Жанр: Фантастика
Темное солнце
...ронически осведомился Боэмунд, после чего
бедный Флориан разом утратил и степенность, и важность, и дар речи и забормотал что-то
совершенно невразумительное.
- Довольно, - резко сказал князь Доминик. - Все эти разговоры ни к чему не ведут.
Панне Соболевской я дал слово, но тебе я никакого слова не давал.
- А я и не ждал от тебя ничего, - отозвался синеглазый и презрительно прибавил: -
Шлюхин сын! Мне совершенно безразлично, что будет со мной, если ты не понял этого. Если
бы я сам не пришел сюда, вы бы никогда не заполучили меня. Я ни от чего не отрекаюсь и
готов ответить за все, что совершил, - но судьей мне будет бог, а не ты.
- Это мы еще посмотрим, - вмешался пан Кондрат.
- Ты проник на землю князя без охранной грамоты, - тут же подключился епископ
Флориан, - ты был схвачен в нашем доме как лазутчик и только что сознался в двух
тягчайших преступлениях. Тебя будут судить по законам княжества и королевства... Уведите
его.
Боэмунд, казалось, только и ждал этих слов. Он взял меч, переломил его о колено и
швырнул обломки к ногам Доминика. Его окружили солдаты Петра из Познани, и притихшая,
ошеломленная толпа смотрела, как уводят того, чье имя еще совсем недавно наводило на нее
такой ужас.
Глава пятнадцатая,
в которой один против всех и все против одного
Мадленка скрылась вскоре после того, как увели крестоносца. Чутье подсказывало ей, что
среди монахов, уносивших Франтишека с поля, она может найти еще кого-то знакомого, и она
отправилась на его поиски. Тело Франтишека лежало в шатре, воздвигнутом неподалеку от
поля; около тела был только один монах, которого Мадленка не знала. Она спросила, где
братья, что явились с ним. Монах кивнул головою куда-то в сторону деревни и продолжал
читать молитвы.
Подобрав юбку, Мадленка побежала в деревню. Монахов нигде не было видно. Зрители,
разгоряченные происшедшим, возвращались с турнира, и Мадленка нырнула за кузницу
Даниила, чтобы не попасться им на глаза. Неожиданно чья-то рука зажала ей рот, а другая
оттащила назад, в щель между поленницами.
- Тихо! - шепнул ей голос брата Киприана. Мадленка только и могла, что коротко
кивнуть.
Толпа валила мимо кузницы, и до Мадленки доносились отдельные голоса:
- Однако жаркая сеча была!
- Да, и посмотреть не жалко.
- Экая духота: к дождю, верно!
- Не накликай, дурень!
- Как ты думаешь: будет дождь или не будет?
- Может, будет, а может, нет: бес его знает! Так он что, крестоносец?
- Крестоносец, знамо дело!
- Пойдешь смотреть, как его казнить будут?
- А то! Думаешь, на кол посадят?
- Нехорошо, он же рыцарь все-таки.
- Ха! А в Белом замке вон не побоялись.
- Ну и где они теперь? Это ведь он их порешил, голубчик.
- Нет, наверное, голову отрубят и концы в воду.
- Езус, Мария, не задавите! Куда прешь, рожа наглая?
- На себя посмотри, образина несчастная!
- Тьфу на тебя!
- А рыжая та что?
- Рыжая она рыжая и есть: не потемнеет!
- Ха-ха-ха!
- Судить будут, это точно.
- Да какой суд!
- Ребенка потеряла, ребенка! Ой, батюшки! Не видели, люди добрые? Вот такого
росточка...
- Могу сделать другого, коли захочешь.
- Ишь, чего вздумал! Да чтоб у тебя все отсохло и отвалилось, чтоб ты сдох без
христианского погребения, чтоб тебя...
- Эка заладила, право слово...
Киприан из Кельна наконец отпустил Мадленку, и она повернулась к нему лицом.
Второго монаха она вспомнила сразу же: он был в числе тех, кто с Боэмундом провожал ее от
Мальборка до Каменок.
- Киприан! - вскрикнула Мадленка. - Что же теперь будет?
Хронист улыбнулся, глядя на нее.
