Жанр: Фантастика
Темное солнце
...т двое убитых и где
находишься ты, он входит и, увидев мертвую мать, неминуемо убивает тебя. Яворские всегда
были коротки на расправу.
- Он и в самом деле чуть меня не зарезал, - сказала Мадленка, ежась.
- Неважно, - сказал синеглазый. - Вопрос в том, управляют ли им или он всем
заправляет.
- А ты как думаешь? - осмелев, спросила Мадленка.
- Дураками всегда управляют, - сказал синеглазый, подумав. - А князь Август -
дурак. Это преступление задумал и осуществил кто-то очень умный, хитрый и
изобретательный; он даже предусмотрел эту самозванку, невинную жертву, которая сваливает
на нас всю вину.
- А зачем она вообще нужна? - спросила Мадленка. - Ведь это же опасно.
- Она нужна, - хладнокровно пояснил рыцарь, - чтобы отвести подозрение от
человека, на которого оно бы неминуемо пало в первую очередь, если бы не она со своим
жалостливым рассказом.
- Да, но почему она назвалась именно моим именем? - недоумевала Мадленка.
- Возможно, они были уверены, что ты мертва, - подумав, объявил синеглазый.
- С какой это стати? - рассердилась Мадленка.
- Сестра Урсула, - терпеливо пояснил Боэмунд. - Они могли перепутать тебя с ней.
Кстати, наверное, поэтому они и не стали искать тебя, когда ты лежала в овраге. Заподозрили
они неладное, когда обнаружили курган, а уж потом, когда из монастыря приехали за телами
настоятельницы и монашенки, поняли, какую допустили оплошность.
- Вот мерзавцы! - проворчала Мадленка и присовокупила к вышесказанному кое-что из
фон-ансбаховского фирменного словаря.
- Не богохульствуй, тебе это не к лицу, - одернул ее рыцарь. - Лучше опиши мне всех,
кто был в караване с настоятельницей.
Мадленка подробно перечислила всех слуг, рассказала про занудную сестру Урсулу и
описала все, что говорила и делала мать Евлалия во время пути. Рыцарь, присев на край
кровати, слушал ее, потирая рукой подбородок.
- Все это вздор, - сказал он, когда Мадленка умолкла. - Слуги, возницы, монашенка
- фу! Не обижайся, но из тех, кто там был, интерес могла представлять лишь
мать-настоятельница. Остальных убили для того только, чтобы не осталось свидетелей. Вопрос:
что такого было у матери-настоятельницы, за что она могла лишиться жизни?
- Да ничего у нее не было! - рассердилась Мадленка. - Библия, которую она мне дала,
четки бирюзовые...
- Ты опять торопишься, - заметил крестоносец. - Если при ней не было ничего такого,
что представляло ценность, значит, ценность представляла она сама. Либо она что-то знала,
либо являлась кем-то. Скажем, будь она наследницей польского престола, наверняка нашлись
бы люди, желавшие ее устранения, но поскольку она была всего лишь настоятельницей... - Он
умолк и поглядел на Мадленку. - А эта библия все еще у тебя? - неожиданно
заинтересовался он. - Покажи-ка.
Мадленка, ранее о библии не упоминавшая, достала книгу и с великой неохотой
протянула ее крестоносцу. Тот внимательно осмотрел страницы, ощупал зачем-то переплет и
отдал томик Мадленке.
- Я думал, я найду в ней что-нибудь, - объяснил крестоносец, - но, кажется, я был не
прав. Какова бы ни была тайна настоятельницы, похоже, она унесла ее с собой в могилу. В
любом случае, это было что-то очень важное... очень важное и очень опасное для того, кто это
знал.
- Значит, - голос Мадленки задрожал, - мы никогда уже не узнаем, почему ее убили...
Ее, и Михала, и слуг...
Она заплакала, слезы катились по ее щекам. Синеглазый положил ей руку на плечо.
- Не плачь.
Мадленка сжалась. Ладонь у рыцаря была тяжелая, но он, похоже, не хотел причинить ей
вреда. Она смахнула слезы и через силу улыбнулась.
