Жанр: Фантастика
Темное солнце
...ния главного супостата фон Мейссена, но хоть
убей, не могла его припомнить. Впрочем, теперь ей это было совершенно безразлично.
Глава пятнадцатая,
в которой люди князя узнают о себе много нелицеприятного
Обуреваемая дурными предчувствиями, Мадленка ехала вслед за князем Августом во
главе отряда. До поры до времени моя героиня жила, как птичка, ни о чем особенно не заботясь.
Она знала, что люди умирают, страдают, мучают друг друга, но таков был господствовавший
порядок вещей, к которому она все-таки имела мало отношения.
Характер Мадленки, сотканный из беззаботности, упрямства и детской открытости,
панцирем защищал ее от серьезных невзгод и помогал оставаться самой собой в ситуациях,
казалось бы, совершенно безнадежных. В каком-то смысле она все еще была ребенком, но из
тех детей, которые точно знают, что хорошо, а что плохо, и которых не переубедить никакими
мудреными рассуждениями.
Теперь Мадленка находилась в положении ребенка, впервые открывшего для себя
существование зла, и размеры его, жестокость и бессмысленность потрясали ее, пугали и
заставляли задуматься. Она ненавидела зло всей душой, но при этом ни капли не обольщалась
насчет своих собственных возможностей. Она никому не могла довериться, она даже не могла
произнести вслух свое настоящее имя, ибо его присвоили чужие, а она сама назвалась
измененным именем брата. Она была слаба, беззащитна и вдобавок успела натворить
множество поступков, о которых охотно предпочла бы забыть, - например, великодушно
пощадила того крестоносца, хотя все, кого она знала, единодушно сходились во мнении, что он
был мерзавцем, какого свет не видел. (Ну, может, и видел, но не слишком много.)
И все-таки, когда Мадленка попыталась себе представить, сумела бы она добить его, если
бы знала побольше о его прошлом, она вынуждена была признать, что нет, не смогла бы.
Во-первых, у него были такие потрясающие синие глаза, а во-вторых... Тут Мадленка сама
разозлилась на себя, поняв, какой чепухой полна ее голова.
"Ах, если бы тут был мой дедушка! - думала она с отчаянием. - Уж он-то наверняка бы
сразу догадался что к чему, а я - я не могу, нет, не могу! У меня до сих пор перед глазами
стоит бедный Михал и эта проклятая рысь. У-у, сатанинское животное! (Мадленка злобно
дернула за узду, и конь недовольно мотнул головой.) И я даже не могу его оплакать, потому что
не знаю, кто мои враги".
Врагом и в самом деле мог оказаться кто угодно. То и дело Мадленка косилась на
Августа, размышляя, можно ли ему верить. Она помнила, как он был потрясен, увидев останки
своей крестной матери, но это ничего не значило - ведь лже-Мадленка изображала потрясение
ничуть не хуже. А что если он в лицедействе не уступает ей?
"Интересно, откуда она могла взяться? - мучительно размышляла Мадленка. - При
дворе князя ее никто не знает, иначе она бы не могла так свободно изображать меня. Значит,
она не из здешних мест. Но откуда? Откуда же?"
И взорам Мадленки представился огромный, необъятный мир, кишевший ее врагами, и в
каждом уголке затаился возможный убийца.
"Ясно одно - им во что бы то ни стало надо убедить князя Доминика, что это дело рук
крестоносцев, иначе им самим несдобровать. Только вот стрелы они используют особенные, а
раз так - надо познакомиться с этим Даниилом из Галича".
Покамест из числа подозреваемых можно было исключить самого князя Доминика, ибо
становилось очевидно, что он сам был обманут. Кроме того, свою роль сыграло другое, весьма
существенное соображение: как-то не верилось, чтобы такой красавец, богач и вообще один из
первых вельмож королевства занимался столь гнусными делами.
Мадленка закусила губу. Соображения соображениями, да и князь, спору нет, красавец
хоть куда, только вот те люди, что напали на них десятого мая, были очень уж хорошо
организованы. Дружина у князя Диковского отменная, а раз так, пренебрегать им ни в коем
случае нельзя.