- А ты, панна Магдалена, в платье лучше смотришься, чем в нашей одежде.
- Киприан! - Мадленка сердито топнула ногой. - Зачем ты пустил его сюда?
Киприан посерьезнел и вгляделся в нее.
Зачем? Думаешь, я мог его удержать? Он не из тех, кто позволит другим навязывать свою
волю, и мне казалось, тебе это должно быть хорошо известно.
- Но зачем, зачем он это сделал? - застонала Мадленка, вцепившись в отчаянии в свои
волосы и измяв красивую сетку. - Ведь его же убьют! О, боже мой!
Киприан прикусил верхнюю губу.
- Я давно его лечу, - сказал он коротко.
- Так ты знаешь?.. - жалобно спросила Мадленка.
- Да. Он обречен и знает это. Бог запрещает лишать себя жизни самочинно, и брат
Боэмунд, я знаю, искал смерти на поле боя, когда понял, что нет такой силы в мире, которая
исцелит его. - Киприан слабо улыбнулся. - Он говорил мне, что хочет умереть как рыцарь и
человек, а не околеть в струпьях, как собака. - Мадленка всхлипнула, - Но он слишком
хороший воин, и никто не мог его победить. Поэтому, когда он узнал от Ансбаха, что твой боец
подкуплен, и сказал, что отправится сюда, я не стал отговаривать его.
Мадленка шмыгнула носом. Разумеется, синеглазый думал прежде всего о себе, а не о
ней. Или о ней тоже? Она ничего не могла понять.
- Они его казнят? - спросила она обреченно. Только это было важно для нее в
настоящий момент. Киприан нахмурился.
- Не знаю, панна Магдалена. Скорее всего да. Слишком много за ним разных дел, и не
только Белый замок.
- Они будут пытать его? Будут мучить?
- Вероятно.
- О, боже мой!
Мадленке захотелось взять меч и сокрушить этот мир, порубать его в куски. Такое
желание совершенно не приличествовало женщине, а особенно - молодой девушке, чьими
свойствами должны быть терпение, покорность и благочестие. Мадленка сделала рукой резкое
движение, словно рассекая клинком воздух. Киприан сочувственно смотрел на нее, и за одно
это она готова была возненавидеть его. Никакие утешения не могли ей помочь.
- Скорее всего, - добавил хронист, подумав, -поскольку он все-таки сдался, они не
станут медлить с казнью. Устроят подобие суда - и конец.
- А Филибер? в запальчивости спросила Мадленка. - Он что, будет сидеть сложа руки и
ждать...
- Великий комтур услал Филибера в Ливонию, - коротко ответил Киприан, - по
просьбе самого Боэмунда. Он не хотел, чтобы ему могли помешать. Ты права: Филибер никогда
бы не отпустил его одного.
Мадленка в отчаянии ударила себя ладонью по лбу.
- Значит, ничего нельзя сделать? Совсем ничего?
- Послушай, Магдалена... - По тону Киприана было заметно, что он устал объяснять ей
очевидные вещи. - Ты ни в чем не виновата. Это жертва брата Боэмунда, а не твоя. Я говорил
тебе: он не тот человек, что будет сидеть сложа руки и ждать, пока не разложится заживо. Он
сам выбрал свой конец, добровольно, и тебе уже не спасти его. Понимаешь?
Мадленка стиснула пальцами виски. Спасти! Боже мой, что бы она ни сделала, чтобы и в
самом деле спасти его!
- Значит, только смерть избавит его от проказы? Так, по-твоему, брат Киприан?
Она хотела спросить: "А как же я?", но удержалась, поняв всю бессмысленность этого
вопроса.
- Сколько он мог бы прожить еще? Ты можешь сказать мне?
- Пути господни неисповедимы, - осторожно сказал хронист. - Может быть, пять лет,
или семь, или более - кто знает? Иерусалимский король Бодуэн, четвертый этого имени, с
детства страдал от этого ужасного недуга и умер двадцати четырех лет от роду. Брату фон
Мейссену уже 29, но он заболел не так давно, после возвращения из литовского плена. Он
скрывал это от всех, даже от брата Филибера, и только я и мой помощник, лекарь, знали его
тайну. Но долго так продолжаться не может: рано или поздно язвы проступят на руках, на лице,
на всем теле, потом тело начнет усыхать, у человека отпадут фаланги пальцев...
