Жанр: Фантастика
Темное солнце
...ь, так бей. Не ты первый, не ты последний.
- Я тебе не враг, - пробормотал Август, теряясь все больше и больше. - Не враг,
понимаешь? А совсем наоборот.
До Мадленки не сразу дошло, каким тоном это сказано и что, в сущности, означают эти
слова. Конечно, она всегда мечтала о том, как рыцарь, похожий на Тристана, будет
признаваться ей в любви, а она станет внимать ему, как прекрасная Изольда (та тоже была
рыжая, между прочим!), но обстоятельства, черт побери, были выбраны явно неподходящие, да
и рыцарь - сопливый мальчишка - подкачал. Откровенно говоря, ее могли тронуть только
признания единственного человека в мире, но Август, увы, не был этим человеком.
Ты мне в сердце запала, вот что, - объявил Август, ободренный ее молчанием. - Как
заноза, понимаешь? Когда я тебя в Каменках увидел в твоем настоящем обличье.
Мадленка почувствовала, как у нее загорелись уши. "Ну да, и сразу же под юбку полез...
Тоже мне, шляхтич! Даже Боэмунд не стал меня при всех унижать, - хотя и мог бы, с его-то
нравом".
- Щека не болит? - сухо спросила она.
Август мучительно покраснел. Царапины на его лице еще не затянулись до конца.
- Я предлагаю тебе помощь, - сказал он, - а тебе бы только посмеяться надо мной. А
что, если я всю правду судьям расскажу?
Это было мало того что по-детски, но еще и совсем некрасиво. Мадленка села в кресле,
закинула ногу за ногу и расправила складки юбки на колене.
Тогда я горло себе перережу, - сказала она самым беспечным тоном. - Думаешь, я
предпочту гнить заживо в монастырском подземелье? Я не заслужила этого, а на тебе грех
будет висеть неискупимый. Вот так-то.
- Ты мне не веришь? - с горечью спросил он. - Не веришь, что я хочу тебя спасти? Я
даже к дяде ходил за тебя хлопотать. - Мадленка ничего не ответила. - Если ты признаешь,
что была не в себе, тебя заставят покаяться в обители, может, год, может, два, а затем я тебя
заберу. И монахиням заплачу, конечно, чтобы они над тобой не измывались.
Мадленка содрогнулась. Мысль, что какие-то мерзкие старые монашки вроде этой выдры
Евлалии - упокой господи ее душу! - могут еще над ней измываться, была ей невыносима.
Где только она не побывала, и ни один человек не посмел оскорблять ее, даже сам великий
комтур Конрад фон Эрлингер отнесся к ней уважительно. Ей было искренне жаль Августа; она
видела, что он, по-видимому, искренне влюблен в нее и готов на все ради нее, но в то же время
она презирала его за то, что он не верил ей, раз советовал отдаться на милость князя
Диковского. В глубине души Изольда отвергла незадачливого Тристана.
- Мои родители не переживут такого позора, - сказала она просто.
- Но у тебя нет другого выхода, - напомнил ей Август.
"Есть, - подумала Мадленка. - Прирезать стражей, снова переодеться юношей и бежать
под защиту крестоносцев". Если, конечно, они пожелают снова защитить ее. Вот это был
большой вопрос.
- Я подумаю, - сказала она. - А ты пока ничего не предпринимай.
Август в нерешительности постоял на месте. Вообще-то он хотел спросить, как она к нему
относится и питает ли хоть немного признательности; но Мадленка так поглядела на него, что
он заторопился к двери.
Назавтра, в пятницу, тоже не было допроса, и Мадленка воспрянула духом. Она истово
помолилась Богородице, чтобы та помогла ей вырваться из этой теснины, и начала вышивать
некоего рыцаря с синими глазами, но потом, испугавшись того, что делает, уничтожила
вышивание.
Аббат прислал ей слугу с напоминанием о том, что она не исповедовалась со времени
своего прибытия в замок; и Мадленка, воздав должное мудрости одного советчика,
предостерегшего ее от всех ловушек, в субботу исповедовалась ксендзу Домбровскому. Он
попытался выведать у нее, не согрешила ли она ложью, но Мадленка в ответ только
всхлипывала и жаловалась на жестокость людей, перед которыми она ни в чем не провинилась.
