Жанр: Фантастика
Темное солнце
...устил в него по стреле.
Петр велел лучше целиться, не то худо будет. Ну, теперь ты довольна?
- Вполне, - прохрипела Мадленка. Горло ее разом пересохло.
- Вот так, и ничего особенного, красавица моя. Не то чтобы я зло на кого таил, нет, но
настоятельнице не стоило мне поперек пути вставать. Письмо-то к королю она при себе носила,
все ждала, что я покорюсь и не надо будет письму ходу давать. Ха! Ну, сожгли мы это письмо, а
потом сообразили, что нехорошо вышло. Убили-то известную особу, и почти что на моих
землях. Не заподозрят ли чего, мало ли кому она могла проболтаться? Пришлось на
крестоносцев все свалить. Это ее мысль была другую за тебя выдать, - князь кивнул на
Анджелику. - Чтобы все сошлось, как у Эдиты Безумной: всех перебили, а она одна осталась.
Анджелика считала, что тебя убили со всеми и вреда все равно не будет.
- А кто она была? - спросила Мадленка. - Та, кого вы уговорили?
Так, никто, - беспечно сказал князь Доминик. - Жена то ли лицедея одного, то ли
жонглера. Муж ее как раз недавно умер, она без денег сидела, и Анджелика про это прознала.
Сказала ей, что она сделает доброе дело, потому как нам доподлинно известно, что это
крестоносцы, только мы доказать ничего не можем, и та, глупая, согласилась. Мы ее научили,
что и как говорить, Петр даже на место ее отвез, глядь - а там захоронение. Не иначе,
упустили кого.
- Да, с самозванкой вы перестарались, - насмешливо сказала Мадленка.
- Но Петр быстро сообразил, что это, наверное, одна из девчонок, что в повозке сидела.
Потом, когда ты появилась, он узнал одежду, что на тебе была, но не уверен был, что она с
наших убитых - на ней же не написано. И потом, мы все поверили, что ты мальчик.
- А бродяги? - прошептала Мадленка. - Кто их убил?
- Кто-то из людей Петра, я и не помню уже. Он послал всюду разъезды, искать того, кто
возвел курган, и один разъезд натолкнулся на твоих бродяг. Пьянчуга сдуру упомянул про
повозку, и они решили, что он их видел, ну, и избавились от него.
Ах вот оно что. Теперь все становилось понятно.
За что убили княгиню Гизелу? - - напрямик спросила Мадленка. - За то, что она
заподозрила обман?
- Сестра-то? - переспросил Доминик с усмешкой. - А ты разве не поняла? Это ты ее
убила. Ты, и не отпирайся. Кто разболтал, что Август напал на отряд крестоносцев, а? А про
воронов, которые выклевали глаза фон Мейссену? Вот Анджелика и решила отомстить. От
самозванки нам все равно надо было отделаться, неровен час, прискачут твои родные из
Каменок и узнают, что это не ты. А княгиня была этому дураку Августу самым близким
человеком, вот моя несравненная невеста и решила, что если бить, так побольнее. А на тебя все
свалить - проще простого, тем более что все видели, как ты тут шныряешь и интересуешься
тем, чего знать не должна. Жаль, что Август тебя не убил тогда. Анджелика его вызвала через
свою служанку, он пришел, да вот рука у него на тебя не поднялась. Глупец!
Мадленка поморщилась. "Не поднялась", это, пожалуй, не совсем верно сказано. Бил он
ее будь здоров, однако не убил. Что ж, и на том ему спасибо.
- А четки откуда взялись?
- Когда разделались с настоятельницей и потом, когда раскидывали курган, Петр
строго-настрого запретил что-либо брать, чтобы нельзя было установить связь между нами и
преступлением, да во второй раз один умник его не послушался и отдал четки своей подружке.
Как Боэмунд отнял их у нее, я не знаю, но, я думаю, - Доминик иронически покосился на
притихшую Анджелику, - он не станет стесняться, если ему что-либо нужно.
