Жанр: Фантастика
Темное солнце
...енки весьма неоднозначно.
Стоило ей сделать шаг по направлению к нему, он попятился, а когда Мадленка еще
приблизилась, он схватил тяжеленное распятие и замахнулся им, как палицей.
- Изыди, окаянный! - взвыл он. - Прочь!
- Да ты не в своем уме, святой отец! - кричала Мадленка. - Гляди: вот она я! Чего же
ты боишься?
С выражением отчаяния на лице ксендз выставил распятие.
- С нами крестная сила! - провыл он. - Не подходи!
Мадленка остановилась.
- Опять нажрался чесноку! - с укором сказала она. - Фу! Мог бы хотя бы на мои
похороны рот прополоскать.
- Не подходи! - твердил несчастный ксендз, обливаясь потом. - Сатана, возвращайся в
царствие свое! Прочь!
- Да ты, отче, совсем умом повредился, - разозлилась Мадленка. - Или забыл, как мы
тебе с Михалом мышей в постель подкладывали?
- Мышей? - оторопел ксендз. - Так это... это... - Но тут же гнев с удвоенной силой
вспыхнул в нем. - Сатанинское отродье! - вскричал он.
- Ничего подобного, - отвечала Мадленка. - Хочешь, перекрещусь?
- Крестись! - потребовал ксендз. Мадленка перекрестилась.
- Целуй распятие! - Ксендз явно осмелел. Мадленка, пожав плечами, повиновалась и
поцеловала холодный серебряный крест.
- Могу снова перекреститься, - предложила она. - Отче, это я! Ты что же, мне не
веришь?
- Никому нельзя верить, - объявил ксендз, сбегал за святой водой и выплеснул на
Мадленку едва ли не целую чашу.
- Да что же это такое, - возмутилась Мадленка,отряхиваясь. - Одежда как-никак денег
стоит, и не малых!
- Мадленка! - вскричал ксендз в радостном изумлении. - Ей-богу, это она. Она! Она!
И живая! - тряся ее за плечи, объявил он собравшимся.
- Истинно она, - подтвердила сестра Барбара, поджимая губы. - Да как одета-то!
- За мышей наложу епитимью, - добавил ксендз сурово. - Негоже так обращаться с
человеком моего звания. Но... постойте! Кого же нам тогда привезли?
- При... что? - переспросила Мадленка.
- Нам сказали, - говорил ксендз с большим волнением, - что на мать-настоятельницу
напали эти собаки крестоносцы, всех порубили, а ты бежала в замок князя Диковского, да и там
тебя кто-то настиг. Вчера только нам доставили твое тело - тьфу! Прости господи, тело, но не
знаю чье. Михала и остальных привезли еще раньше, мы его отпели и похоронили с богом.
У Мадленки захолонуло сердце, когда она попыталась представить себе, на что стал
похож труп самозванки за эти дни, да еще при летней жаре. Да уж, теперь бы ее точно никто не
узнал. Чья-то тень упала на нее; Мадленка обернулась и увидела фон Мейссена.
- Не знаю, святой отец, - молвила она, - и ни у какого князя Диковского я не была, а
скиталась по лесам, полумертвая от страха, и подобрали меня эти добрые люди, литовские
купцы, и по дороге согласились сделать крюк, чтобы заехать в Каменки.
- Истинно так, - подтвердил фон Мейссен, в чистой польской речи которого неизвестно
откуда появился сильный литовский акцент.
- Но это же чудо! чудо! чудо! - восклицал в экстазе ксендз Белецкий, очевидно, уже
забывший свое намерение размозжить голову призраку. - А Михал? - внезапно спросил
он. - Может, и он тоже жив?
- Нет, - сказала Мадленка, поникнув головой, - Михал убит, и мать Евлалия, и все
остальные тоже. Я видела их тела.
- Так кто же все-таки лежит в гробу? - добивался ксендз Белецкий. - Потому что там
точно лежит чье-то тело, правда, - он вздохнул, - смотреть на него нынче совсем уже не
пристало.
- Не знаю, - сказала Мадленка, шмыгая носом, - наверное, люди князя чего-то
напутали. Может, там сестра Урсула?