Когда недовольный ксендз отпустил ей грехи, она чуть не расхохоталась, некстати вспомнив о
том, что обозначало слово "исповедь" у крестоносцев. "Боже! Неужели я тоже
исповедовалась!" - весело ужаснулась она.
В воскресенье она была у обедни и, так как в прошлый раз раздала бедным все деньги,
какие привезла с собой, заняла у Августа несколько серебряных монет, чтобы не обидеть
убогих, хотя их вид мог любого привести в содрогание. Там были безногие и покрытые
пестрыми лишаями, совершенно дряхлые старики и слепые, увечные дети и грязные,
оборванные женщины; несколько поодаль держались прокаженные, составлявшие особую
группу.
Эти люди были грязнее и страшнее всех остальных; часто они были одеты в балахоны с
капюшонами, почти закрывающими изуродованные лица, но Мадленке, самой находящейся в
отчаянном положении, все несчастные скорее внушали жалость, чем ужас.
Она усвоила, как и все ее современники, что прокаженные - проклятые люди,
наказанные страшной болезнью за свои грехи, чаще всего похоть; что они желают только зла
тем, кто не заражен их болезнью, и что нередки случаи, когда они нападают на одиноких
путников и, бывало, убивают их, чтобы потешить свою жестокость. Многие ненавидели
прокаженных и избегали их пуще чумы; Боэмунд фон Мейссен, как знала Мадленка, и вовсе
приказывал убивать их всюду, где они попадутся. Это были отнюдь не пустые слова; когда он
вез Мадленку в Каменки, им на пути попался один такой бедняга, еле-еле волочивший ноги по
дороге и не находивший даже сил, чтобы греметь своей трещоткой, возвещавшей обычно о
приближении больного. Фон Мейссен изменился в лице и выхватил меч, но Мадленка
осмелилась схватить его за руку. Боэмунд был в гневе, что ему посмели перечить, но вмешался
Филибер.
- Не понимаю я тебя, - проворчал он. - Не рыцарское это дело - марать оружие
кровью этого бедняги.
Нехотя Боэмунд вложил меч в ножны,
- У тебя слишком доброе сердце, - бросил он Мадленке, - берегись: когда-нибудь оно
сыграет с тобой дурную шутку и погубит тебя.
Но Мадленка не могла взять в толк, к чему убивать несчастного, который был почти слеп
и с головы до ног покрыт отвратительными пятнами, свидетельствующими о его болезни. Дни
его и так были сочтены, и она резко упрекнула крестоносца за его жестокость.
- Быть может, он был бы рад, если бы я прекратил его муки, - ухмыльнулся в ответ фон
Мейссен.
По-своему он, конечно, был прав; но Мадленке претило такое откровенное бессердечие, и
сегодня, несмотря на лес протянутых к ней клянчащих рук, она подошла именно к
прокаженным. Уродливые ссохшиеся ладони, похожие на клешни и дурно пахнущие, с опаской
принимали серебряную монету и тотчас торопились спрятать ее подальше. Следующим в этой
веренице был человек, когда-то, очевидно, мощного сложения, но сейчас он скрючился в три
погибели и трясся мелкой дрожью.
Мадленка протянула этому бедолаге монетку, и неожиданно он сжал ее запястье, а из-под
обтрепанного капюшона на нее испытующе глянули знакомые синие глаза. Как, как моя
Мадленка не завопила от неожиданности в голос - и поныне остается для меня загадкой.
Однако она мгновенно оправилась, быстро оглянулась - не смотрит ли кто на них - и
наклонилась к страдальцу, сунув ему вторую монету.
- Держи еще... Тебя узнают! - яростно шепнула она.
- В этом рубище меня не узнала бы и родная мать, - отозвался крестоносец. - Я был
здесь на прошлой неделе тоже, но ты не подошла, а я боялся привлекать твое внимание. Где
тебя держат?
- В замке. Вверх по лестнице и налево, потом в конце галереи, но у двери всегда стоит
стража.
- Это уже моя забота. - Он снова согнулся и надвинул капюшон низко на глаза.