- Я еще хотела спросить насчет Филибера, - не отставала Мадленка. - Он, конечно,
умом не вышел, но что-то мне не верится, что он мог так просто потерять охранную грамоту, от
которой зависела его жизнь.
- А она не глупа, а? - спросил Доминик у обеих женщин. - Конечно, моя несравненная
невеста разузнала, что он друг человека, к которому она до сих пор неравнодушна, и сделала
так, что его грамота исчезла. Она думала, что фон Мейссен привезет за него выкуп и она
сможет наконец-то узреть его после долгой разлуки, да не тут-то было - дурак Август опять
все испортил. Как и все дураки, он обладает замечательным талантом встревать куда не следует
совершенно не вовремя.
Дверь скрипнула, поворачиваясь на петлях.
- Как она верит в свои чары! - продолжал князь, ничего не замечая. Он, видимо, рад
был случаю облегчить душу. - Моя прекрасная Анджелика! Она даже послала человека с
запиской в Мальборк, когда узнала, что ты там. Представляешь, она потребовала, чтобы во имя
их былой любви он убил тебя. Но он этого не сделал, и когда посланец не вернулся, она поняла,
что он, скорее всего, постарается отправить тебя домой. После чего она говорит Августу... -
Князь резко обернулся. - Ну что, Петр, нашли его? Я уже устал ждать!
- А я устал тебя слушать, - прозвенел голос Августа. - Ты оказался прав: я всегда и
везде появляюсь не вовремя.
- Август? - Доминик был ошеломлен. - Ты о чем?
- Я все слышал, дядюшка, - сказал юноша с издевкой. - Магдалена, беги скорее
отсюда!
- Август, милый! - Анджелика поднялась с места. - У тебя жар!
- Не двигайся с места, ведьма! - Август махнул в ее сторону мечом. - Магдалена, иди
сюда!
- Он обезумел, - печально констатировала Анджелика. - Как жаль!
- Сзади, Август! - взвизгнула Мадленка, но раненый не успел среагировать. Петр из
Познани обрушился на него всей массой, и Яворский растянулся на полу. Его меч отлетел в
сторону, и Анджелика проворно подобрала его. Петр подтащил Августа к скамье, заломив ему
руки, и швырнул его, заставив сесть.
- Это тебе так не пройдет! - крикнул Август. Кровь текла из его шеи, проступая сквозь
повязки.
Анджелика пожала плечами и вернулась на свое место рядом со старухой.
- Я думаю, он бросится в колодец в припадке безумия, - заметила она как бы
вскользь. - Давно следовало от него избавиться, он только и умеет, что все портить.
У Мадленки озноб прошел по позвоночнику.
- Как тебе будет угодно, - отозвался Доминик и обратился к отцу: - Ну, где же он?
Петр из Познани развел руками.
- Мы не можем его найти. Он как сквозь землю провалился!
Старуха тихо и страшно засмеялась.
- Живой мертвец! О, я чую его. Он близко, близко, близко!
Мадленка приподнялась на месте. Тень выросла позади старухи, тень с самострелом в
руках, и эта тень улыбалась. Август поднял голову - и закоченел. Боэмунд фон Мейссен, за
которым не было ни двери, ни входа, одна лишь глухая стена, натянул тетиву и выстрелил в
Петра.
Петр из Познани взвыл: стрела пронзила ему плечо. Крестоносец снова взвел самострел.
- Дверь! - крикнул он Мадленке, и та кинулась запирать дверь.
Старуха, дико закричав, бросилась на крестоносца, но тот успел всадить в нее вторую
стрелу. Ведьма упала на пол, крича что-то по-литовски, и только третья стрела заставила ее
замолчать навеки.
Анджелика оцепенела. Август ринулся к своему мечу, но Мадленка оказалась проворнее и
схватила его первой.