- Давно хотел у тебя спросить, - сказал Боэмунд, - зачем ты меня отпустила?
Мадленка хлюпнула носом и немного подумала. По правде говоря, она и сама совершенно
запамятовала, по какой причине отпустила крестоносца. Может, из-за этих глаз в длинных
ресницах, меняющих цвет от светло-голубого почти до черного; но такое объяснение человеку
серьезному должно было показаться неубедительным, Мадленка и сама это чувствовала. Она
вздохнула и сказала:
- Разве это так важно?
- Для меня - да.
- Ну, - Мадленка наморщила лоб и завела глаза под потолок, стараясь выдумать
что-нибудь поосновательнее, - наверное, мне просто не хотелось отнимать ничью жизнь. И
потом, мне было тебя просто жалко.
Боэмунд фыркнул.
- Твои родители хорошо сделали, что отправили тебя в монастырь, - заметил он без
малейшей тени иронии. - С такими представлениями о жизни ты долго не протянешь.
- В монастырь я не вернусь, - огрызнулась Мадленка, до глубины души обиженная его
замечанием, - я должна отомстить за своих, и я не собираюсь
бросать это дело.
- Ничего у тебя не выйдет, - холодно заметил крестоносец. - Твои враги слишком
сильны, и их много. Тебе не выиграть в этом поединке.
- Бог защитит меня, - сердито сказала Мадленка.
- Откуда ты знаешь? Если он дал один раз восторжествовать твоим недругам, да не один,
а даже два, потому что тебя обвинили в тягчайшем преступлении, и тебе никак не доказать
твою невиновность, - может, он не отступится от них и в третий раз?
Мадленка закусила губу, сосредоточенно размышляя.
- Пока они сильнее, - нехотя согласилась она. -
Но верх все равно одержу я.
- И как ты себе это представляешь?
- Послушай, рыцарь, - раздраженно сказала Мадленка, - ведь если бы я совсем ничего
не стоила, разве бы ваш великий комтур разрешил мне находиться здесь? Я могу отправиться к
королю Владиславу и рассказать ему все, что знаю.
- Не можешь, - отрезал синеглазый. - В том-то и дело, что, если бы тебя можно было
использовать, мы бы давно это сделали. Но княгиня Гизела убита ножом крестоносца, ты
бежала из подземелья с крестоносцем, и всем известно, что крестоносцы тебя укрывают. Твои
показания ничего не стоят. Достаточно будет епископу Флориану обвинить тебя в том, что ты
любовница одного из наших, и никто уже не прислушается к твоим словам.
- Одного из ваших? - подпрыгнула Мадленка. - Это кого же?
- Да вот хотя бы меня.
- Тебя? - ужаснулась Мадленка. - С какой это стати?
- А я чем плох, спрашивается? - осведомился рыцарь, но глаза у него смеялись.
Мадленка прикусила язык. Ее представления об отношениях между мужчиной и
женщиной были чисто умозрительными, поэтому благоразумнее было избегать дискуссий в
этой области - особенно с красавцем Боэмундом, который наверняка был более нее
осведомлен по этой деликатной части. Правда, Мадленка знала, что он, в отличие от прочих
рыцарей, на "исповеди" не ходил, но трудно было себе представить, чтобы такой мужчина да с
такими глазами долго оставался невостребованным.
- Или назовут Филибера, - добавил рыцарь, - ты ведь как-никак помогла ему бежать
из плена. - Мадленка наморщила нос, думая про себя, что если уж ее имя обязательно чернить,
то пускай лучше связывают ее с Боэмундом. - Людей ведь не интересует правда, им подавай
правдоподобное. А если начнутся такие слухи, то тебе уже не выйти замуж.
- Да ну, еще чего, замуж выходить, - проворчала Мадленка. - Какая из меня жена?
- А-а, - протянул рыцарь, - ты что, порченая?
- Почему порченая, - обиделась Мадленка, - просто...
- Просто - что?
- Ну, - начала Мадленка несмело, - сватался ко мне один парень из соседнего
поместья...
