заметочка о том, что некоторые
простолюдины подымают дерзкие взоры на жен своих господ, а жены господ им в этом не
противятся, а дальше так написано: "Кн. Э. и П. из П.", и я почему-то думаю, что кн. Э. - это
княгиня Эльжбета, а П. из П. - это Петр из Познани. Кстати, ведь князь Доминик очень на него
похож. Волосы, фигура, разворот плеч, например... То-то сразу же после рождения князя
пошли всякие слухи, и некоторые шляхтичи, и в их числе мой отец, отказались признавать его
законным сыном и присягнули на верность королю Владиславу.
Анджелика не сводила взгляда с лица Мадленки, пока та говорила.
- Библия? - прохрипела она.
- Да. Я сохранила ее на память.
- Отдай ее мне! - крикнула панна Анджелика, сбрасывая маску. - Сейчас же!
- А не то что? - язвительно спросила Мадленка. Ты и сама не знаешь, - прохрипела
Анджелика. - Ты, жалкое, ничтожное создание! Отдай мне библию, и я дам тебе уйти
по-хорошему. - Она подняла руку и показала кинжал, который держала наготове. - Иначе -
берегись!
- Экий знатный ножик-то! - весело сказала Мадленка. - Почему бы тебе не порезать
им себе одно место на кусочки, а? Глядишь, и полегчает!
Анджелика испустила дикий вопль и, бросившись к постели, стала тыкать в раненого
ножом.
- Вот тебе, вот тебе! - кричала она, обезумев. -Смотри, как он подыхает, твой милый,
смотри, смотри! Что это?.. - спросила она другим тоном. - Где он? Что это значит?
Ибо то, что она принимала за фигуру лежащего, оказалось на самом деле искусно
составленными подушками, прикрытыми одеялом.
- А это значит, что по тебе костер плачет! - крикнула Мадленка в ответ и что было
силы швырнула в нее лампой.
Светильник разбился, масло вытекло, и огонь охватил литвинку. Анджелика заметалась
по комнате с воплями, которые Мадленка отнюдь не собиралась слушать. Прошмыгнув мимо
пылающей ведьмы к двери, она сняла засов и выбежала наружу.
- Гори, мое солнышко! - крикнула она на прощание и бросилась бежать, но у лестницы
ей дорогу преградили двое. Мадленка метнулась обратно - и сам Петр из Познани шагнул ей
навстречу.
- Ну что, милая, добегалась, - сказал он задушевно, хватая ее за локоть. - Так я и знал.
Надо было тебя, как братца твоего, да жаль, что ты нам не попалась тогда. Ну да все к лучшему,
голубка. Дядя Петр тебя не обидит.
в которой те, кто нарываются на неприятности, получают их
Мадленку препроводили в небольшой мрачный зал, где, несмотря на раннюю осень,
топился камин и потрескивали в огне поленья. Князь Доминик стоял перед очагом, заложив
руки за спину, и даже не обернулся, когда Петр ввел Мадленку. В уголочке примостилась
диковинного вида старуха с лицом, внушающим страх, в которой Мадленка признала
кормилицу Анджелики. Когда Мадленка вошла, старуха мелко захихикала и сказала, указывая
на нее:
- Живой, принявший имя мертвого! А где мертвец, что притворяется живым?
- Молчи, старая, - велел князь Доминик. - Где Анджелика? Она мне нужна.
Спустя некоторое время Анджелика действительно появилась и, высоко подняв голову,
прошествовала мимо Мадленки. К огорчению последней, проклятая литвинка даже не обгорела,
пострадал только ее плащ, который она сбросила наземь, а люди Петра, подбежавшие на
подмогу, вовремя затоптали огонь.
- Она знает! - резко бросила Анджелика жениху, кивая на Мадленку. - Эта старая
карга оставила запись на полях библии, будь она неладна!
- Ничего, - сказал князь Доминик и, подойдя к Мадленке, протянул раскрытую
ладонь. - Дай библию, Магдалена, - ласково сказал он.
Мадленка, почему-то оробевшая от его ласковости больше, чем если бы ей угрожали,
молча отдала пухлый том. Князь Доминик кивнул Петру из Познани, и тот наотмашь ударил
Мадленку по лицу так сильно, что она не удержалась на ногах и упала. Анджелика села рядом
со старухой, раскладывавшей на столике возле себя какие-то диковинные камни и кости.