- Эй, Петр! - крикнула она. - Ну-ка, посмотрим, чего ты стоишь!
Изрыгая проклятья, Петр сломал древко стрелы, выхватил меч и ринулся на Мадленку.
Август попытался схватить Доминика, но дядя попросту отшвырнул его.
- Эй, крестоносец, - задорно крикнул Доминик, - я здесь, и твоя смерть тоже!
Боэмунд фон Мейссен оскалился, отшвырнул самострел и достал меч; по-видимому,
Киприан снабдил его всем необходимым.
Мадленке в схватке с Петром приходилось жарко. Мешали, во-первых, проклятые юбки,
во-вторых, то, что Петр из Познани был первостатейный рубака и ей было чрезвычайно трудно
парировать его острые, жесткие удары. Он выбил у нее меч, она швырнула в него тяжелым
подсвечником, бросила ему под ноги лавку, отскочила и подобрала клинок. В другом конце
залы Доминик получил первую рану от крестоносца, который двигался хоть и тяжело после
утреннего поединка, но сдаваться явно не собирался. Анджелика в ужасе жалась к стене,
закрывая лицо руками.
Петр полоснул Мадленку острием по локтю, едва не выколол ей глаз. Мадленка для виду
отступила, в глубине души решив воспользоваться дедовским приемом. Раз, два, клинок
взлетает, притворяешься, что хочешь перебросить оружие в другую руку, полшага вперед и...
Лезвие до середины ушло во что-то мягкое. Петр из Познани зашатался, лицо его внезапно
отупело. Мадленка с силой рванула к себе рукоять, и человек, велевший расстрелять ее брата,
рухнул к ее ногам.
- Око за око, зуб за зуб! - крикнула Мадленка.
В дверь ломились, засов подпрыгивал в пазах, но не гнулся и не ломался. Мадленка
обернулась на Доминика - по его лицу текла кровь, и два пореза на
щегольской одежде указывали, что ему пришлось несладко. Август, у которого от толчка
открылись все раны, поднялся на ноги.
- Мадленка, - пробормотал он, - надо открыть дверь!
- Нет! - коротко бросила Мадленка. - И не думай об этом!
- Доминик, - простонал Август, качаясь. -Я должен убить его, я!
Доминик только что схлопотал тяжелой рукоятью в лицо и полностью открылся. Однако
вместо того, чтобы прикончить его, крестоносец неожиданно выпрямился и крикнул:
- Мадленка! Берегись!
Свистнула стрела, и Мадленка ощутила непривычную тупую боль где-то возле сердца.
Пока все были заняты схваткой, Анджелика подобрала самострел, с удивительной для
женщины ловкостью зарядила его и выстрелила в ненавистную соперницу.
"Господи, только не это, - Мадленка зажмурилась от ужаса. - Только не теперь! Я не
хочу умирать!"
Она открыла глаза и увидела древко стрелы, торчащее из ее платья, и ткань вокруг раны
уже пропитывалась красным. Мадленке стало дурно. Она выронила меч и пошатнулась. Август
с отчаянием смотрел на нее, но, прежде чем он успел сделать хотя бы один - шаг, крестоносец
бросил Доминика, кинулся к ней и поддержал ее, когда она уже падала.
- Я не хотела... - бормотала Анджелика, давясь слезами. - Это вышло случайно...
Клянусь, я не хотела...
Мадленка сидела в кресле, голова ее откинулась назад, но она дышала. Август
разрыдался.
- Боже мой, Ольгерд, я не хотела этого! Мадленка открыла глаза и слабо улыбнулась.
Фон Мейссен вгляделся в ее лицо, затем резко выпрямился и обернулся к литвинке, стоявшей с
выражением самого неподдельного отчаяния.
- Брось самострел, - приказал он ей.
В глубине у камина Доминик выплюнул кровавый сгусток и поднялся, держась одной
рукой за стену. Анджелика покорно кивнула.
- Все, что ты хочешь, Ольгерд.