Мадленка содрогнулась. Язвы - на его лице! Лице, до которого она только мечтала
дотронуться... Ей стало страшно.
- Неужели не было случаев, чтобы больной исцелился? Ни одного?
Киприан покачал головой.
- Совсем? - пролепетала Мадленка в отчаянии.
- Если даже подобное возможно, я ничего об этом не слышал.
Он не лгал. Было бы ей легче, если бы он солгал? Или, наоборот, тяжелее? Ей хотелось
плакать, но она с какой-то поразительной, нездоровой ясностью поняла, что слезы ей не
помогут. Ни ей, ни тому, кого она любит. Все очень просто. Он обречен, и он умрет, - но
умрет не от болезни, от которой люди становятся не похожи на себя самих, а той смертью,
которую избрал себе добровольно. Она ничего не сможет изменить. Да, он пожертвовал
жизнью ради нее, но не потому, что дорожил ею, Мадленкой Соболевской, а потому, что она -
на мгновение только - оказалась пособницей, сообщницей смерти, к которой он так
стремился.
При одной мысли об этом у бедной Мадленки перевернулось сердце. Ведь сама она
любила его больше жизни. Она представила его себе холодным и мертвым, как Михала, и это
было так страшно, что Мадленка испугалась, как бы ей не потерять рассудок. Но ведь он сказал,
что эмоции только затемняют разум. Надо быть разумной, да, да, и тогда бог укажет ей выход.
Ты уходишь? - спросила она Киприана, и он поразился тому, как легко и непринужденно
она произнесла эти слова.
- Нет, - сказал он. - Я останусь здесь до конца. Мадленка кивнула. Это было разумно,
и она одобряла его.
- Что бы ни произошло, я тебя не выдам, - сказала она.
- Я знаю, - спокойно ответил хронист.
Кинув на него последний взгляд, Мадленка вышла на грязную улицу. Розовый в пятнах
поросенок бросился ей в ноги, радостно похрюкивая. Она оттолкнула его ногой и поспешила в
замок, где родители и сестры беспокоились, не найдя ее после поединка. Встречные шляхтичи
провожали ее взорами, полными любопытства, и оборачивались ей вслед, но Мадленка шла с
высоко поднятой головой, не отвечая ни на чьи поклоны и приветствия. Отец бросился ей
навстречу.
- Мадленка! Слава богу, все кончилось.
Она так не считала, но тем не менее они обнялись. Пан Соболевский предложил, не
мешкая, отправиться в Каменки, пока путь свободен. Госпожа Анна поддержала его. Ответ
дочери поразил их обоих:
- Вы отправляйтесь, а я остаюсь.
Пан Соболевский, опомнившись, открыл рот, чтобы привести Мадленку в чувство и
напомнить, что он как-никак глава семьи, в которой должны считаться с его мнением, но жена,
как всегда, его опередила.
- Что это тебе вздумалось? - с возмущением спросила она. - Мы немедленно уезжаем!
- Вы, но не я.
Госпожа Анна оторопела. Ей никогда не выказывали такого непочтения. Пан Соболевский
начал нервно дергать ус: по опыту он знал, что жена вот-вот взорвется и тогда не миновать
бури. Но госпожа Анна ничего не сказала. Она посмотрела на дочь и только покачала головой.
Мадленка, не дрогнув, выдержала ее взгляд.
- Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Если ты передумаешь, мы будем ждать тебя.
От родителей Мадленка прямиком направилась к Дезидерию. Завидев ее, слуга попытался
скрыться, бормоча что-то о навалившихся на него делах, но Мадленка загнала его в угол и
заставила выложить все последние слухи и сплетни, что носились в замке.
Крестоносца допрашивали епископ, Август и князь Доминик, при этом присутствовал
королевский представитель пан Кондрат. Анджелика заперлась у себя в покоях, ибо у нее
ужасно разболелась голова. Придворные князя шепчутся, что пленнику несдобровать. Воевода
Лисневский, чья сестра была убита в Белом замке, так и вовсе требует сжечь рыцаря живьем, но
сторонников у него мало.