- Да нет, они были уверены, что это ты! От дальнейших расспросов Мадленку спасли
сестры, окружившие ее плотным кольцом. Каждой хотелось потрогать ту, которую они уже
считали безвозвратно потерянной; все-таки не каждый день встречаешь человека, воскресшего
из мертвых. Госпожа Анна пришла в себя, с неудовольствием поглядела на дочь и прошептала:
"О боже!" Пан Соболевский выглядел совершенно растерянным и задумчиво накручивал на
палец свои поникшие усы цвета ржи. Сестра Агнешка ущипнула Мадленку и стала хохотать как
сумасшедшая; Матильда и Марта наперебой дергали ее то за одежду, то за волосы и в восторге
кричали друг другу: "Живая! Ей-богу, живая!" Сестра Беата сочувственно улыбалась
Мадленке, держась за руку мужа, и только сейчас Мадленка заметила, что та, похоже, ждет
ребенка. Ксендз Белецкий расцеловал "Ольгерда" в обе щеки и заявил, что тот замечательный
человек; порывался он обнять и Филибера, но хмурый Лягушонок резко уклонился от его
объятий.
- Это мой слуга, - сказал Боэмунд, взглядом приказывая анжуйцу вести себя прилично.
В следующее мгновение муж Беаты обратился к нему по-литовски, и у Мадленки потемнело в
глазах. Господи, она же не предупредила фон Мейссена, что муж ее сестры - литовец! Что же
теперь будет? Ведь он сейчас разоблачит их всех!
Но ничего такого не произошло; "Ольгерд" поклонился, улыбнулся и совершенно
спокойно заговорил по-литовски так, словно всю жизнь провел около Вильнюса. Мадленка,
слушая непонятную речь, обливалась холодным потом, но муж Беаты был в восторге, смеялся и
вообще чувствовал себя, судя по всему, совершенно непринужденно. Убедившись, что с этой
стороны все в порядке, Мадленка наконец-то смогла перевести дух.
Сестры забрасывали ее вопросами, ксендз Белецкий сиял, как новенький золотой, и от
него по-прежнему несло чесноком. Печальнее прочих казались родители, но их никак нельзя
было в этом винить: особым богатством семья никогда похвастаться не могла, и теперь,
учитывая, что все, что Мадленка брала с собой в монастырь, пропало, им наверняка будет не
так легко прокормить лишний рот. Пан Соболевский поцеловал Мадленку в лоб, пощекотав
усами, и просто сказал, что рад ее видеть в добром здравии.
Госпожа Анна ничего не сказала и не поцеловала дочь, но Мадленка на нее за это не
сердилась, она понимала, что мать предпочла бы, чтобы в живых остался ее ненаглядный
Михал, а не она. Случайно взглянув на Ольгерда, Мадленка заметила в его глазах сочувствие и
разозлилась. Он смотрел так, словно все-все понимал и ничто уже не могло его удивить.
Мадленка не смогла бы объяснить почему, но в тот момент это показалось ей оскорбительным.
"Поскорее бы он простился, - подумала она, - а там я уже никогда его не увижу.
Никогда... Ну и ладно. Сколько лет прожила без него, и после него проживу еще больше".
Мадленка храбрилась, но на душе у нее было грустно. Поскольку выяснилось, что
поминки по Мадленке оказались, мягко говоря, преждевременными, решено было вернуться в
Каменки и отпраздновать возвращение дочери. Литовский купец Ольгерд, когда его
пригласили, стал было отнекиваться, но ксендз Белецкий пригрозил, что тогда будет считать
его своим врагом, хуже какого-нибудь крестоносца. С тонкой улыбкой Ольгерд дал согласие, и
Мадленка не могла надивиться его выдержке. Ксендз, слуги и семья Мадленки вышли из
церкви и поспешили в Каменки. Ольгерд отправился собирать своих людей и сообщил им, что
все пока идет хорошо и вскорости они поедут обратно в Мальборк.
- Я ничего не понял, - заявил глухонемой Филибер, убедившись, что все поляки ушли
вперед. - Ты должен мне объяснить, Боэмунд, черт побери! Почему они все время называли
Мишеля Мадлен?
- Потому что это никакой не Мишель, - отвечал фон Мейссен, усмехаясь. - Это
Магдалена Соболевская, только в платье мальчика.