Но самое главное - мотив и подоплека этого странного и страшного дела -
по-прежнему скрывались в густейшем тумане, а ведь еще дедушка Мадленки говорил: "Ничего,
рыжее мое солнышко, на свете не бывает просто так".
"Завещание! - озарило Мадленку. - Деньги, богатства! Настоятельница наверняка была
далеко не бедной женщиной. Что если она отписала все состояние крестнику Августу? Или
князю, с чьей матерью была так дружна?"
Определенно, тут есть над чем подумать, заключила Мадленка и немного приободрилась.
"В самом деле, зачем им какие-то жалкие платья и серебро, - рассуждала девушка, -
когда они знают, что получат все?"
Но кто были эти они, оставалось загадкой. Мадленке до ужаса не хотелось, чтобы за всем
этим стоял князь Доминик, который ей нравился. С другой стороны, его племянник Август
тоже хороший парень, и лично против него Мадленка ничего не имела. В сущности, все, кого
Мадленка видела при дворе князя Диковского, оказались вполне приличными людьми, за
исключением поганой литвинки с ее ручным зверем. Но литвинка не могла организовать
военный отряд и командовать нападением, вот в чем дело.
И все же Мадленка нутром чуяла, что где-то среди этих приличных людей затаился ее
недруг, тот, кто глумился над Михалом, кто подослал самозванку и приказал разрыть
захоронение. Более того: раз она едва не разрушила его замыслы, он наверняка догадывается,
что где-то, в какой-то части своего хитроумного плана допустил просчет. Наверняка он, этот
неведомый и коварный враг, уже ищет ее, чтобы заставить замолчать.
По спине Мадленки забегали мурашки. Она поежилась. Петр из Познани оглянулся на
нее, и ей показалось, что у него странный взгляд. Князь Август в молчании ехал немного
впереди, и это тоже было странно. Князь Доминик беседовал с ксендзом Домбровским, едва
державшимся в седле. По лицу градом катился пот, и он утирал его дрожащей рукой.
Да, но если она не знает, кто ее враги, то и они тоже, скорее всего, не знают, кто она.
Переодевание ее спасло. Бог хранит ее и будет хранить и впредь, потому что ее дело - правое,
а бог не может быть на стороне неправого. Так, во всяком случае, ее учили.
Мадленка осмотрелась по сторонам и поняла, что они приближаются к тому месту, где
остались лежать мертвые рыцари и где она разговаривала с Боэмундом фон Мейссеном. Дорога
огибала купу деревьев. Вот передние всадники выехали на прямую, и скоро,
скоро...
- Стой! - взревел Петр из Познани. - Стой! К оружию!
- К оружию! - вторили ему десятки голосов. Ибо глазам всех присутствующих
предстал не десяток тел, над которым кружило жадное до падали воронье и прочие нечистые
птицы, а хорошо вооруженный и готовый к бою отряд крестоносцев в белых плащах с черными
крестами. В стороне стояли две или три повозки, на которые кнехты бережно переносили
павших рыцарей, а два священника ордена читали заупокойные молитвы. Таким образом, князь
Диковский, явившийся сюда с самыми лучшими побуждениями, натолкнулся на своих
исконных врагов, которые мало того что опередили его, но и не побоялись нарушить мир и
ступить на его земли, чтобы только забрать тела своих товарищей.
Появление поляков не прошло незамеченным. Первым их увидел оруженосец одного из
рыцарей и пронзительно засвистел. Вслед за тем человек в сером плаще, стоявший между двух
священников с непокрытой головой, отбежал к своей лошади и без посторонней помощи
вскочил в седло, даром что был в полном вооружении.
Хриплым голосом он выкрикнул короткие команды, которые его товарищи выполнили с
удивительной быстротой и четкостью: всадники выстроились в неровное каре, оставив в
середине повозки с телами, невооруженных священников и слуг. Рыцари опустили забрала
шлемов и, готовые ко всему, выставили копья. Положение становилось, прямо скажем,
довольно-таки угрожающим.