Она положила пустой самострел на пол, распрямилась и с улыбкой посмотрела на него.
Слезы еще блестели в ее глазах.
Тебе не стоило делать этого, - бросил он ей.
Ты же знаешь меня. - Она кокетливо повела плечом. - Разве я могла иначе?
- Слушай ее, слушай, - прохрипел Доминик, издевательски ухмыляясь. - Я тоже...
когда-то... слушал ее...
Удары в дверь участились.
- Ольгерд, она же никто, - сказала Анджелика. - Я же знаю, она ничего не значит для
тебя, и не пытайся меня убедить, что это не так.
- Убей ее! - крикнул Август. - Убей эту гадину! Чего же ты ждешь?
- Действительно, - легко согласилась Анджелика, - чего? - Она улыбнулась и
поглядела ему в лицо прямым, открытым взглядом. - Но ты ведь не сделаешь этого, правда? И
я даже знаю, почему. Потому что ты любишь меня. Ты никогда не сможешь отказаться от меня,
я знаю. - Даже ее ноздри трепетали торжеством. Крестоносец, опустив голову, чертил острием
клинка на полу какие-то сложные фигуры. - Она не понимает тебя, Ольгерд, и не поймет так,
как понимаю я. Ты и я... мы... это сложно объяснить. - Она заговорщицки улыбнулась. - Я
знаю, ты приехал сюда вовсе не потому, что хотел спасти ее, а потому, что устал ждать смерти.
Ты болен, но я сумею вылечить тебя, я смогу. Я знаю, как это сделать. - Потрясенный Август
открыл рот. - Но она не должна нам мешать, Ольгерд, она лишняя. Мы должны избавиться от
нее, ты и я. Убей ее. Считай это маленькой проверкой твоей великой любви. Если ты согласен,
я вылечу тебя, и мы счастливо заживем вместе. Ты ведь согласен, не так ли?
Боэмунд фон Мейссен поднял голову. Он обернулся, поглядел на Мадленку, которая,
придя в себя, внимательно слушала их разговор. Смертельная бледность разливалась по ее
лицу.
- Ты права, Анджелика, - спокойно сказал он. - Я всегда любил тебя.
Литвинка выпрямилась. Глаза ее горели ярче звезд.
- Беда лишь в том, - спокойно продолжал рыцарь, - что это всегда давно кончилось.
Прощай.
И прежде чем она успела вымолвить хоть слово, он притянул ее к себе, поцеловал в губы
и, слегка оттолкнув от себя, одним легким движением перерезал ей горло.
Хрипя, Анджелика осела на пол. Она хваталась за рану, протягивала к нему
окровавленные руки, но он уже отошел, даже не глядя на нее. Менее чем через минуту все было
кончено.
- А-а-а! - дико закричал Доминик, неожиданно возникая за спиной рыцаря и бросаясь
на него.
Однако на пути у него оказался Август, подобравший меч Мадленки. Боэмунд даже не
обернулся, когда племянник поразил насмерть своего дядю.
Боэмунд сел рядом с Мадленкой на подлокотник ее кресла и сжал ее пальцы. Дверь, долго
трещавшая под ударами, наконец подалась, и в проеме возник... Филибер де Ланже
собственной персоной, в доспехах и одежде крестоносца. За ним в залу вломилась еще добрая
дюжина человек, среди которых был и брат Киприан.
- Я так и знал! - завопил Филибер. - Опоздал, опять опоздал! Слушай, Боэмунд,
можно я хоть подпалю замок, а? У меня прямо руки чешутся!
- Никаких поджогов, - оборвал его синеглазый. - Запомни: мы гости князя Августа.
- Князя Ав... - Филибер застыл с открытым ртом.
- Именно так. И позови врача, тут кое-кто нуждается в его помощи.