- Тьфу ты пропасть! - плюнул Филибер. - Но ведь ее же убили там, в лесу!
- Убили не ее, а ее брата, настоящего Михала Соболевского.
- Боэмунд? - А?
- Я совсем запутался. Так Мишель - это Мадлен?
- Совершенно верно, брат мой.
- Черт знает что такое! Как же это я ее не распознал, а?
- Не знаю, брат мой. Но подозреваю, что тебе с лихвой хватало твоих исповедей.
- Он надо мной издевается, честное слово!
- Тихо, Филибер: мы пришли. Посидим немного в гостях и уедем, хорошо? И не
раскрывай рта.
- Мой рот не хуже твоего! - воинственно набычился анжуец. Но в этом, как и во
многом другом, он был не совсем прав.
Глава четвертая,
в которой чудеса неожиданно заканчиваются
В Каменках Мадленка прежде всего отправилась переодеться. Так как, уезжая в
монастырь, весь свой гардероб она увезла с собой, ей пришлось залезть в сундуки двойняшек,
охотно ссудивших ей желтое, почти ненадеванное платье. Мадленка наскоро расчесала волосы,
заплела их в две косы и уложила вокруг головы, после чего спустилась к гостям. "Ольгерд" уже
три раза на ломаном, но вполне приличном польском поведал, как они нашли Мадленку где-то
недалеко от Торна, куда она забрела по неведению.
Соболевские ахали и ужасались, а тощая Барбара, как заметила с некоторым
раздражением Мадленка, устроилась совсем близко от синеглазого, подперев щеку рукой, и не
сводила с него мечтательного взгляда. Как только появилась Мадленка, внимание
переключилось на нее. От нее потребовали точного отчета в ее приключениях, и, вначале
конфузясь, потом более смело Мадленка рассказала о нападении, гибели матери Евлалии и о
том, как она бродила по лесам, где кроме нее в изобилии водились медведи, человеческие
скелеты и летучие мыши.
Услышав историю с медведем, "Ольгерд" расхохотался так, будто только что узнал ее
впервые, и объявил, что Мадленка решительно самая храбрая барышня, которую он когда-либо
встречал. Мадленка зарумянилась и уставилась в стол. Госпожа Анна осведомилась, где это ее
дочь успела сломать нос, и Мадленка сухо сказала, что упала с дерева. Тут ксендз Белецкий,
вскочив с места, объявил, что им непременно надо выпить за здоровье воскрешенной. Никто
вроде не возражал, и ксендз, утерев губы рукавом, изготовился уже произнести подобающую
случаю речь, как вдруг со двора донеслись крики. Пан Соболевский вскочил с места. В комнату
вбежала голоногая служанка, та самая, что не признала Мадленку в лицо в мужской одежде.
- Ой, беда, хозяин! Люди!
- Какие люди - крестоносцы? - спросил пан Соболевский, побледнев.
- Да не знаю я! Их много, много! Ой, Езус, Мария, что теперь будет!
- К оружию! - истошным голосом закричал пан Соболевский и ринулся за саблей.
Беременной Беате сделалось дурно, и Мадленка, не помня себя, бросилась к ней. Литвин, муж
Беаты, выхватил кривой меч и вслед за Соболевским и слугами, вооружившимися на скорую
руку, ринулся к дверям, но тут створки распахнулись им навстречу и вошедший князь Август
Яворский, нацелив меч в грудь пана Соболевского, хрипло прокричал:
- Всем стоять на месте!
Беата все не приходила в себя. Крестоносец наклонился к Мадленке.
- Брызни ей водой в лицо. Это ничего, бывает.
Мадленка поднялась и увидела, как отец и его люди под натиском князя Августа и
дружинников медленно отступают к столу. Краем глаза она заметила, как крестоносец,
оставшийся на своем месте, незаметно вытащил из ножен клинок. Его воины колебались.
Филибер немного побледнел от волнения и бросил вопросительный взгляд на товарища:
ударить? Или погодить? "Ольгерд" выразительно покачал головой.
- Пан Соболевский? - спросил князь Август, смерив старого жилистого шляхтича
взглядом с головы до ног.