Пока крестоносцы построились для обороны, но их явно было больше, чем поляков, и кто
знает, чем могла бы обернуться их схватка, если бы разъяренные рыцари перешли в
наступление. Князь Доминик, очевидно, понял это и обменялся коротким выразительным
взглядом с Петром из Познани. Тот только кивнул и указал движением подбородка на ксендза
Домбровского. Князь шепнул что-то ксендзу на ухо, и тот, белее белого, выехал вперед. Лошадь
под ним танцевала и не слушалась всадника.
- Во имя господа, стойте! - пронзительно закричал ксендз, выставив руку с
распятием. - Князь Доминик хочет говорить с вашим командиром.
- Пусть говорит, - проорал человек в сером плаще, не надевший шлема и с презрением
глядевший на польскую дружину из-под лохматых пшеничных бровей, - коли не лишился
языка от страха!
Рыцари загоготали. Ксендз с отчаянием в лице обернулся к своему господину.
- Спроси их, что они здесь делают, - велел ему князь Доминик, и жилка на его виске,
обращенном к Мадленке, тонко затрепетала.
- Князь хочет знать, что вы делаете на его землях! - крикнул ксендз.
- Ах он это хочет знать? - азартно крикнул человек в сером плаще. - А я хочу знать,
как он смеет смотреть людям в глаза, этот лжец, клятвопреступник и грязный выродок! Он дал
охранную грамоту за своей подписью брату фон Мейссену и восьми другим, и теперь все
умерли, все убиты на его земле, с его ведома, а тот, кто это сотворил, зовется князем Августом
и приходится ему племянником! Ну! Что на это скажет благородный князь?
И человек в сером уперся кулаком в бок и с вызовом поглядел на польских шляхтичей.
Звали его Гот-фрид фон Ансбах, он командовал гарнизоном замка Торн, лежащего на границе
земель королевства и крестоносцев, и слыл человеком неуживчивым, вспыльчивым и отменно
храбрым. Почти всю жизнь он провел в этой земле и поэтому изъяснялся по-польски ничуть не
хуже, чем на родном нижненемецком диалекте, - что, как мы вскоре увидим, обернулось
великим посрамлением для князя и его придворных.
- Ваши рыцари первые напали на моего племянника! - крикнул князь Доминик, и
Мадленка удивленно воззрилась на него: ей, как и всем присутствующим, было отлично
известно, что князь лжет, однако никто даже бровью не повел.
- Неправда! - воскликнул фон Ансбах в ответ. - Если бы они напали первыми, твой
недоношенный племянник не унес бы ног и сам валялся здесь, разрубленный на части, как
последняя свинья!
Мадленка вспомнила повадки синеглазого и вынуждена была признать, что в словах фон
Ансбаха есть определенная доля истины.
- Вы поплатитесь за то, что убили благородного фон Мейссена и других братьев! -
вопил фон Ансбах. - Вам это дорого обойдется! И за удержание брата Филибера де Ланже вы
тоже заплатите!
"Ага, значит, синеглазый все-таки умер от ран, - соображала Мадленка. - Но перед
смертью успел рассказать им, кто на него напал - ведь они точно знают, что это был именно
Август".
- А мы обвиняем вас в том, что вы злодейски умертвили настоятельницу монастыря
святой Клары, мать Евлалию! - крикнул в ответ князь Доминик. - Вам придется держать
ответ перед королем за это!
- Да? - заорал немец, очевидно, совершенно выведенный из себя упоминанием о короле
Владиславе, иначе Ягайло, бывшем литовском язычнике и умнейшем политике, которого
крестоносцы люто ненавидели. - А за то, что твоя мать была грязная шлюха, мне тоже
придется держать ответ? А? Шлюхин сын! Незаконнорожденный ублюдок!
Крестоносцы разразились дружным хохотом. Пальцы князя Диковского, державшие узду,
почти побелели.