Доминик, взяв библию, вернулся к камину. Слезы выступили у Мадленки на глазах. Она
поднялась и попятилась к стене.
- Здесь ничего нет, - сказал Доминик после недолгого молчания.
- Есть, - вмешалась Анджелика. - "Кн. Э. и П. из П.". Так она сказала.
- Она тебе солгала, - сказал Доминик, захлопывая библию. - Так ведь? А ты,
ничтожная литовская дура, поверила ей.
Старуха невпопад хихикнула.
- Но откуда она знает? - крикнула Анджелика. Щеки ее пылали, глаза горели
злостью. - Кто ей тогда сказал?
- Какая разница, - промолвил Доминик, небрежным движением швыряя библию в
огонь. - Сама она, во всяком случае, больше никому ничего не скажет. Где крестоносец?
Петр из Познани развел руками. Доминик подошел к Мадленке.
- Ну? Говори, где он.
- Далеко, - отозвалась Мадленка.
- Говори! - Доминик нагнулся к ней. - Ты хоть знаешь, что мой Петр - заплечных
дел мастер? Уверен, тебе не понравится, когда он за тебя примется.
- А твоя мамаша знала, с кем путаться, - ответила на это Мадленка. - Что, никого
лучше не могла найти?
От второй оплеухи Мадленка успела увернуться, но третья снова повалила ее на пол.
- Самозванец, ублюдок, шлюхин сын! - были первые ее слова, когда она поднялась на
ноги.
- Она врет! - неожиданно подала голос поганая старуха. - Он не далеко, он близко.
- Еще не покинул замок? Так. - Доминик оглянулся на Петра. - Раненый, да еще
потерял много крови. Конечно, далеко ему не уползти. Петр, доставь его мне!
Петр кивнул и вышел, звеня шпорами.
- Тебе его не найти, - вмешалась Анджелика. - Я его знаю. Никто его не найдет, если
он сам этого не захочет.
- Молчи, потаскуха, - коротко бросил князь. Анджелика вспыхнула и поджала губы.
Взгляд ее обжигал ненавистью.
- Никуда ему не деться от меня, - сказал князь Доминик более спокойно. - Так откуда
тебе известно обо мне? - обратился он к Мадленке.
- Ниоткуда. - Мадленка сплюнула кровью. - Я сама догадалась.
- Ах уж эта мать Евлалия, - вздохнул князь и широко перекрестился, - упокой господи
ее душу. И зачем только моя мать ей призналась на смертном одре, что я сын Петра? Тянули ее
за язык, старую дуру. - Мадленка ошеломленно смотрела на него. - Ну, а той, ясное дело,
крестник Август ближе всего. У Августа ни гроша за душой, зато он мой наследник. Вот она и
задумала нарушить тайну исповеди, доложить обо всем королю, меня - в монастырь услать, а
все имущество - Августу. Ведь настоятельница - родственница покойной королевы Ядвиги,
и к ее словам бы прислушались. И стала она мне угрожать: не уйдешь добром в монахи, так
заставим, да еще мать твою опозорим на весь свет. - Доминик сложил руки на груди и
улыбнулся. - Я сказал: так, мол, и так, не губите, память матери для меня святое, дайте мне
отсрочку хотя бы в три месяца. Поломалась да согласилась, а я думал-думал да и решил: не
будет, как она хочет. Не откажусь ни от имущества, ни от имени своего, и бог мне судья. Ядом
ее извести было трудно - при ней всю еду проверяли. А тут как раз соседи ваши упомянули
невзначай, что она скоро обратно в монастырь тронется. Послал я Петра, тот подстерег ее в
засаде, и дело с концом. Но убить пришлось всех, потому что они видели, кто на них напал.
- Так просто? - прошептала Мадленка. Князь обернулся к ней.
- Да, вот так просто. Ты удивлена? Мадленка сжала губы.
- За что брата моего лютой смерти обрекли?
- Это Петр придумал. Чтобы никто из его людей не проболтался, решил связать их
кровью. Брата твоего привязали к дереву, и каждый из нападавших п
...Закладка в соц.сетях