- Он самый, - надменно отвечал пан Соболевский, несколько оправившись, - а вы кто
такой, что не считаете зазорным нападать на честных людей на их земле?
- Я князь Август Яворский.
- Наслышан о вашей потере, - сказал Соболевский, кусая губы. - Какими судьбами,
князь? Здесь не шинок и не трактир, так что боюсь, вы со своими товарищами малость
обознались.
- Я пришел, - сказал князь, - забрать для суда убийцу моей матери.
Мадленка, у которой подкосились ноги, присела и спряталась за столом. Беата наконец
шевельнулась и открыла глаза. Мадленка сделала ей знак молчать. "Ольгерд" по-прежнему не
шевелился, напряженно прислушиваясь к командам за окнами и окидывая взглядом спутников
князя. Судя по всему, тот привел с собой никак не меньше полусотни человек. С крестоносцем
было всего девять, плюс пан Соболевский, да слуги - мало, мало, черт побери.
Пан Соболевский меж тем, казалось, раздумывал над словами князя.
- А с чего вы взяли, что этот убийца находится здесь?
- Не шутите, пан, - дергая ртом, отозвался князь Август. - Ведь он убил и вашу дочь
тоже.
- Мою дочь? - удивился пан Соболевский.
- Да, вашу дочь Магдалену. Припоминаете?
- Но она здесь, целая и невредимая! Мадленка, поди сюда!
Мадленка не тронулась с места, с ужасом поглядывая то в сторону князя, то на
крестоносца.
- Мадленка! - возвысил голос благородный шляхтич. - Где ты, егоза?
- Отец зовет, - слабо прошептала Беата и закрыла глаза.
Решившись, Мадленка вскочила на ноги.
- Здесь я! - звонко крикнула она. Может быть, в женском платье Август не признает ее?
Не тут-то было!
- Это он! - завопил Август. - Он, убийца!
- Что за вздор, князь! - крикнул пан Соболевский. - Это Магдалена Соболевская, моя
дочь!
- Лжешь! - заорал Яворский, теряя голову. - Это тот подонок Михал Краковский! Он
переоделся, чтобы скрыться от меня, но не пройдет, голубчик, не пройдет! Взять его!
На Мадленку набросились со всех сторон, схватили за запястья, за волосы, поволокли к
князю. Упираться было бессмысленно.
- Не трогайте мою дочь! - пронзительно заверещала пани Анна, срываясь с места. - Не
смейте! Отпустите мою дочь, злодеи, изверги, нехристи!
Август Яворский даже опешил немного. Он решил, что госпожа Анна просто-напросто
помешалась.
- Пани, какая это ваша дочь? - крикнул он, брызгая мелкой слюной. - Это убийца, я
узнал его! Ваша дочь мертва, пани, давно мертва! Это он убил ее!
- Неправда! - крикнула госпожа Анна, подскакивая к нему с кровожадным блеском в
глазах. - В вас вселился бес, князь! Вот она, моя дочь Мадленка, а кого вы прислали нам в
гробу, про то бог ведает! Вот вам крест!
- Они сговорились, - шепнул один из шляхтичей на ухо князю. - Говорю я вам, это тот
заморыш, точно он! Еще вы нос ему свернули, помните?
- Это моя дочь! - закричал пан Соболевский.
- И моя! - добавила его жена.
- Да? - с нехорошей улыбкой сказал князь Яворский. - Дочь, говорите? - И, подойдя
к Мадленке, которую по-прежнему держали за руки и не отпускали, рывком задрал ей подол.
Не знаю, как бы это поведать благосклонному читателю, не оскорбляя его нравственности
и моральных устоев, но, словом, в описываемое время не существовало нижнего белья. Совсем.
То есть вообще. То есть совершенно. Не было его, и все тут. Трусы, бюстгальтеры, кружева,
оборочки - все это сравнительно недавнее достижение цивилизации. И, между прочим, не
самое худшее из достижений, ибо я при всем желании не могу сказать того же про водородную
бомбу или пулемет.
Однако как в XV веке, так и сейчас задирание юбки даме считалось делом
оскорбительным, унизительным и несопоставимым с дворянской честью. Мадленка испустила
такой дикий вопль, что Филибер, стоявший в стороне, аж зажмурился и поднес руки к ушам.