- Не смей оскорблять память княгини, ты, немецкая нечисть! - крикнул он, не
сдержавшись.
Рыцари ответили новым взрывом смеха.
- Прошу вас! - надрывался ксендз Домбровский. - Мы же все-таки христиане!
Но никто не внял его призыву, и вскоре ругательства с обеих сторон уже потоком
полились через его голову - ибо ксендз, чья лошадь заупрямилась, намертво застрял как раз
посередине между отрядом крестоносцев и дружиной князя.
Поляки кричали, что все крестоносцы - содомиты, дьяволопоклонники, развратники,
каких мало подлупой, тупицы, варвары и мерзавцы, которым самое место на виселице или на
колу.
Впрочем, что бы они ни твердили, им все равно было далеко до меднорожего фон Ансбаха
с его зычной глоткой, который к тому же знал почти всех присутствующих врагов поименно и о
каждом сообщал что-нибудь чрезвычайно оскорбительное и неуместное. Так, он обозвал князя
Августа трусом, сопляком, бестолочью и маменькиным сынком, присовокупив к оному, что его
мать, княгиня Гизела, не чает, как бы ей поскорее избавиться от своего вдовьего состояния и
выскочить за какого-нибудь смазливого юнца. Пану с лошадиным лицом, тому самому,
который выклянчивал у Мадленки кинжал фон Мейссена, рыцарь заявил, что жена
вышеупомянутого пана, госпожа Ядвига, больна нехорошей болезнью, которую получила в дар
от одного монаха, а может, даже от дюжины, ибо пани Ядвига в своей набожности превзошла
все мыслимые пределы и муж ее, наверное, уже устал стукаться рогами обо все встречные
препятствия.
Петра из Познани неугомонный рыцарь обозвал возвысившимся холуем, предателем,
плевком сатаны и уродом, которого больше всего красит его шрам, после чего клятвенно
пообещал помочиться на его труп, когда тот околеет.
Меньше всех досталось ксендзу Домбровскому - ему крестоносец посулил гореть в
заднице у дьявола до скончания веков. По части ругани фон Ансбаху воистину не было равных;
на каждое оскорбление противоположной стороны он придумывал по десять новых, которые
совершенно затмевали польское красноречие, и его товарищи вторили ему радостным хохотом,
от которого с окрестных деревьев в испуге снимались птицы.
Всем присутствующим вообще без различения пола и звания фон Ансбах пожелал
поскорее оказаться в аду, ибо там их уже заждались, и выразил надежду, что сам препроводит
их туда. Он проклял их родителей, ничтожных во всех отношениях, которые умудрились
произвести на свет столь жалких недоумков, и родителей родителей, которые, по его словам,
были еще хуже.
Более того, он замахнулся даже на потомство аж до десятого колена, огорошив поляков
заявлением, что их дети будут хилые, убогие, рогатые и дружно презираемые всем
христианским миром, что по тогдашним меркам было едва ли не худшим из всех возможных
оскорблений. Не успокоившись, однако, на достигнутом, он дошел до того, что пообещал
осчастливить жен польских шляхтичей и их дочерей, которые в своей распущенности
наверняка только и мечтают об этом.
- А теперь, - заорал он, - попробуйте напасть на нас, и тех из вас, кто останется в
живых после этого, я с превеликим удовольствием повешу на их собственных кишках!
Князь Доминик колебался. После всего, что было сказано, бой казался неизбежным; но
крестоносцев было больше, и если бы он потерпел от них поражение на собственной земле, это
покрыло бы его несмываемым позором. Отступление тоже было позором, но меньшим. Князь
оглянулся на верного Петра, ища у него поддержки.
- Их много, и они разъярены, - - тихо сказал Петр. - Мы не сможем биться с ними.
Надо вернуться в замок и отписать королю обо всем, что случилось.
Князь кивнул и обернулся к фон Ансбаху.
- Мы еще встретимся! - крикнул он немцу и, развернув лошадь, поскакал обратно.