Дамы, прежде ненавидевшие крестоносца, теперь взирают на него более благосклонно,
ибо тот, кто прежде представлялся им чудовищем, оказался на поверку белокурым красавцем с
фиалковыми глазами, и некоторые не прочь даже оставить ему жизнь, при условии, однако, что
он не покинет замка. Про то, что он болен проказой, похоже, еще не было известно.
Рассказывая, Дезидерий явно воодушевился.
- Вообще похоже, что дело деликатное, - шептал он, одним глазом тревожно
посверкивая в сторону дверей, не подслушивает ли их кто. - Если бы его взяли в бою и
приволокли силком, а то он сам сдался, добровольно, и казнить его - сраму не оберешься.
Отпустить его нельзя, больно много он крови польской пролил, и что с ним делать -
непонятно. Епископ Флориан пытался разговорить его, а в ответ слышал только поносные речи.
Ничего они от него добиться не могут.
Дознание и впрямь не слишком продвинулось. Крестоносец твердо держался своей
версии: он убил настоятельницу, он убил княгиню Гизелу и лже-Мадленку. Его заставили
принести клятву на библии - он совершенно спокойно поклялся, что говорит правду, изменив,
впрочем, несколько слов в формулировке, которых никто не заметил.
Когда его попытались уличить во лжи, он лениво напомнил своим судьям, как был
подкуплен боец Мадленки, и добавил, что не таким убогим подлецам обвинять его в чем бы то
ни было. Доминик заявил, что подкупа не было; крестоносец сослался на предсмертное
признание Франтишека. На все намеки о Мадленке он отвечал молчанием.
Когда Август в бешенстве спросил, как же это могло быть, что она не узнала его в одежде
прокаженного, он ответил, что она видела его один-единственный раз в жизни, всего в крови, и
не обязательно должна была признать его в рубище.
Пан Кондрат осведомился, как быть с четками, которые Мадленка видела у служанки и
которые он предъявил Августу; на них оказалась именно та выщербинка, о которой она
упоминала.
На это крестоносец ответил, что ничего такого не знает и что она, скорее всего, что-то
перепутала, а четки все время были у него, и ни к какой служанке они попасть не могли.
Епископ.Флориан, уставший допрашивать крестоносца, предложил применить пытку, чтобы
разговорить этого упрямца и узнать, зачем он явился сюда и зачем, собственно, вступился за
Мадленку Соболевскую, которая всем уже как кость в горле. Пан Кондрат, задумчиво
поглаживающий бородку, хотел вмешаться и напомнить, что негоже пытать рыцаря и
дворянина, но синеглазый его опередил.
- Хорошо, - холодно сказал он, - пусть меня пытают, но только пусть это делает сам
князь Август Яворский.
И, слегка повернув голову, в упор поглядел на юношу. Наступила тишина. Август
сглотнул и первым опустил глаза. Он ненавидел себя за слабость, но ничего не мог поделать.
Этот человек, даже без доспехов, без оружия, без друзей, готовых поддержать его, все равно
был сильнее его.
Он сидел на табурете в центре залы, выставив одну ногу вперед, а другую подобрав под
себя, и солнце, лившееся в окна, окружало его голову золотым ореолом. На нем были темные
штаны, заправленные в высокие щегольские сапоги со шпорами, белая рубашка, открывавшая
шею, и бархатное полукафтанье голубого цвета, расшитое причудливым рисунком. Руки
Боэмунд сложил на груди и слегка раскачивался на табуретке, с подчеркнутым презрением
косясь на присутствующих.
Он выглядел и держал себя, как принц, а они -как горстка жалких холопов, и Август
сомневался, есть ли что-то на свете, способное умерить вызов, написанный на лице его врага.
- Не надо пыток, - угрюмо сказал он, когда епископ повторил свое предложение.
Боэмунд едва заметно повел плечами. Лишенный своего рыцарского вооружения, он
казался уже в плечах и тоньше в талии, но глаза его по-прежнему горели фиалковым, недобрым
огнем.