Подол почти тотчас вернулся на свое место, но все присутствующие, даже самые
сомневающиеся из них, успели, однако, убедиться (своими собственными глазами), что
Мадленка отнюдь не мальчик, а совсем наоборот. Август опешил и открыл рот. Руки,
державшие запястья Мадленки, несколько ослабли, и, ловко вывернувшись из проклятых
тисков, она подскочила к князю и всеми пятью ногтями рассекла ему лицо.
- Мерзавец! - заверещала Мадленка, замахиваясь второй раз.
- Это уже чересчур, князь! - возмутился пан Соболевский. - Что вы себе позволяете?
На госпожу Анну происшедшее оказало самое тягостное впечатление: она поникла
головой и зарыдала.
- Мама, не плачь! - пролепетала Мадленка, начисто забыв про ненавистного Августа и
устремляясь к ней. - Не плачь!
Впервые в жизни она обняла мать и почувствовала, как ее слезы текут ей на плечо. Князь
Август стоял, утирая кровь с расцарапанного лица, злой и сердитый.
- А это кто? - спросил он, кивая на "Ольгерда".
- Купец из Литвы, - сказал пан Соболевский раздраженно. - Что происходит, князь, в
конце концов?
Август, не отвечая, вглядывался в лицо крестоносца.
- Где-то я тебя уже видел, - молвил он задумчиво.
- Возможно, - согласился Боэмунд, и на этот раз его акцент чувствовался меньше. -
Мир гораздо теснее, чем думают некоторые.
Мадленка застыла от ужаса, хотя ей больше следовало беспокоиться за себя: некоторые из
шляхтичей, которых она знала, подходили к ней и бесцеремонно пялились на нее в упор,
пытаясь определить, не обознались ли они. К счастью, синеглазый красавец недолго занимал
Августа, и он вновь обратился к хозяину дома, тыча пальцем в Мадленку:
- Так вы утверждаете, пан, что это ваша дочь?
- Да, и могу поклясться в этом, - сказал пан Соболевский.
- И я, - злобно всхлипнула госпожа Анна, высвобождаясь из объятий Мадленки и
утирая слезы.
- Мы ее знаем, - встрял ксендз Белецкий, до той поры сидевший ни жив ни мертв от
страха.
- И зовут ее Магдалена Соболевская, так? - настаивал князь Август. - Так, и никак
иначе?
- Именно так, истинный бог.
- Но Магдалену Соболевскую убили! - закричал Август, теряя терпение. - Что вы мне
тут толкуете, в самом деле!
- Это была самозванка! - взвизгнула Мадленка, с ненавистью глядя на него.
- Откуда ты знаешь? - обрушился на нее князь.
- Потому что я была там! - окончательно теряя голову и губя себя, отозвалась
Мадленка.
Когда она опомнилась, было уже слишком поздно что-либо изменить. До этого момента
оставалась крошечная надежда, что все обойдется, но и она исчезла, как только Мадленка дала
понять, что осведомлена о происшедшем. По лицу Боэмунда фон Мейссена она поняла, какую
допустила ошибку, но ей уже было все равно.
- Ага, - сказал князь Август, подходя к ней. - Значит, Михал Краковский - это
все-таки ты.
- Если бы ты с рождения не был дураком, - отозвалась бесстрашная Мадленка, которой
было уже нечего терять, - ты бы давно догадался об этом.
Наступило молчание. Мадленка и Август смотрели друг другу в глаза, не отрываясь; и
никто не хотел сдаться первым.
- Значит, это ты убила мою мать, - заключил он.
- Нет, - вызывающе выпятила нижнюю губу Мадленка, - я не делала этого.
- Суд разберется, - с пугающим спокойствием изрек Август. - А пока я забираю тебя в
замок Диковских.
- Нет! - пронзительно, истошно закричала госпожа Анна, бросаясь вперед. - Она
только вернулась ко мне! Зачем же вы, звери, отнимаете ее?
Ее крик перешел в сдавленное рыдание, она упала на пол и стала биться о него головой.
Муж и зять-литвин кинулись подымать ее. Мадленка обернулась и увидела в углу прижавшихся
друг к другу двойняшек. Их глаза, обращенные на нее, были наполнены восхищением и
ужасом.