- Скатертью дорога! - крикнул фон Ансбах и замысловато выбранился по-немецки.
За князем двинулась вся польская дружина, немало удрученная происшедшим, а
последним скакал ксендз Домбровский, конь которого так и норовил сбросить его с седла.
в которой Мадленка расставляет силки
Отряд князя Доминика вернулся в замок, куда еще раньше успели добраться повозки со
скорбным грузом. Тела - вернее то, что от них оставалось - отнесли в часовню, в которую
вскоре явился епископ Флориан. Князь Диковский подробно доложил ему о столкновении с
крестоносцами.
- Ну что ж, - заключил он, - и теперь мы должны не верить ей?
"Она" была, конечно, Магдалена Соболевская, стоявшая всего в нескольких шагах с
потерянным выражением лица. Тут же вертелся и юркий "Михал Краковский", не отстававший
от потерпевшей ни на шаг. Еще во дворе он первым бросился к ней и помог сойти с лошади, за
что был удостоен рассеянно-благодарного взгляда, и беспрепятственно проследовал за
самозванкой в часовню.
От него не укрылось ни жалкое состояние молодой женщины, ни то, что она все время
оглядывалась, словно ища кого-то, кто должен был научить ее, как вести себя дальше. Впрочем,
только "Михал" знал истинную подоплеку этих взглядов, прочие же объясняли волнение панны
Магдалены потрясением, которое ей довелось испытать.
- Да, - тихо сказал епископ, - теперь мы не можем не верить.
Он смотрел на голову матери Евлалии, и Мадленке - настоящей, рыжей Мадленке -
почудилось, что он вот-вот расплачется.
- Это мать Евлалия, - тяжело промолвил епископ Флориан. Он подошел к телу Михала
Соболевского. - Этого юношу я не знаю. Кто он?
Лжесестра порывалась что-то сказать, но голос изменил ей. Она закатила глаза и упала в
обморок.
"Ловко, ничего не скажешь, - кипела настоящая Мадленка, наблюдая этот трагический
фарс. - Ясное дело, если даже она и знает Михала, то остальных ей нипочем не опознать".
Тем не менее она помогла донести бесчувственную самозванку до покоев княгини Гизелы.
Княгиня - сухая, ничем не напоминающая своего красивого сводного брата женщина средних
лет с пальцами, густо унизанными драгоценными перстнями, - сама вышла к ним навстречу и
помогла уложить "бедную барышню" в постель. Мадленке страсть как хотелось остаться и
понаблюдать, что будет дальше, но ее ждало разочарование: княгиня заявила ей, что мальчикам
здесь не место, и выгнала настырного "Михала Краковского" из покоев.
Мадленка повиновалась, тая в душе злобу. Она понимала, что в ее положении было
неразумно напрашиваться на ссору, однако ее подозрения против Августа Яворского
вспыхнули с новой силой. Они готовы были обратиться в уверенность, когда пронесся слух, что
самозванка тяжело больна.
"Ну-ну, - сказала себе Мадленка, - знаем мы эти болезни!".
Епископ Флориан сам служил заупокойную мессу по убитым, и Мадленка, успевшая
подружиться с Августом, отвоевала себе местечко в его свите, недалеко от алтаря. Епископ
говорил, что бог все видит и что он покарает вероломных убийц. Мадленка так и впилась
взором в лицо Августа, но не смогла ничего на нем прочесть.
"Нет, наверное, он все-таки ни при чем. Иначе не держался бы так спокойно..."
"А его мать, княгиня Гизела? Чего ради она отказывает себе в отдыхе, так
самоотверженно ухаживая за больной? Нет, тут определенно что-то нечисто".
И на следующее утро Мадленка отправилась на поиски кузнеца Даниила из Галича, того
самого, который делал такие чудодейственные стрелы. Даниил, в самом деле, мог многое
прояснить.