Она умолкла, не веря собственным ушам. Неужели она, Мадленка Соболевская, вот так
запросто сидит в твердыне крестоносцев, грозном Мальборке, и мало того - с одним из самых
знаменитых рыцарей говорит о том, почему ее до сих пор никто не взял замуж? Удивительные,
однако, вещи случаются в жизни!
- И что? - спросил синеглазый без особого энтузиазма.
- Да ничего. Приданое он запросил большое, и отец ему отказал. - Мадленка обидчиво
вытянула губы трубочкой. - Потом, когда мне исполнилось четырнадцать, посватался еще
один, но он мне не нравился, и я рада была, что он от меня отказался.
- Чем же ты ему не угодила? - спросил крестоносец, зевая и, видимо, скучая от обилия
этих семейных подробностей.
- Он решил, что я слишком тощая, - буркнула Мадленка, - и что поэтому у меня детей
не будет. - Она вздохнула. - Нет, я не хочу замуж. Хочу быть оруженосцем, - добавила она
с вызовом, метнув на Боэмунда лукавый взгляд.
- Вряд ли у тебя это получится, - спокойно сказал рыцарь.
- Это ты сейчас так говоришь, - вскинулась Мадленка, - забыл, как я тогда тебя
уложила? Раз, два, три! - она повторила воображаемым мечом все движения, которые делала
тогда.
Боэмунд усмехнулся и покачал головой.
- Хороший прием, но теперь я его знаю и повторять его на мне не советую, иначе...
- Что иначе? - бесстрашно спросила Мадленка.
- Иначе глотку перережу, - сказал рыцарь так, будто это было для него самым обычным
делом.
- Не везет мне с тобой, право слово, - сказала Мадленка обиженно. - То ты меня
вздернуть норовишь, то глотку перерезать грозишься. Я вот только одного понять не могу, -
она смущенно почесала нос, - чем я себя выдала? Или ты навроде колдуна, который сквозь
одежу все видит?
- Нет, - сказал Боэмунд, усмехнувшись, - насчет колдовства - это лучше к Филиберу,
он мастер по проникновению сквозь дамскую одежду.
Мадленка надулась.
- Уже тогда, - продолжал рыцарь, - когда ты так подробно рассказывала про это
аксамитовое платье, я заподозрил неладное. Мужчина никогда не придает такого значения
одежде, как женщина.
- И что, ты десять дней ждал, чтобы проверить свои подозрения? - проворчала
Мадленка. - Что-то мне не верится.
- Ты во сне разговариваешь, - сказал крестоносец, испытующе глядя на нее. - Очень
дурная привычка.
- Я? - всполошилась Мадленка. - Как? Когда? Что я сказала?
- Ты сказала, - крестоносец улыбнулся и заговорил по-польски: - "Не убивайте
Михала, оставьте его, не смейте его трогать". Поэтому я и решил, что ты можешь быть кем
угодно, только не Михалом. А когда я вспомнил, как ты оплакивала это синее платье...
- Понятно, - сокрушенно молвила Мадленка и неожиданно завопила: - Ты это
слышал? Но я сплю в этой комнате, и дверь всегда заперта!
- Дело в том, - Боэмунд фон Мейссен озорно ухмыльнулся, - что я колдун и прохожу
сквозь стены и никакие запоры мне нипочем.
- А, - протянула Мадленка. - Правду, значит, говорят, что крестоносцы
чернокнижники хоть куда!
- Но это все пустяки, - продолжал фон Мейссен, - а вот нам надо решить, что с тобой
делать.
- Ничего, - мрачно сказала Мадленка. - Разве не так? Ты сам сказал, что помочь я вам
не могу, но вот навредить - вполне. Мне кажется, поэтому вы должны удержать меня здесь.
- Ты не можешь находиться в Мальборке, - твердо сказал крестоносец. - Ты девушка,
и тебе здесь не место. Рано или поздно кто-то что-то заметит, и поднимется большой
переполох.
- Так куда же мне деться?
- Я уже думал об этом, - сказал фон Мейссен. - Тебе надо вернуться домой.
Мадленка и сама так считала, но услышать подобное из уст крестоносца было для нее
полной неожиданностью.