Полная тревоги и надежды, Мадленка воротилась в замок. Боэмунд здесь! Что это значит?
Любит ли он ее или пришел только затем, что ему приказал великий комтур или кто-то из их
ордена? Но какой же он смелый, дерзкий, находчивый человек! Никогда этому мямле Августу
не сравниться с ним.
Мадленка не покидала своих покоев. Стражи переговаривались у дверей - значит, они
были на месте. Никто, однако, не приходил, и поздно вечером Мадленка отослала служанку и
легла спать, не снимая одежды. Она ждала.
Около полуночи в коридоре послышался какой-то шум. Через некоторое время дверь
приотворилась, и вошел синеглазый. Мадленка быстро поднялась с постели ему навстречу.
- А где стража?
- С ними все в порядке. Им послышался шум в том конце галереи, и они пошли
посмотреть, что там происходит.
- Но они вернутся! Как же ты выйдешь отсюда?
- Так же, как и вошел: Филибер отвлечет их.
- Значит, ты не один?
- Разумеется, нет.
- Господи, - сказала Мадленка, - как я рада тебя видеть!
Она расплакалась. Боэмунд поморщился: как и на большинство мужчин, женские слезы
действовали на него угнетающе.
Мадленка была далеко не глупа и, заметив это, вытерла глаза и коротко рассказал о том,
как продвигается ее дело.
- А Август посоветовал мне признать, что я сумасшедшая, - горько закончила она. -
Знаешь, похоже, он ко мне неравнодушен.
Если она рассчитывала вызвать в крестоносце ревность, то ее ожидания не оправдались.
Теперь это уже неважно, - проворчал фон Мейссен. - Оставаться здесь тебе нельзя.
Если ты поддашься и признаешься в одном, они повесят на тебя все остальное. Да, конечно,
убить тебя не посмеют, но то, что заточат в монастыре до конца твоих дней -это как пить дать.
А Август тебе не поможет: против воли своего дяди он - ничто. За год, тем более за два он
найдет себе другую невесту, а о тебе забудет, даже как тебя зовут.
- Значит, выхода нет? - печально спросила Мадленка.
- Есть. Тебе надо бежать отсюда, и я пришел за тобой. Собирайся.
Хотя Мадленка и сама придерживалась того же мнения, она ощутила нечто вроде
протеста, который не замедлила довести до своего собеседника.
- Бежать? Опять? Но если я убегу, я тем самым признаю, что все, что обо мне говорят,
правда!
- Мадлен, - сказал крестоносец очень серьезно, подойдя к ней и взяв ее за
предплечья, - речь идет не о разговорах горсти жалких глупцов, а о твоей жизни. Поэтому я
умоляю тебя поторопиться. Я не предлагаю тебе ничего бесчестного, поверь. Первое время ты
отсидишься в крепости, Торне или Мальборке, а затем поселишься в любом городе нашего
государства. Я дам тебе столько денег, сколько ты захочешь, и ты заживешь так, как сочтешь
нужным.
Мадленка, кусая губы, смотрела на него.
- А почему ты мне предлагаешь все это? Никто и никогда не сулил мне столько
хорошего.
Крестоносец пожал плечами.
- Я еще не забыл, чем тебе обязан, - сказал он с расстановкой. - И потом, когда
прошлый раз меня обвел этот недоумок Яворский и я был вынужден сидеть и смотреть, как
тебя уводят, я поклялся, что не оставлю этого так. Есть люди, от которых обидно терпеть
поражения, и князь Август принадлежит к ним. Поверь мне, ты можешь на меня положиться, а
теперь забирай свои вещи и - идем.
Мадленка понимала, что раздумывать ей, собственно, не над чем. Он прав, как был прав
всегда: оставаться здесь - гибель, и все же она была задета, что, упоминая о причинах,
побудивших его вернуться за ней сюда, в логово врага, он и словом не упомянул о том, какие
чувства она в нем вызывает. Хотя, с другой стороны, может, оно и лучше, что их не было,
чувств-то.
- Хорошо, - сказала Мадленка, решившись, - я тебе верю.
Она повернулась, и в это мгновение дверь, ведущая в спальню, приотворилась на ширину
ладони. Мадленка закоченела от ужаса. Крестоносец резко обернулся.