Кузнец оказался совершенно обыкновенного вида человеком, не высоким и не низким, с
сильными, жилистыми руками. Волосы у него были светлые, как и борода, и лицо - чистое,
приятное. Вокруг головы шла небольшая тесемка, чтобы пряди во время работы не лезли в
глаза, ибо кузнечное дело - наука тонкая. Он так и заявил Мадленке на своем чудовищно
исковерканном польском, который она едва понимала.
Кузнец Даниил был русин и придерживался греческой веры, которую католики дружно
презирали, считая богомерзкой византийской ересью. Впрочем, люди, как известно, всегда
найдут повод для взаимной ненависти. Князь Диковский, очень ценивший кузнеца, препятствий
в вере ему не чинил и предоставлял жить, как тому заблагорассудится, лишь бы работа
ладилась. Мадленка покрутилась по кузнице, где было жарко, дышали горны, звенели молотки,
которыми помощники кузнеца отбивали железо, и шипела вода, в которой охлаждали готовые
изделия.
- А стрелы ты тоже делаешь? - спросила она у Даниила напрямик.
Тот кивнул и начал долго и нудно объяснять, что хорошая стрела должна быть и легкой,
чтобы далеко летела, и иметь прочный наконечник, чтобы ее не остановил никакой доспех, но
тут возникают всякие проблемы, с которыми он, Даниил, все равно справляется.
- Потому что я лучше всех в своем деле, - объявил он Мадленке с обезоруживающей
"скромностью".
- Надо же! - выдохнула она зачарованно, наблюдая, как кусок железа под его руками
превращается в узкий смертоносный клинок. - Наверное, твоими стрелами все в округе
пользуются.
Только князь Доминик и его люди, - был ответ. - Я не продаю своих секретов.
Мадленка, не удовлетворенная таким ответом, ибо он нисколько не сужал круг ее
поисков, стала расспрашивать про Августа, про Петра из Познани и остальных, пока Даниил ее
не выгнал. Разговор, однако, еще больше укрепил ее в подозрении, что убийц надо искать
именно здесь, при дворе князя Доминика.
Мадленка шныряла среди придворных, задавала окольным путем всякие вопросы про то,
кто где был десятого числа, пока не убедилась в их бесполезности. Никто не помнил, уезжал ли
в тот день Август с утра или оставался в княжеском замке. Правда, в тот день, кажется, была
охота, ничего особенного. Или это было девятого? Князь Доминик затравил дикого кабана, но
кабан Мадленке был совершенно ни к чему. Люди при дворе Диковских находились в таком
движении - то прибывали гости из Кракова, то заезжали родственники, то, наоборот,
отправляли какое-то посольство, - что никто не обращал особого внимания на перемещение
целых толп народа.
"Нет, так я ничего не выясню, - думала отчаявшаяся Мадленка, пялясь со своего ложа
непроглядной ночью на потолок каморки. - Может быть, открыться все-таки кому-нибудь?
Взять хотя бы епископа Флориана: он духовное лицо и к тому же, кажется, хороший человек".
Чем больше думала над этим Мадленка, тем больше склонялась в пользу своего решения,
но стоило ей после мучительных колебаний подойти к епископу, как тот воззрился на нее и
довольно сухо спросил: "Что тебе надо, сын мой?"
Мадленка с детства не выносила, когда к ней обращались снисходительно. Она в сердцах
подумала, что пастырю надо быть все-таки мягче к своим ближним, и, довольно невежливо
ответив: "Ничего", повернулась и убежала.
Через некоторое время она узнала, что покойная настоятельница оставила почти все свое
имущество крестнику Августу, а епископу отписала пятьдесят золотых на нужды бедных.
Разболтал эту новость, конечно же, всеведущий Дезидерий, и Мадленка, устав гадать, стал бы
кто-то убивать восемнадцать христианских душ ради каких-то пятидесяти золотых, порешила,
что неприветливый епископ все-таки устроил бы ее в качестве виновника. Потому что к
главному подозреваемому, Августу, она успела серьезно и искренне привязаться.