- Ты вернешься домой, расскажешь родителям вкратце, что с тобой произошло, и
уговоришь их ради твоей безопасности послать тебя на время в какой-нибудь отдаленный
монастырь, лучше всего - в Кракове или его окрестностях.
- Но я не хочу.. - начала Мадленка.
- Чем дальше ты будешь от Каменок и от князя Диковского, на чьих землях безнаказанно
убивают людей, тем лучше. Отсидишься в монастыре год или два, а потом либо выйдешь
замуж, либо вернешься домой, это уже твое дело. И запомни: ты никогда не видела князя
Диковского. Ты ничего не знаешь о Михале, ты никогда не встречала меня и ничего не
помнишь о том, кто напал на ваш караван. Тебе ничего не известно, понятно? Не упоминай ни о
стрелах, ни о четках, ни о Филибере, ни о ком. Ты долго бродила по лесам, пока тебя не
подобрали сердобольные купцы и не привезли домой. Ни слова помимо этого, иначе с тобой
разделаются точно так же, как разделались с настоятельницей, хоть она и доводилась
родственницей покойной королеве, и с княгиней, чей род от Карла Великого. Понятно?
Мадленка мучилась сомнениями. Все, что говорил крестоносец, выглядело в высшей
степени разумно, и вообще, с ней давно так никто не разговаривал - спокойно и взвешенно, но
она все равно была недовольна. Наверное, во всем этом было слишком много разумности.
Мадленка предпочла бы, чтобы их беседа была хоть капельку окрашена эмоциями. Почему,
например, он не скажет ей откровенно, что он о ней думает? Она вздохнула и заерзала на месте.
- Где, интересно, я найду таких купцов, которые...
- А это уж моя забота, - сказал синеглазый и поднялся. - Спокойной ночи, панна
Магдалена, - и не забудьте запереть дверь.
Крестоносец растворился в сумерках, а Мадленка, оставшись одна, долго думала, сидя на
кровати в одиночестве, но так ничего и не надумала и легла спать.
Глава вторая,
в которой Филибер против своей воли становится глухонемым
Пробудившись, Мадленка первым делом справилась о Боэмунде и, к разочарованию
своему, узнала, что он отбыл куда-то. Ей было нелегко без своего врага, неожиданно
превратившегося в друга и советчика. Она чувствовала, что он умнее, жестче и много
проницательнее, чем она, и что только он мог собрать воедино те нити, которые вели к разгадке
этого страшного преступления. Она же без толку бродила вокруг да около, и пока ее действия
не имели никаких результатов, кроме отрицательных.
Желая убедиться, что Боэмунд не ошибся в своих предположениях, она перечитала
библию настоятельницы, обыскала ее вдоль и поперек и ощупала каждый листок, но
безуспешно. У брата Киприана Мадленка стащила перья, немного чернил и лист бумаги, на
который для верности записала особенно важные события разыгравшейся драмы; но сколько
она ни билась, проку от того было мало, и она сожгла пергамент.
Боэмунд вернулся ближе к вечеру, запыленный, усталый и грязный, прямиком отправился
к великому комтуру и о чем-то долго с ним говорил при закрытых дверях, после чего нашел во
дворе Филибера и спросил, будет ли тот его сопровождать в случае надобности, если
предприятие выдастся опасным.
Филибер, которому, похоже, надоело его безделье и прискучили разом все исповедницы,
объявил, что он готов за товарища в огонь и воду, потому как опасности созданы для людей,
неробких сердцем, и весело спросил, что ему придется делать.
- Ничего особенного, - сказал Боэмунд, - ты будешь изображать моего глухонемого
слугу.
- Опять! - завопил Филибер. - Нет, что же это такое! Черт возьми, я уже изображал
глухонемого в Белом замке, и мне это надоело! Неужели я ни на что больше не гожусь?
- Филибер, - урезонивал его Боэмунд, - мы едем на вражеские земли, понял? А ты не
говоришь по-польски.