У двери сидел пушистый горностай панны Анджелики и смотрел на них умными глазами.
Прежде чем Мадленка успела пошевельнуться, он подскочил к крестоносцу и с
удивительной легкостью взобрался к нему на плечо.
Глава девятая,
в которой Мадленка на собственном опыте убеждается, что никому нельзя
доверять
Тысячи мыслей взметнулись вихрем в голове Мадленки. Появление ручного горностая
испугало ее; она была убеждена, что литвинка, эта пакостница, находится где-то поблизости и,
стало быть, ни сама она, ни синеглазый не могут считать себя в безопасности. Мадленка
метнулась за дверь, но во второй комнате никого не оказалось. Она отважилась даже выглянуть
в коридор. Там должны были находиться двое стражей, но их почему-то на месте не оказалось,
и Мадленка решила, что Филибер, скорее всего, отвлек их ударом по голове и уволок в
укромное место. Закрыв за собой обе двери, Мадленка вернулась в спальню и только тут
обратила внимание на то, что горностай ведет себя как-то странно. В самом деле, с чего бы это
он, который раньше никому не давался в руки, стал прыгать на плечо незнакомцу? Более того,
треклятый зверь ворковал и мурлыкал, как кошка, крутился, распушив хвост, и терся боками о
щеку Боэмунда, который переносил все эти нежности с плохо скрытым раздражением.
Ужас и отчаяние охватили Мадленку, когда внезапная догадка, словно вспышка молнии,
мелькнула в ее мозгу и заставила по-иному взглянуть на некоторые события и факты. Боэмунд
отлично говорил по-литовски, так что даже урожденный литвин принял его за своего; он
находился в плену в Литве, Анджелика была из Литвы, и зверька ей подарил "друг", имени
которого она не называла. Все сходилось, если синеглазый был именно этим другом, но для
Мадленки все сходилось чрезвычайно плохо. Она попятилась и на всякий случай сжала
рукоятку кинжала, который прятала в складках одежды. Крестоносец, похоже, не заметил этого.
- Вот чертово животное, - проворчал он, за шкирку отдирая отчаянно цепляющегося за
него горностая и опуская его на кровать. - Ты готова?
- Нет.
Тон, каким это было сказано, заставил крестоносца взглянуть на нее. Мадленка была
бледна, ее глаза сверкали.
- Так чего ты ждешь?
- Ничего. Я не пойду с тобой.
- Как это прикажешь понимать?
- Так.
- Да что на тебя нашло? - вскричал разъяренный рыцарь, ненавидевший всякое
противодействие своей воле.
- Просто любопытно, - вкрадчиво сказала Мадленка. - Это, случаем, не она прозвала
тебя Ольгердом, а?
Голос рыцаря, когда он заговорил, звучал более хрипло и глухо, чем обычно.
- О ком ты говоришь?
- О несравненной панне Анджелике из Литвы. Ты ее знаешь.
- Не знаю такой.
- Знаешь, еще как знаешь! Ведь это ты подарил ей ручного зверька, тогда еще, когда был
в Литве в плену. Что, не помнишь уже ничего? Память совсем отшибло? А вот он, - -
Мадленка острием кинжала указала на горностая, вставшего на задние лапы и недовольно
поглядывающего на крестоносца, - тебя прекрасно помнит. Недаром он даже прибежал сюда,
хоть и терпеть меня не может!
- Хорошо, - сказал синеглазый с вызовом, - ты права. Я знаю женщину, о которой ты
говоришь. Ну и что это меняет?
- Все, - коротко сказала Мадленка, отступая за кровать. - Все меняет. Четки
настоятельницы были на ее служанке, и я не сумасшедшая, нет, не сумасшедшая. Я узнала их,
это были именно четки матери Евлалии, а не браслет и не бусы, которые мне показали. Ты
предатель, рыцарь.
- Я не... - начал синеглазый с неописуемым бешенством на красивом лице, отчего оно
делалось еще более красивым.