Пан Кондрат вполголоса обратился к князю Доминику на латыни. Епископ утер пот со
лба,
- Он кого-то покрывает, - обратился он к Авгус-ту, который даже вздрогнул, когда с
ним неожиданно заговорили. - Но как мы это узнаем, если он от всего отпирается?
- Вздор, - угрюмо сказал Август.
Что? - спросил епископ, ошеломленный.
- Вздор! - заорал князь Яворский ему в лицо, сорвался с места и подошел к пленнику
вплотную. В лице Боэмунда не дрогнул ни один мускул. - Думаешь, ты лучше всех? Думаешь,
тебе все позволено? - Он сжал кулаки. - Господи, с каким удовольствием я бы убил тебя!
- Ну так убей, - отозвался Боэмунд, не двигаясь с места. - Только ты не посмеешь.
Трус! Ты хорош лишь из засады нападать да с мечом бросаться на безоружного.
Август сделал такое движение, словно хотел задушить рыцаря. Доминик в тревоге
поднялся с места; но племянник его разжал кулаки и отступил назад.
- Без оружия ты не останешься, - прохрипел он. - Завтра мы в смертном бою решим,
кто из нас прав и кто из нас чего-то стоит. - Он обернулся к судьям. - Ну? Чего уставились?
Завтра, я сказал! Все равно ведь вы не можете казнить его и остаться чистенькими, верно? Ну
так я сделаю это за вас!
Он вышел, грохнув дверью так, что на столе писца подпрыгнула чернильница. Пан
Кондрат задумчиво погладил бородку. Епископ побледнел. Доминик пожал могучими плечами.
- В этом что-то есть, - с расстановкой молвил королевский представитель. - Он прав:
лучше так, чем топором палача.
- А если крестоносец его убьет? - робко встрял епископ.
- На все воля божья, - спокойно сказал Доминик. - В любом случае он не протянет
долго, с его-то болезнью.
- Значит, поединок?
- Да. Это избавит нас от множества хлопот.
На том и порешили. Пленника увели в покои и приставили к нему стражу, а все остальные
отправились к вечерне.
в которой происходит решительное объяснение, которое, однако, ничего не
решает
Мадленка явилась на вечернюю мессу в числе прочих придворных князя и оставалась на
ней до конца, невзирая на перешептывания знатных дам и их неодобрительные гримасы. Ей
все-таки удалось уговорить родителей вернуться в Каменки; она обещала выехать за ними
вслед сразу же после похорон Франтишека, которые, как уже понял проницательный читатель,
были только предлогом, чтобы задержаться и посмотреть, что произойдет с синеглазым. Мать
дала ей понять, что может на всякий случай остаться, но Мадленка твердо отказалась от ее
помощи.
Пан Соболевский оставил Мадленке двух слуг и горничную, а сам тот же час отбыл с
родными восвояси, ни с кем не прощаясь. Дочь Беата должна была на днях родить, и пан
Соболевский мечтал о внуке, которому, за отсутствием сыновей, собрался оставить имение и
земли.
Эта проблема волновала его больше всего, и, так как Мадленка заверила его, что ей уже
ничего не грозит, он поддался на ее уговоры и с легкой душой двинулся в обратный путь, не
подозревая, что одновременно выбывает и из нашего повествования. Прощайте, пан
Соболевский; вы были занудой, вы всю жизнь находились под каблуком у жены, но мы,
ей-богу, не держим на вас зла. Счастливого пути!
После мессы к Мадленке подошел князь Август и спокойно уведомил ее о том, что
собирается убить крестоносца в честном поединке, ибо отпустить пленника, натворившего
столько зла, совесть не велит, а казнить того, кто сдался добровольно, и того накладней.
Мадленка, узнав, что синеглазого не пытали, не оскорбляли и что из него ничего не смогли
вытянуть, воспрянула духом. Она заверила Августа, что не сомневается в его победе, и
немедленно отправилась искать Дезидерия с требованием, чтобы он сделал все что угодно, но
провел ее к пленнику.
Дезидерий отнекивался, божился, что это невозможно, но после того как Мадленка
напомнила ему, как он заставил ее таскать вещи за благородными шляхтичами, когда она
изображала еще Михала Краковского, сдался и объявил, что посмотрит, что можно сделать.