- Еще чего выдумал, - возмутился Филибер, - чтобы я учил этот пакостный язык! -
Он выразительно прокудахтал на подобии польского несколько фраз, услыхав которые
Мадленка повалилась от смеха. - Черт возьми, и почему они не могут говорить, как все
нормальные люди, по-французски или по-немецки? Латынь и то лучше, если хочешь знать мое
мнение!
- Брат, - сказал Боэмунд серьезно, - я уважаю тебя и твое мнение, но если там, куда
мы едем, в нас признают крестоносцев, нам придется плохо. Поэтому для общего блага ты
будешь глухонемым.
- И какой прок от глухонемого слуги? - пожаловался Филибер Мадленке, когда
Боэмунд ушел. - Это же черт знает что такое!
- Значит, ты тоже был в Белом замке? - спросила Мадленка.
- Был, - подтвердил Филибер нехотя. - Я получил приказ незаметно войти туда
прежде, чем Боэмунд его окружит, ну и нарядился глухонемым нищим. Я должен был убить
стражу на входе и опустить мост, когда начнется приступ.
- Надо же, - пробормотала Мадленка, - а я думал, син... Боэмунд взял его с бою.
- Какое там, - проворчал Филибер, - это не тот воин, который оставляет что-то на
волю случайности. У него всегда все предусмотрено, и он не собирался год держать этот чертов
замок в осаде, чтобы потом с позором отступить. А! - Филибер безнадежно махнул рукой. -
Знаешь, если бы они не тронули Ульриха, жили бы себе припеваючи да жили, поэтому и жалеть
о них нечего. Только вот мне любопытно, что Боэмунд затевает на этот раз. Неспроста он все
делает, ох, неспроста!
Через несколько дней Мадленку вызвали к великому комтуру, где брат Киприан огласил
вслух ее показания и спросил, верно ли он записал. Мадленка не нашла ни одной ошибки и
поэтому под обманчиво бесстрастным взглядом Боэмунда криво расписалась как "Михал
Соболевский" и приложила палец. Боэмунд нагнал ее в галерее и велел собираться.
Приблизительно через час Мадленка присоединилась к маленькому отряду, ждавшему ее
во дворе. Всадников было человек десять, все проверенные, опытные люди, говорящие
по-польски. Все они оделись как купцы, а Боэмунда и вовсе было не узнать. Он оставил в замке
белый плащ и доспехи с изображением солнца, на тело надел кольчугу, а поверх нее - костюм
литовского покроя и плащ. Филибер, дуясь, ехал на низкорослом литовском коньке, который,
однако же, без особых усилий вез такую нешуточную ношу. Боэмунд запасся охранными
грамотами на имя Ольгерда из Вильнюса и его сопровождающих, и под палящим летним
солнцем кавалькада двинулась к Торну, откуда они должны были свернуть на Каменки.
Когда они выехали из Мальборка, Мадленка обернулась в седле и глядела назад, пока
башни крепости не скрылись из виду. В горле у нее стоял ком; она знала, что едет домой, но от
этого ей почему-то становилось не легче. Вдобавок у нее пропал аппетит, и, когда они наконец
добрались до Торна, она не смогла проглотить ни кусочка.
Фон Ансбах встретил их радушно, послал разъезд, который вернулся и сообщил, что
местность по ту и эту сторону границы спокойна и они могут без помех продолжать свой путь.
Боэмунд сердечно поблагодарил его, они сменили лошадей и на другое утро покинули земли
Тевтонского ордена. Впереди простирались равнины, леса и неизвестность.
По мере того как они приближались к цели, Мадленка становилась все мрачнее, хотя,
казалось бы, у нее были все причины радоваться. Сам дед гордился бы ею, если бы узнал, из
каких переделок она вышла с честью. Положим, когда напали на мать-настоятельницу, ей,
Мадленке, попросту повезло; но ведь из темницы она выбралась сама, да еще и Лягушонка
спасла, у самих крестоносцев нашла приют и покровительство, и теперь они же провожают ее
домой, чтобы с ней чего не случилось.