Август был добрый, щедрый, вспыльчивый, порою поступал необдуманно, но
впоследствии всегда жалел об этом. Вдобавок он оказался открытым и прямодушным
человеком. Мадленка хорошо его изучила, состоя у него на службе, и ей как-то не верилось, что
такой примерный юноша мог приказать убить свою крестную мать, даже завещай она ему луну
со звездами и небо в придачу.
Она упросила его разрешить ей взглянуть на самозванку. Август решил, что "Михал" не
на шутку влюблен, и стал поддразнивать его. На это Мадленка клятвенно (и вполне искренне)
заверила своего друга, что скорее удавится, чем влюбится в женщину.
- Эх ты, монашек! - засмеялся Август. - И кто только не говорил до тебя этих слов!
"Магдалена Соболевская" полулежала в постели, опираясь на подушки. Выглядела она,
по мнению настоящей Мадленки, вполне здоровой, хотя в замке и поговаривали, что она
пребывает чуть ли не при смерти.
- А, монастырский беглец, - слабым голосом сказала самозванка и протянула князю
Августу руку для поцелуя.
Мадленка кашлянула и осведомилась о самочувствии ее милости.
Тяжко мне, - вздохнула самозванка кротко. - Так ты меня проведать пришел?
- Да, - сказала Мадленка, потупясь, и добавила: - Хочу быть пажом вашей милости.
Август пихнул Мадленку локтем в бок.
- Полно тебе, госпожа, тебе не один шляхтич будет рад пажом служить, а этого обормота
оставь мне.
"Обормот" ответил взглядом, исполненным красноречивой ярости.
- Я подумаю, - милостиво сказала самозванка и откинулась на подушки, прикрыв глаза.
Мадленка поняла, что аудиенция окончена.
На другой день один из людей князя послал прыткого Михала принести веревку, которая
зачем-то понадобилась Августу. Мадленка слетала за требуемым, но при виде веревки
похолодела: та была точь-в-точь так же сплетена, как и та, которой привязали к дереву ее брата.
Это оказалось последней каплей. Мадленка доставила веревку по назначению, ушла в
свою каморку и крепко призадумалась. В голову ей пришла одна мысль, но она не была
уверена, сработает ли ее план так, как надо.
Ночью Мадленка раздобыла чернил, вырвала часть страницы из библии настоятельницы и
корявыми буквами написала следующее: "Я знаю, что ты лжешь. Ты не Мадленка Соболевская,
которую я видел. Если ты не хочешь, чтобы я разоблачил тебя, приготовь сто золотых и жди
меня в полночь возле замковых часов, иначе твоему обману конец".
Мадленка перечитала записку. Послание показалось ей ясным и довольно угрожающим.
Оставалось
найти человека, который его передаст и не будет при этом задавать лишних вопросов.
Мадленка долго думала, но ровным счетом ничего не придумала и разозлилась.
"Я сама и передам. В замке всегда полно паломников, странников и прочих, а завтра как
раз большое празднество. Скажу: от неизвестного человека. То-то она удивится".
В каморке было душно, и Мадленка, которой внезапно ее ложе показалось жестким и
неудобным, поднялась и вышла на воздух. Вдоль стены кралась какая-то фигура, двигавшаяся
прямо на Мадленку, и моя героиня внезапно почувствовала, как сердце захолонуло у нее в
груди.
- Спаси и сохрани, - только и успела пискнуть Мадленка.
Она подняла дрожащую руку, чтобы перекреститься, как увидела прямо перед собой
лишенные выражения глаза, волосы, свешивающиеся в беспорядке на молодое и красивое, но
дикое и отталкивающее лицо. Женщина - ибо это была именно она - испустила дикий вопль
и скрылась в ночи, а Мадленке захотелось немедленно вернуться в каморку, в тесноту и духоту.
"Фу, - сказала она себе, - это же просто Эдита Безумная. Господи, как она меня
напугала!"
заканчивающаяся не так, как начиналась
Наступило утро большого празднества. В княжеский замок стекались богато одетые гости
с
...Закладка в соц.сетях