Боэмунд, закусив губу, приподнялся, но Мадленка отрицательно покачала головой, и
крестоносец, немного побледнев, опустился на прежнее место. Врагов было больше, гораздо
больше, и сила оказалась на их стороне. Потом, Мадленка сомневалась, что схватка что-то
решит; в этом случае вне закона оказалась бы, пожалуй, не только она, но и вся ее семья, а
Мадленка не хотела этого.
Князь Август объявил, что Мадленка обвиняется в убийстве его матери, что дело ее будет
рассматривать самый высокий суд и что в случае, если она докажет свою невиновность, никто
не причинит ей вреда. Он подробно объяснил, почему на нее пало такое подозрение. Пан
Соболевский сел за стол и слушал, рассеянно пощипывая усы. Мадленке не хотелось, чтобы
отец стал укорять ее за то, что она скрыла от них правду, и она вскинула голову.
- Я должна собраться, - сказала она со смешком. - Не бойтесь, я не убегу.
Проходя мимо Боэмунда, она быстро взглянула на него и спустя некоторое время, к
своему великому облегчению, услышала за спиной его мягкие шаги. Они зашли в ее комнату,
которую так никто и не обжил после ее отъезда и в которой ничего не было, кроме кровати и
старого ларя. Боэмунд вошел вслед за ней и тщательно прикрыл дверь. Мадленка села на ларь,
глядя на распятие на стене.
- Ты считаешь меня трусом? - спросил крестоносец.
- Нет, - сказала Мадленка честно, - я считаю, ты не обязан делать что-либо для меня
помимо того, что уже сделал.
Она так и не поняла, что ее слова задели его сильнее, чем любой упрек.
- Меня убьют? - просто спросила она.
- Не обязательно, - ответил рыцарь. - Теперь, когда им известно, кто ты, они
попытаются от тебя избавиться, но не в открытую. Потребуй, чтобы тебе дали человека,
который будет проверять твои напитки и пищу. И, - он достал из-за пазухи короткий
кинжал, - на всякий случай возьми это. На нем нет никаких меток, что он принадлежит мне,
но он может тебе пригодиться.
Мадленка спрятала кинжал, закрыла лицо руками и всхлипнула.
- Боэмунд, - сказала она, - мне страшно.
Рыцарь ничего не ответил. Мадленка утерла слезы и робко поглядела на него. Он стоял,
привалившись плечом к стене, и сосредоточенно размышлял о чем-то.
- Они будут задавать тебе самые разные вопросы, - негромко начал он. -
Придерживайся правды, насколько это возможно, но не забывай: слово - это оружие. Оно
может спасти, а может и погубить тебя. Лучше всего, если ты не станешь упоминать о
Мальборке.
- Но как... - начала Мадленка сдавленно. - Они же знали, что я там, и Флориан...
- Ты бежала из подземелья, рыцарь пошел в одну сторону, а ты в другую. Потом тебе
встретился юноша твоих лет, и ты, опасаясь погони, обменялась с ним одеждой. Я его нашел,
принял за тебя и повесил, но ты об этом ничего не знаешь. Потом тебя подобрали какие-то
купцы и привезли сюда, но ты мало что можешь о них сказать. Ты говоришь по-литовски?
- Нет.
Тем более. Главного зовут Ольгерд, а до остальных тебе дела нет. Теперь вот еще что:
знай, что люди, которые будут тебя допрашивать, не новички в своем деле. Они будут тебя
выводить из себя, чтобы ты в запальчивости проговорилась, начнут тебе угрожать, может, даже
заговорят о пытке. Пытать тебя они не имеют права, ты не ведьма, так что не бойся их. Они
наверняка попытаются подослать к тебе наушников, отправят тебя на исповедь - остерегайся
всех, и исповедника в том числе.
Ответы давай по возможности короткие и, если понадобится, повторяй по сто раз одно и
то же, не сочиняй новые детали. Это тоже хитрость: взять допрашиваемого измором. Помни,
что в любом вопросе может заключаться ловушка, и обычно самые невинные вопросы как раз и
являются ею. Один вопрос всегда ведет за собой другой. Уясни, чего от тебя хотят добиться, и
не давай им запутать себя. Если надо, дерзи, но в меру. Никогда не поддавайся чувствам - они
затемняют разум, а в этом поединке, как и в любом другом, выигрывает тот, кто дольше
противника сохраняет хладнокровие, несмотря ни на что. Если лжешь, ложь должна быть
продуманной, простой и убедительной, и такой, чтобы никто по возможности не мог ее
опровергнуть. А о том, какие у тебя подозрения, не упоминай вовсе: будет только хуже.