И все-таки, несмотря на все успехи, на сердце у нее было тяжело, словно ей чего-то не
хватало - чего-то такого, без чего само ее существование теряло смысл. Плохо было то,
разумеется, что она так и не добралась до смысла произошедшего, не наказала виновников
смерти Михала и остальных, да еще вдобавок и упустила их, когда они были почти у нее в
руках; но если Боэмунд был прав и если им ничего не стоило убить даже настоятельницу, у
которой наверняка имелись могущественные защитники, и высокородную княгиню Гизелу, то
как знать, не повезло ли ей, что она осталась в неведении.
Но дело было даже не в этом: Мадленка вся извелась, пока не призналась себе в том, что
ей, пожалуй, больше всего будет не хватать синеглазого. Это открытие потрясло ее; раньше она
как-то не задумывалась над тем, что значит для нее Боэмунд фон Мейссен. Он был просто
частью существующего мира - довольно докучной, надо признаться, особенно когда
выказывал в отношении ее всякие кровожадные намерения, но теперь, когда он из врага
превратился в союзника, она не сомневалась, что испытывает к нему вовсе не чувство
дружеской благодарности, и уж, упаси боже, не ненависть и не презрение.
В его присутствии Мадленка не знала, куда себя деть; то ей становилось жарко, так что
она чувствовала, как горят ее щеки, то она делалась ко всему безразлична, грубила без причины
и дулась на окружающих, у нее часто пропадал аппетит и даже болел живот, хотя совершенно
непонятно, какая может быть связь между сердцем, источником нежных чувств, и презренным
желудком, перемалывающим земную пищу. Худшее же, однако, заключалось в том, что она не
могла позволить себе даже питать по поводу своей влюбленности никаких иллюзий.
Волшебные воздушные замки, которые строят все влюбленные, были для нее запретны,
ибо Мадленка была слишком умна, чтобы закрывать глаза на разделяющие их преграды. Она не
могла забыть, что была полячкой, а человек, к которому она была неравнодушна - немцем, то
есть исконным врагом поляков и, более того, крестоносцем, то есть воином, давшим обеты
монаха. Он не мог жениться - ни на Мадленке, ни на ком ином вообще; а раз так, они никогда
не будут вместе, если только - но что "только", Мадленке даже думать не хотелось. Она сочла
бы ниже себя переступать через свою честь, да даже если бы она каким-то образом и сумела
пересилить себя - ибо для любви в конечном счете нет ничего невозможного - не было
решительно никакой надежды, что синеглазый красавец ответит ей взаимностью.
Мадленка никогда не обольщалась насчет своей внешности, но когда она недавно увидела
в реке свое отражение, ей захотелось рыдать в голос. Господи, какая она тощая, неухоженная,
рыжая, страшненькая! Прямо пугало огородное, прости господи, а не человек.
И добро бы приглянулось ей такое же, как она сама, страшилище болотное - так нет,
подавай ей статного и белокурого, с синими глазами, лучше которого наверняка и быть не
может. Все в нем теперь казалось ей достойным восхищения - его безусловная храбрость, его
редкое самообладание, его имя, которое она раньше не могла произнести без содрогания; и
даже то, что по его милости она едва не оказалась в раю до срока, было предано забвению как
неуместный эпизод прошлого.
Ей нравились его редкие улыбки, спокойная речь, даже его манера холодно смотреть на
собеседника, словно взвешивая его на неких внутренних весах. Если он не был воплощением
всех мыслимых и немыслимых достоинств, то все же оказался к нему ближе, чем она. Тоска
охватывала Мадленку, как только она начинала думать об этом. Никогда им не быть вместе -
и, сознавая это, Мадленка ощущала острую боль, много противнее боли телесной.
Она утешала себя только тем, что он не подозревал о ее чувстве, а вдали от него она
неминуемо о нем забудет, но это было худшее из утешений, какое себе можно вообразить.
Мадленка чувствовала себя беспомощной, зависимой, жалкой, - это она-то, которая
прежде так гордилась своей строптивостью! Чувство, подобного которому она ранее не
испытывала - только читала о нем в книжках, - придавило ее своей неожиданной мощью.
Она была оскорблена, потому что оказалась слабее его и не могла перебороть свою пагубную
привязанность.