И все уладилось. Стража - все знакомые люди, неравнодушные к тому же к звонкой
монете. Мадленку пропустили и предупредили, что у нее есть время только до следующего
удара часов.
С бьющимся сердцем Мадленка толкнула дверь и вошла. Покои освещались одной
лампадой, которая едва теплилась и отбрасывала на стены и потолок фантастические тени.
Мадленка огляделась в поисках Боэмунда и обнаружила, что он спит.
Рыцарь ровно дышал, вытянувшись поверх одеяла на спине и закинув одну руку выше
головы. Мадленка ощутила легкий укол - не разочарования, нет, но чего-то похожего на него,
терпкого и нестерпимого. На что это похоже, в конце концов: она пришла к нему - а он
развалился и спит как ни в чем не бывало. Разбудить его? Или не трогать? Мадленка протянула
руку, намереваясь осторожно потрясти крестоносца за плечо, но отдернула ее. Что она может
ему сказать, в конце концов? "Я люблю тебя, не умирай"? Как это глупо.
Мадленка поглядела на Боэмунда и едва не закричала: чуть-чуть повернув голову в ее
сторону, он спокойно наблюдал за нею из-под черных ресниц. Она видела, как блестят его
глаза. Мадленка попятилась, задом больно ударилась о какой-то острый угол (стол? сундук?),
икнула и села на него. Боэмунд устало прикрыл глаза ладонью.
- Я знал, что ты придешь, - сказал он просто. -Зачем ты пришла?
В голове у Мадленки царил полнейший хаос. Помимо всего прочего, она вдруг с
опозданием сообразила, что не очень прилично молодой девушке являться среди ночи к
мужчине просто для того, чтобы проведать его; но, несмотря на это, она храбро попыталась
собраться с мыслями.
- Я хотела тебя видеть, - почти беззвучно сказала она. И повторила: - Мне нужно
было тебя видеть.
- Зачем? - безразлично спросил рыцарь. Мадленка закусила губу.
- Я боялась за тебя. Я думала, они что-то сделали с тобой.
Боэмунд зевнул и прикрыл рот тыльной стороной руки.
- Не стоило.
В свете лампы он показался ей изможденным, постаревшим, почти чужим. Под глазами у
него лежали синие круги.
- Я видела Киприана, - сказала Мадленка, чтобы хоть что-то сказать.
Наступило молчание.
- Скажи, я могу хоть что-то сделать для тебя?
- Ничего, - сказал Боэмунд, глядя на пламя в лампаде.
Мадленка поежилась. Она чувствовала себя так, словно между ними была стена; и стена
эта росла прямо на глазах.
- Август мне рассказал о том, что будет. Ты убьешь его?
- Нет. Зачем?
- Тогда он убьет тебя, - тихо сказала Мадленка. Боэмунд снова зевнул.
- Я не намерен ему в этом мешать, - процедил он сквозь зубы.
- Я не понимаю, - сказала Мадленка, судорожно стискивая пальцы. - Значит, так ты
решил шагнуть навстречу смерти, раз она сама не приходит за тобой? Но ведь Август, он же...
он же... Это смешно, - беспомощно закончила она. - Помнишь, ты сказал однажды: я -
вассал господа. Но ведь ты предаешь его. Чем это лучше самоубийства?
- Это он предал меня, - угрюмо отозвался Боэмунд, и Мадленка почувствовала, что ее
слова задели его за живое. - Я был не худшим его творением, и что он сделал со мной? Ты же
видела это, ты была там. В чем я провинился перед ним? За что он так наказал меня? -
Мадленка сглотнула. - Но я был слишком блестящ, а ему по душе посредственности. Он
решил, что я нуждаюсь в биче смирения. Несчастья ломают непокорных, так? Но со мной у
него ничего не вышло: я сделался еще нетерпимее, чем прежде. Он приговорил меня околевать,
как бешеной собаке, а я умру с честью. Это все, что мне остается. А теперь уходи, я хочу
выспаться.
Мадленка слезла со стола. Она чувствовала себя так, словно из нее только что вынули
душу. Он говорил ужасные вещи, он богохульствовал, но, несмотря на это, ей почему-то было
невыразимо жалко его.