- Предатель и лжец, лжец и предатель, - нараспев проговорила Мадленка, в такт словам
взмахивая рукой с клинком. - Мне давно следовало понять, что вы в сговоре. Скажи, это ведь
от нее была та записка, которую принес литовский посланец в Мальборк? А? От нее ведь, да?
Никто не мог понять, что в ней сказано, а как только ты ее прочитал, посланец вырвал ее у тебя
и уничтожил. Если он хороший слуга, то должен был сделать это раньше, до того, как записку
вообще обнаружили. А? Ну что, я не права?
- Перестань! - крикнул рыцарь. - Да, мы знакомы. Да, она писала мне. Ну и что из
этого?
- И что же она тебе писала? - прошипела Мадленка ему в лицо. - Уж не просила ли,
случаем, избавить божий свет от моего присутствия? А может, предложила от греха подальше
отправить меня поплавать в колодце? Со сломанной шеей!
Ты бредишь, - спокойно сказал рыцарь. - Если бы я хотел тебя убить, я бы не стал ни у
кого просить позволения.
- Ха! - вскричала Мадленка. - Да уж, это точно. Кто, интересно, вызвал меня на
поединок, придравшись к моим словам? А кто пришел по потайному ходу, чтобы прикончить
меня во сне?
- Ну и что, прикончил я тебя? - с вызовом спросил синеглазый.
Ты же у нас известный храбрец. Может, у тебя просто духу не хватило убить спящую?
- Я не обязан тебе отвечать, - бросил Боэмунд высокомерно, но жилка на его виске
беспокойно задергалась. - Ты забыла, что я дал тебе слово привезти тебя домой и сдержал его.
- А дома меня почему-то ждал Август и его люди, - отозвалась Мадленка. - Откуда
мне знать, что это не ты их предупредил?
- Перестань! - крикнул рыцарь в ярости. - Ты ничего не знаешь. Тебе ничего обо мне
не известно. Господи боже, какой же я был глупец, когда решился помочь тебе!
Мадленка выпрямилась.
- Я тебе не верю, - холодно сказала она. - Если ты и пришел сюда, тo для того только,
чтобы окончательно погубить меня.
- Нет! - крикнул Боэмунд. - Выслушай... послушай меня. - Он сел на край кровати и
провел ладонями по лицу, прежде чем начать. Горностай сделал попытку взобраться к нему на
колени, но Боэмунд безжалостно отшвырнул его. Зверек сдавленно пискнул, подскочил к двери,
проскользнул в нее и исчез.
- Кое в чем ты была права. Когда мы проиграли Грюнвальдскую битву, мне было
восемнадцать лет. Мне не повезло; меня не убили, я был лишь ранен и затем попал в плен.
Король Владислав запросил за пленных пятьдесят тысяч золотых флоринов -
немыслимую сумму! Пока тянулись переговоры, меня увезли в Литву, где я пробыл пять долгих
лет, пока мои друзья не отыскали меня и не заплатили моему хозяину. Ты верно угадала, я
действительно знал Анджелику. Ее дядя был владельцем соседнего имения, и я часто видел ее.
Рыцарь закусил губу.
Там, в плену, я считался ниже последнего раба. Со мной обращались хуже, чем с собакой,
а Анджелика... она, мне казалось, жалела меня. В семье ее не слишком любили, слишком она
была горда и заносчива; кроме того, она верила, что в один прекрасный день поднимется выше
всех, чего бы ей это ни стоило. Она была крещена, но в душе оставалась такой же язычницей,
какой были до крещения ее родители. Она презирала христиан за их покорность, презирала
слабых, презирала тех, кто не умеет добиться своего. Она не была коварна, но решила сделаться
коварной;. не была жестокой, но стала пестовать в себе жестокость, чтобы восторжествовать
над теми, кто мог ей помешать.
Рыцарь пожал плечами.