Душа ее была уязвлена, и она даже не заметила, как вновь оказалась в родных местах.
Очнувшись, Мадленка подумала, что теперь, наверное, все кончено. Ее доставят домой, потом
Боэмунд, как было условлено, оставит ее на попечении родителей, и они, наверное, ушлют ее в
монастырь. Она никогда его больше не увидит, и он, наверное, даже не узнает, как сильно она
любит его.
К вечеру пятого дня путешествия они подъехали к усадьбе, на крыше которой красовалось
гнездо аистов. Бестолковая служанка, даже не узнавшая Мадленку, сказала, что все ушли в
церковь - отпевать кого-то. Туда же направились переодетые купцами рыцари и сама
Мадленка.
в которой происходят всякие чудеса
Еще не дойдя до церкви - небольшого, ничем не примечательного здания из белого
камня, - Мадленка услышала печальный хорал, и сердце у нее сжалось. "Мать? Отец?
Господи, пронеси!" Ускорив шаг, она вошла в церковь, и, не задержавшись даже у чаши со
святой водой, приблизилась к алтарю. Фон Мейссен вошел следом и, в отличие от Мадленки, у
чаши остановился. Смачивая в воде пальцы, он внимательно оглядел тех, кто находился в
церкви, и, убедившись, что никто из них не представляет опасности, сделал головою знак своим
людям, которые скользнули внутрь и рассыпались вдоль стен, стараясь не бросаться в глаза.
- И помни: ты глухонемой, - вполголоса напомнил крестоносец Филиберу.
Мадленка даже не заметила этих приготовлений, напоминающих военные. Ее отец и мать,
постаревшая, с суровой складкой у рта, сидели на передней скамье, и, увидев их, Мадленка
вздохнула с облегчением. Вся семья Соболевских была в сборе: вот сестра Барбара, тощая
неприятная особа, словно палку проглотившая, хохотушка сестра Агнешка, даже самая старшая
сестра Беата приехала с мужем из Литвы; сестры Матильда и Марта, двойняшки, всего-то
двумя годами старше Мадленки, сидят, взявшись за руки, и беспокойно мигают белобрысыми
ресницами. Кого же все-таки отпевают?
Мадленка поглядела на свинцовый гроб, стоявший на возвышении, и ее начала бить
невольная дрожь. Ксендз Белецкий, почти старик, с цепким пронизывающим взором и орлиным
профилем, возвысил голос.
- Так помянем же, - торжественно возгласил он, - усопшую сестру нашу, Магдалену
Марию, дочь славного шляхтича Соболевского, что всегда была добра, кротка, послушна и к
ближним милосердна, как и подобает доброй христианке. - Ксендз перевел дыхание и
продолжал: - Иные скажут, что рано, рано покинула она нас, а я на это отвечу: не печальтесь о
ней, ибо ныне она в раю; бог дал, бог взял...
С возрастающим ужасом Мадленка слушала эту заупокойную службу по себе самой, и
перечисление ее добродетелей, само по себе приятное, причиняло ей невыносимое страдание.
Она не могла больше выдержать этого.
- Отче! - вскричала она. - Что ты такое говоришь?
На скамьях заволновались, стали оборачиваться на диковинно одетого рыжего юношу,
стоявшего посреди прохода. Недоуменный шепот взмыл под своды.
- Отрок, - сказал ксендз, пронзая Мадленку взором, как кинжалом, - идет заупокойная
служба по моей почившей прихожанке. Кто ты такой, чтобы прерывать ее?
- Почившей? - завопила Мадленка, положительно находившаяся вне себя. - Как бы не
так! - Она сорвала с себя шапку и бросила ее на пол. - Вот она я, Мадленка, а вот моя мать, и
отец, и Агнешка, и другие мои сестры! Ты что, белены объелся, что сам меня не узнаешь?
Пани Анна, мать Мадленки, испустила тихий вздох и рухнула без памяти.
- Ой, мамочки, святые угодники! - завизжала Марта и сама себе зажала рот.
Ксендз Белецкий, однако, отреагировал на воскресение Мадл
...Закладка в соц.сетях