Глава двадцатая,
в которой все становится на свои места
- Ну надо же! - изумлялся холеный пан Кондрат на следующее утро, когда Август
Яворский, наконец, закончил ему рассказывать все то, о чем мой благосклонный читатель уже
извещен. - Хорош, однако, ваш дядюшка, хорош! И мать его тоже, надо сказать. Да, когда он
так неожиданно родился, уже поползли разные слухи, ну, а когда умер старый князь - через
два года после рождения Доминика, -то многие, воспользовавшись ослаблением власти, от него
отвернулись. Но мать его была хитра, ой как хитра! Никто никогда не застал ее с этим Петром,
более того - на людях она всегда обращалась с ним подчеркнуто пренебрежительно и
несколько раз даже притворялась, что готова выгнать его, да его преданность ее покойному
мужу одна ее удерживает. Потом, она была так благочестива, так усердна, так добра к
неимущим, что всякие толки сами собою прекратились. Я помню, когда ее сыну сватали
невесту из Мазовецких, то уже никто не вспоминал об этих наветах, и вдруг - поди ж ты! Да,
если бы то письмо дошло до короля, нашему молодчику бы непоздоровилось. И все-таки:
нарушить тайну исповеди! Хоть я и не сведущ в этих тонкостях, мне кажется, непозволительно
предавать гласности то, что должно было навеки остаться между исповедником и грешником.
- Вот и получается, что одна была не лучше другой, - подхватил князь Яворский. - Та
прелюбодейка, а эта все равно что клятвопреступница или даже хуже.
- Гм, - сказал на это пан Кондрат, с одной стороны, очень довольный тем, что юноша
сам за него вынес столь категоричное суждение, а с другой - несколько озадаченный его
прямодушием, которое в глазах людей сведущих является признаком дурного тона. - Как бы
то ни было, все кончено, и я думаю, что это к лучшему, что обошлось без суда.
- Да, - перебил его Август живо, - это все благодаря панне Соболевской, которая с
самого начала была случайно замешана в этом деле и только недавно обо всем догадалась.
- Гм, панна Соболевская, - молвил задумчиво пан Кондрат, принимаясь зачем-то
гладить бороду. - Я надеюсь, ее здоровье...
- О, с ней все будет хорошо; стрела, на ее счастье, вошла неглубоко.
- А эти рыцари? - понизив голос, спросил пан Кондрат. - Вы можете поручиться, что
они не наделают тут дел?
- Нет; они приехали за своим товарищем и, как только он оправится, увезут его с собой.
Я не намерен им в этом препятствовать.
- Ах, товарищем, гм, да, - подхватил пан Кондрат. Надо сказать, что во время
Грюнвальдской битвы кто-то из крестоносцев так хватил его по голове, что пан Кондрат едва
разума не лишился, и с той поры один вид одежды крестоносцев внушал ему беспокойство.
Впрочем, присутствие Филибера де Ланже кого угодно вывело бы из равновесия.
Во-первых, он приехал без охранной грамоты туда, куда его определенно не звали, во-вторых,
вломился во время грозы со своим отрядом в замок, в чем ему помог не кто иной, как Киприан
из Кельна, переодетый монахом-францисканцем.
Действия эти, взятые вместе и по отдельности, тянули на настоящее объявление войны,
хотя славный анжуец никого не убил, ничего не разграбил и знай себе ругался на чудовищной
смеси немецкого и родного анжуйского диалекта, проклиная какого-то великого комтура,
негодяя из негодяев, какие-то ливонские болота, куда его послал оный негодяй ком-тур, после
чего следовал душераздирающий рассказ о том, как он, Филибер из знаменитого рода де Ланже,
всех перехитрил и, уже на подходе к Риге сообразив, что в его отсутствие что-то затевается,
нарушил приказ и вернулся со своими людьми обратно.
Он готов был перевернуть вверх дном небо и землю, если с его лучшим другом
Боэмундом что-то случилось, и еще раз перевернуть их, если хоть волос упал с головы
какого-то Мишеля, о котором никто, кроме него, в замке отродясь не слыхивал.