- Шутки ради я помогал ей в этом, направляя ее ум в нужную сторону. Я уже говорил,
кем я был для окружающих; я был очень озлоблен и в душе смеялся, настраивая Анджелику -
ей тогда было лет четырнадцать-пятнадцать, я думаю - против всего мира. Она хотела
выучиться латыни и немецкому, и меня заставили давать ей уроки, так что мы могли видеться
без помех. Когда я уехал с Филибером и Ульрихом, я потерял ее из виду и совершенно забыл о
ней. О том, что она появилась при дворе Доминика, я узнал от тебя, когда ты описывала тех,
кого там встретила, и среди прочих упомянула девушку со странным зверьком. В свое время я
поймал и приручил его для нее, это верно. Ну, а потом ни с того ни с сего появляется ее слуга,
которого я знал еще в Литве, с запиской для меня. Ничего особенно хитрого там не было - она
лишь писала слова наоборот, чтобы ее не поняли.
Это я когда-то придумал, чтобы нам не мешали переписываться. Тон ее послания меня
позабавил: "Олъгерд, - приказывала она, как царица, - ты меня помнишь, как и я тебя.
Мальчик, бежавший от нас и нашедший приют в Мальборке, должен умереть". Я понял, что она
каким-то образом замешана в том, что произошло с тобой, но мне было все равно, каким. Я
решил, что она поймет, что я не желаю ее больше знать, если я повешу ее слугу, и так и сделал.
Больше она не тревожила меня, и я могу поклясться тебе чем угодно, что до сего дня я не видел
ее и не искал с ней встреч. Я хорошо знаю людей и представляю себе, что из нее могло
получиться. Там, где она, всегда будет зло, а мне хватает и своего собственного. Верь мне, я не
сговаривался с ней и не имел понятия, что она еще затевает. А теперь убери этот дурацкий
кинжал и пойдем. Мы и так потеряли много времени.
Мадленка перевела дух и опустила клинок. Держать его все время наготове было все-таки
утомительно.
- Нет, - сказала она. - Ты уже слышал: я останусь здесь.
- Нет? - повторил Боэмунд недоверчиво. - Даже после того, что я рассказал тебе?
Мадленка упрямо выпятила нижнюю губу.
- Особенно после того, что ты мне рассказал, неважно, правда это или нет. Я останусь
здесь и доберусь до истины, чего бы мне это ни стоило.
Ты мне не веришь? - печально спросил рыцарь. - Ты не веришь мне?
- Не знаю, - честно сказала Мадленка. - Но с тобой я никуда не поеду.
- Даже если я дам тебе клятву, что все, что я рассказал здесь - правда?
- Рыцарь, - нетерпеливо сказала Мадленка, дергая плечом, - я видела твои клятвы и
знаю, чего они стоят. Не оскверняй свою бессмертную душу, она тебе еще понадобится.
- Да как ты смеешь... - начал Боэмунд в ярости, делая шаг по направлению к ней.
Мадленка вжалась в стену.
- Если ты ко мне подойдешь, - сдавленно сказала она, - видит бог, я закричу, и тогда
тебе уже не выбраться отсюда. Хочешь, чтобы тебя посадили на кол, как твоего друга Ульриха?
Боэмунд только усмехнулся и покачал головой.
- Смерти я не боюсь, - бросил он презрительно, - но мне жаль, что я принял твою
участь так близко к сердцу. Больше этого никогда не будет.
Мадленка поежилась. Слова рыцаря звучали зловеще, но отчего-то они навевали на нее
странную грусть.
- Тебе лучше уйти, - просто сказала она. - Доброго пути.
- Хорошо, - сказал рыцарь, слегка побледнев, - но помни: я больше тебя не знаю и
знать не хочу. Отныне твоя судьба мне совершенно безразлична. Подохнешь ты или нет - мне
все едино. Когда-нибудь, очень скоро, ты позовешь меня на помощь, потому что у тебя больше
никого нет, но я не отвечу, и тогда ты пожалеешь, что оттолкнула меня.
Он повернулся и зашагал к двери.
- Я ни о чем не буду жалеть! - крикнула Мадленка ему вслед.
Втянув голову в плечи, она слышала, как хлопнула вторая дверь, и шаги гостя стихли
вдали. Только тогда слезы покатились по ее щекам - сначала одна, потом другая, а затем и
целый водопад. Мадленка уже не гордилась, что оказалась такой сильной и прогнала человека,
которому когда-то собиралась отдать свое сердце; только она никогда не предполагала, что это
будет так больно.