Мадленка слушала и машинально кивала, прикидывая, позволительно ли будет обнять его
на прощание или это все-таки неприлично.
Ты достаточно сообразительна, но ни в коем случае не пытайся щеголять свои умом.
Лучше казаться глупым, чем умным, потому что с дурака спрос невелик. Помни: ты никому не
можешь верить. Остерегайся Августа, потому что он дурак, остерегайся Доминика, потому что
он могуществен и ему ничего не стоит погубить тебя, остерегайся этой литовской панны,
потому что она имеет влияние на Доминика, и не верь даже епископу, ибо он его послушное
орудие. Если ты забудешь об этом хоть на миг, ты пропала.
Мадленка глубоко вздохнула.
- Да, - печально сказала она, - похоже, мне и в самом деле не выпутаться.
В дверь нетерпеливо постучали.
- Иду! - крикнула Мадленка и метнулась к порогу, но внезапно задержалась, порывисто
бросилась рыцарю на шею, поцеловала его в губы и убежала прежде, чем он успел вымолвить
хотя бы слово.
Мадленка позаимствовала у двойняшек еще одно платье, красное, мать дала ей четки и
немного денег, после чего наступил момент прощания с семьей. Служанки запричитали в голос;
сестры Мадленки плакали, даже сухая Барбара уронила две слезинки. Мадленка несмело
махнула рукой Филиберу и вышла во двор.
Было уже темно; в лиловом небе красовался позолоченный месяц и сверкали звезды. Ее
подтолкнули к каурой, с разбитыми ногами, лошади. - Сюда, барышня. Ну-ка, садитесь...
Оглянувшись последний раз на дом, Мадленка охватила взором крышу, гнездо аиста,
которому она прежде не придавала значения, старый колодец и одинокую фигуру у окна.
Август поднялся в седло, и всадники, взбивая пыль, поскакали, торопясь до рассвета поспеть в
Диковское; но долго, еще очень долго крестоносец смотрел им вслед.
в которой друзья ссорятся
"Литовские купцы" покинули Каменки вслед за отрядом князя Августа. Убедившись, что
их самих никто не преследует, они двинулись кратчайшей дорогой к землям Тевтонского
ордена.
Филибер весь кипел. В усадьбе он еще вынужден был играть глухонемого, и это до поры
до времени спасало ситуацию; но едва крестоносцы очутились в чистом поле, где их попросту
некому было подслушать, анжуец осадил коня и дал волю своему праведному гневу.
- Боэмунд! - заорал он. - Боэмунд, черт тебя дери!
Синеглазый остановился, а за ним - и все остальные.
- Чего тебе? - спросил фон Мейссен, оборачиваясь к другу.
- Иди сюда, надо потолковать!
- Нам не о чем говорить, - отозвался крестоносец. - Мы должны добраться до Торна.
Если повезет, мы будем там засветло.
Филибер красочно поведал ему, нимало не обинуясь, в какой именно точке вселенной он
видел замок Торн и всех его обитателей; вряд ли, впрочем, им бы там понравилось. После чего
неукротимый анжуец перешел на родной язык и выдал длинную и весьма пламенную рацею,
которая по интонациям очень мало походила на великопостную проповедь.
- Ну? - только и спросил Боэмунд фон Мейссен, когда его товарищ на мгновение
умолк, захлебнувшись собственным красноречием. - Все сказал?
- Нет, не все! - взвился Лягушонок. - Не все! Боэмунд, видит бог, я всегда восхищался
тобой, но сегодня я понял, что ты - бессердечное животное, да, да, животное! - со смаком
проговорил он. - Как ты мог? Как может рыцарь бросить в беде девушку, которой грозит
смерть, а может, и что похуже? Нет, ты ответь!
- А что, по-твоему, я должен был сделать? - н
...Закладка в соц.сетях