Вежливость и элементарные правила приличия были совершенно ему чужды, что следует
хотя бы из того, что, завидев Мадленку и своего приятеля ранеными, он приволок им врача и
исповедника, причем врача (полуодетого, точнее, полураздетого) тащил за загривок левой
рукой, а исповедника, коим, на свою беду, оказался многострадальный ксендз Домбровский,
едва не потерявший сознание от страха, волок в правой.
Ксендзу было велено молиться, и как следует, а врачу Филибер пообещал, что кинет его
со стены, ежели с Мадленкой что-то случится. Похоже, что напутствия гиганта сделали свое
дело, потому что врач извлек из Мадленки стрелу и остановил кровь, так что через три дня она
смогла уже вставать с постели, а еще через день смог ходить и Боэмунд. Пан Кондрат, получив
самые торжественные заверения и Августа, и анжуйца в том, что ни один из них не замышляет
и не замышлял каких-либо военных действий друг против друга, отбыл в Краков, чтобы
развлечь короля Владислава рассказом о князе Доминике, оказавшемся самозванцем.
Воздадим должное его фантазии: в его изложении панна Анджелика вышла весьма
непривлекательной особой непонятного происхождения, зато панна Магдалена Соболевская
оказалась чистейшей прелести чистейшим образцом, в который, ясное дело, без ума влюбились
весьма достойный князь Август Яворский, так называемый князь Доминик, один
громкоголосый парень из Анжу, состоящий в войске крестоносцев, и другой, молчаливый и
синеглазый, из тех же крестоносцев.
Те, кто слышал пана Кондрата, оставались при убеждении, что все заварилось именно
из-за этой самой ненаглядной Магдалены, а некий прелат, воздев перст с искрящимся рубином,
припомнил даже притчу о некой Еве, из-за капризов которой ее законный муж вкупе со всем
остальным человечеством лишился райских кущ. Саму Мадленку, надо полагать, такое
сравнение только позабавило бы, хотя в первые дни после ранения ей было вовсе не до смеха.
Ей было трудно дышать, голова у нее кружилась, перед глазами все плыло, так что, несмотря на
обнадеживающие заверения врача, она думала, что умирает; а когда поняла, что это не так,
стала бояться, что может умереть другой человек, который был ей небезразличен, и тогда сама
жизнь ей станет не нужна. Но Боэмунд быстро поправился; врач поражался крепости его
организма, тогда как Август, хоть и был ранен легче, чем его бывший противник, все еще лежал
в постели. Когда Мадленка снова увидела синеглазого, им стоило большого труда выставить за
дверь Филибера, который бродил вокруг них, как большая назойливая собака.
- Знаешь, - сказала Мадленка, - я до последнего не была уверена, кого ты
покрываешь: ее или меня.
Крестоносец усмехнулся.
- Она никогда не была добра ко мне, - сказал он. - Если есть человек, ради которого я
бы ничего не пожалел... ни моей жизни, ни моей бессмертной души... то ты знаешь, кто это.
Ты будешь со мной?
- До самого конца, - твердо сказала Мадленка, - обещаю тебе.
Через неделю Филибер со своим отрядом покидал замок князей Диковских, захватив с
собой и синеглазого, который вполне окреп и мог держаться в седле. Мадленка, ее двое слуг и
горничная, которых оставил отец, двинулись вслед за ними. Не успели они отъехать, как
Мадленка услышала, что ее кто-то окликает, и увидела мчащегося во весь опор князя Августа.
Мадленка не попрощалась с ним и вообще, хотя он выказывал всяческую заботу о ней в те дни,
последовавшие за ранением, у нее не было ни малейшего желания лишний раз встречаться с
ним. Тем не менее она натянула поводья и сделала сопровождающим знак остановиться.
Ты уже уезжаешь? Я должен проводить тебя.