Значит, - тихо заговорила она, - ты хочешь умереть, потому что твой властелин предал
тебя? Неужели у тебя так мало веры в него? Быть может, он совершит чудо ради тебя. Быть
может, он пошлет тебе спасение и... и укажет тебе, ради чего жить дальше. Я знаю, тебе плохо
и весь мир кажется тебе врагом, но отчаяние - это грех! Никогда нельзя отчаиваться, потому
что, когда отчаиваешься, предаешь прежде всего себя. - По щекам у нее текли слезы. - Ты не
должен умереть только потому, что не видишь иного выхода. Быть может, он сжалится над
тобой и пошлет тебе человека, в котором ты обретешь смысл своей жизни, или...
- Скажи, - перебил ее Боэмунд, - ты любишь меня?
Мадленка замерла. Слезы, щекоча, стекали у нее по щекам. Она подумала, смахнула их и
хлюпнула носом.
- Да, - честно сказала она, - я думаю, да. Тогда не говори таких вещей, - сказал
рыцарь с ожесточением. - Запомни: у тебя нет никакого права указывать мне, что мне делать.
Да! Я не знаю, что тебе взбрело в голову...
Ты! Не знаешь! - вспылила Мадленка. - Да что ты можешь знать, в самом деле? Тебе
неведомы ни благодарность, ни любовь, ни самые простые человеческие чувства. У тебя просто
нет сердца!
Боэмунд пожал плечами в ответ на эту вспышку и закинул руки за голову. Он, очевидно,
не собирался спорить.
- Но мне это безразлично, - добавила Мадленка срывающимся голосом, - потому что
я тебя люблю. И я не хочу смотреть, как Август будет убивать тебя, я не вынесу этого.
Так не ходи туда. Насмешка только разожгла ярость Мадленки.
- Мне это не поможет, - проскрежетала она. -Даже если я выколю себе глаза, я буду
видеть все... все. - Она прикрыла глаза рукой. - И Август будет смеяться, - внезапно
добавила она. - Я уже сейчас слышу его смех. Скажи, что мне сделать, чтобы ты не дал ему
победить себя?
Боэмунд слегка повел плечом.
- Ты можешь вылечить меня от проказы?
Руки Мадленки упали, как плети.
- Нет.
Тогда ты не можешь ничего для меня сделать. - Мадленка молчала, словно раздавленная
горем. - Тебе кажется, что ты увлечена мной, но поверь, это пройдет. Может быть, не сразу,
но пройдет. Просто так получилось, что среди всех, кто окружал тебя, я в какой-то миг оказался
самым... необычным, что ли. Ничего хорошего из этого не вышло бы, и ты достаточно умна,
чтобы признать это. Ведь так? Когда я умру, тебе станет легче, вот увидишь. Гораздо легче.
Человек быстро смиряется с неизбежным.
- Значит, ты умрешь, - сказала Мадленка безнадежно. - А я? Что же будет со мной?
Боэмунд улыбнулся.
Ты будешь жить. Поверь мне, лучше этого нет ничего на свете! И не думай об этом. Я все
равно заслужил смерть. Не за одно, так за другое.
- Но смерть не заслужила тебя, - возразила Мадленка, в которой вновь взыграл дух
противоречия. - Ты забываешь об этом.
Боэмунд пристально посмотрел на нее и ничего не ответил. Наступило долгое молчание.
- Наверное, мне не стоит благодарить тебя за то, что ты спас меня, - сказала
Мадленка. - Тебе это наверняка безразлично. И потом, ты это сделал не ради меня.
- А ради кого? Мадленка вздрогнула.
- Какая разница? Неужели есть на свете хоть один человек, которым ты дорожишь?
Боэмунд глядел на пламя лампады.
- Ты права, - сказал он спокойно, - такого человека нет. То, что я сделал, я сделал
только ради себя одного.
Мадленка ждала совсем других слов, но то, что она услышала, могло значить только одно:
он не любит ее. А раз так, все остальное уже не имело смысла.
- И тем не менее я благодарна тебе, - сказала она спокойно. - Ты умрешь, а я буду
жить - разве это не прекрас
...Закладка в соц.сетях