в которой в замке поднимается переполох
Мадленка закрыла дверь, разделась и юркнула в постель. Горе ее было безгранично, и
сознание того, что она поступила правильно, было довольно слабым утешением. Мадленка не
сомневалась, что никогда не сможет быть с человеком, которому она не доверяет, а Боэмунд
фон Мейссен явно не заслужил ее доверия. Впрочем, он все же указал ей, что Анджелика
наверняка замешана в деле, - и на том спасибо.
"Вздор, - тут же решила про себя Мадленка. - Как только я увидела это вялую рыбу, я
сразу же ее заподозревала".
Она беспокойно заворочалась. Мысль о сторожах тоже не давала Мадленке покоя; ведь
поутру их наверняка хватятся, и бог весть что могут подумать ее судьи, особенно Флориан.
Впрочем, епископа Мадленка особенно не боялась. Она понимала, что он всего лишь жалкий
исполнитель чужой воли.
"Значит, в деле замешаны Анджелика и ее служанка. Это уже кое-что; но кого Анджелика
может так деятельно покрывать? Она всегда хотела быть первой, сказал синеглазый. Князь
Доминик? Но на что, на что ему смерть той, что была подругой его матери и вдобавок не
оставила ему ни гроша? Август? Опять Август? Или они оба в сговоре? Господи боже мой, я
опять запуталась".
Размышления Мадленки были прерваны шумом, доносящимся из коридора. Мадленка
мгновенно закрыла глаза, свернулась калачиком и сделала вид, что спит.
- Где она?
- Сбежала, наверное, ваша милость! - У-у!
Взрыв проклятий, раздавшийся непосредственно за этим, способен был потрясти замок до
основания. Мадленка высунула нос из-под одеяла и зачарованно прислушалась. Как ругается
Петр из Познани, не ругательства, а чисто музыка!
- Ничего, - сказал голос Августа, более спокойный, - далеко она не успела уйти!
- Да уж, ищи теперь ветра в поле! - проскрежетал Петр из Познани.
Возле входа в спальню послышались шаги. Мадленка сжалась под одеялом и старалась
дышать ровно, как человек, который спит. Дверь распахнулась, и на пороге возник Август,
одетый в легкую кольчугу. Он отпрянул, не веря своим глазам.
- Она здесь! - закричал он.
- Что? - отозвался Петр из коридора.
- Она никуда не бежала, она здесь, спит!
- Уже не сплю, - проворчала Мадленка, поворачиваясь на другой бок. - Езус, Мария, и
зачем так орать?
- Тащи ее сюда! - скомандовал Петр.
Август схватил красное платье Мадленки и швырнул его на кровать.
- Встань и оденься!
- Хам, - сухо сказала Мадленка. - Без стука врываться в покои знатной дамы...
- Или я приволоку тебя в одной рубашке!
- К чему такая спешка? - презрительно спросила Мадленка. - Отвороти рожу, собака
бесстыжая, нечего на девушку пялиться.
- Ничего нового я там не увижу, - буркнул Август, но все же отвернулся.
Мадленка сбросила ночную рубашку и быстро натянула платье.
- Да в чем дело-то? - зевая, спросила она.
- В замке поймали лазутчика, - объяснил Август. - Одет как прокаженный, но, слава
богу, мои молодцы бдительные его не выпустили. У, хитрая бестия! - Мадленка замерла.
Хорошо, что Август, по-прежнему находившийся к ней спиной, не видел выражения ее лица. -
Ужо я его вздерну, но сначала узнаю, зачем он приходил. Может, к тебе, а? - подозрительно
закончил он, поворачиваясь к ней. Мадленка, вполне совладавшая с собой, преспокойно
надевала вышитые туфельки. - Стражей твоих в каморке нашли оглушенных. - Мадленка
зевнула, всем своим видом выражая полное безразличие. - Да ты на меня смотри! - закричал
Август, подошел к ней и резко дернул ее лицо за подбородок вверх. - Кто он, отвечай, не то
хуже будет!
Глядеть на Августа было страшно: глаза налились кровью, лицо дергалось. Именно в это
мгновение Мадленка и приняла судьбоносное решение: "Нет, не выйду я за тебя замуж. Уж
лучше монастырь и вечное заключ
...Закладка в соц.сетях