И он поехал бок о бок с ней. Стояла осень, и деревья, расцвеченные в золотые, алые,
пурпурные тона, радовали глаз. Август говорил о всяких пустяках, о перестройке замка, о том,
что, наверное, скоро снова будет война с рыцарями, и о том, что епископ Флориан строит ему
козни. Август был убежден, что почтенный прелат выступал заодно с убийцами матери
Евлалии, но Мадленка полагала, что тот, как человек здравомыслящий, о многом догадывался,
но попросту закрывал глаза на происходящее. По большому счету ей это было неинтересно, и
только ради Августа она делала вид, что слушает его. Август рассказывал, что теперь, когда он
унаследовал богатство Диковских, к нему посваталось уже четыре знатные невесты, тогда как
раньше их родители его и в упор не видели.
- А ты? - спросил он внезапно.
- Что - я?
Ты бы вышла за меня?
У Мадленки, перехватило дыхание, но только на мгновение. Она тотчас овладела собой и
звонко рассмеялась.
- Я! Да кто я такая, в конце концов?
- И все-таки? - настаивал он. Мадленка тряхнула головой.
- Нет.
Крестоносцы, опередившие их на расстояние нескольких полетов стрелы, затянули
веселую песню, и их голоса доносились до ехавших в молчании Мадленки и ее спутников.
- Это твое окончательное решение? - спросил Август. Сейчас он более всего походил
на обиженного ребенка.
- Да, Август. И не спрашивай, почему.
- Я и не хочу. - Август закусил губу. - И ты уйдешь с ним? С ним? Боже мой! Но что
он может дать тебе, Мадленка? Он наш враг, он рыцарь, он крестоносец, и он... он не проживет
долго. Твоя семья отвернется от тебя. Твои друзья...
- Мне никто не нужен, кроме него.
- Ты губишь себя, - тихо сказал Август.
- Прощай, - отозвалась Мадленка и крепче сжала в руке поводья. - Будь здоров и не
изменяй своей княгине.
Август ничего не ответил. Он пропустил ее маленький отряд вперед, а сам не спеша
двинулся обратно. Несколько раз он обернулся, словно надеялся, что его позовут; но Мадленка
уходила от него все дальше и дальше, и вскоре и она, и ее слуги исчезли за поворотом.
На развилке Мадленка отпустила своих спутников. Она дала им все деньги, какие у нее
были при себе, и велела возвращаться домой. Ее решение никого особенно не удивило. Слуги
поклонились ей и удалились по той дороге, что вела в имение ее отца.
Оставшись одна, Мадленка вздохнула полной грудью. Ей было и радостно, и
страшновато, и немного грустно. Что-то ждет ее впереди? Но в глубине души она не
сомневалась, что поступает правильно.
Крестоносцы на дороге затянули очередную песню. Один голос начал, другие подхватили.
Песня была старая, ее написал Вальтер фон дер Фогельвейде еще два века назад. Мадленка
подняла голову, вслушиваясь в слова.
Там под кленом,
На лужайке,
Где мы с любимым счастье нашли,
В траве зеленой
Красные маки
И белые лилии расцвели.
Там в лесу среди ветвей, -
Тиндарадай! -
Пел так сладко соловей!
Мадленка улыбнулась. Перевернута страница, и начинается новая жизнь. Она сделала все,
что могла. Она отомстила за брата, она разорвала паутину лжи, но теперь настало время
подумать о себе. Кто-то не поймет ее, но ей это безразлично.
Знают все люди,
Что вместе со мной
Лежал на лужайке любимый мой.
Что было и будет,
Никто под луной
Не знает, кроме меня одной
И птички, скромной и серой на вид,
Тиндарадай! -
Но она промолчит!
Мадленка повернула коня и двинулась туда, где вдали алели стены и башни Мальборка.
По-латыни разумеешь? (лат.)
Разумею (лат.)
Мир вам (лат.)
Она не в себе (лат.)
Валерия Вербинина: "Темное солнце"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
