Жанр: Фантастика
Темное солнце
... я вовсе не хотела ничего дурного.
- Я тоже, - сказал "Михал", изобразив кривую улыбку. - Я случайно его ударил о
стену. Я...
Он умолк и осекся. Горностай, целый и невредимый, лежал на кресле и как ни в чем не
бывало вылизывал шерсть на боку. Уловив на себе взгляд Мадленки, он, однако, злобно
тявкнул и отвернулся.
- Вот видишь, - сказала литвинка. - С ним все хорошо. Дай мне теперь взглянуть на
твою рану.
Глава тринадцатая,
в которой Мадленка недоумевает
- И не подумаю перед ней унижаться! - говорил рыжий взъерошенный отрок
Дезидерию часа полтора спустя. - Шляхтич я или нет, в конце концов? А шляхтич никому не
позволит измываться над собой!
Мадленка была сердита, и, надо признать, было от чего. После того, что произошло с
горностаем, панна Анджелика сделалась до того сахарна и медоречива, что Мадленке даже
подумалось, уж не вселился ли бес в ее новую знакомую. Панна Анджелика винила себя в
излишней резкости, кротко просила прощения и обещала, что больше так не будет. Она даже
унизилась до того, что собственноручно стерла кровь с Мадленкиной головы и заботливо
перевязала укушенную руку, почти не причинив раненому боли.
Потом они разговаривали о Кракове, о том, как трудно жить в монастыре, и о
крестоносцах, которых Мадленка видела на дороге. "Михал" терпеливо повторил все, что
давеча рассказывал князю Доминику, не забыв и о вороне, который будто бы выклевал графу
Мейссену глаза; деталь эта казалась Мадленке особенно яркой, и в глубине души она немало
гордилась ею.
Отделавшись наконец от панны Анджелики с ее неуместным любопытством, Мадленка
отправилась было восвояси, но во второй зале, которую она пересекла, ее поймал Дезидерий и
стал пытать ее, о чем у них шла речь. Выслушав сбивчивый отчет о происшедшем, он
посуровел лицом, схватился за голову и объявил, что дела Михала Краковского плохи.
- Э, да что она мне сделает! - пробурчал "Михал", пренебрежительно махнув рукой.
- За серую крысу? - ужаснулся Дезидерий. - Ты что! Ты же не знаешь, как панна
Анджелика ею дорожит - словно невесть каким сокровищем! Это сатанинское животное
никого к себе не подпускает и кусает всех без разбору, но ты - первый, кто сумел его
проучить. Берегись, Михал, здесь к панне Анджелике очень многие благоволят. Никакой из
меня советчик, сам понимаешь, но тебе я говорю, как другу: лучше бы ты не делал этого.
Может, пока не поздно, образумишься и покаешься перед нею? А то ведь со свету сживет,
недаром наши про нее шепчутся - ведьма.
Тут-то Мадленка и высказала все, что думала по этому поводу, и не только.
- Я не холоп какой-нибудь, чтобы во прахе перед ней валяться! - закончила она.
Дезидерий только рукой махнул.
- Ладно, может быть, бог милует, тем более что крысе ничего не сделалось. Смелый ты
парень, Михал, дай бог всякому, как ты, быть.
- Я только одного не пойму, - проворчала Мадленка. - Что в этой литвинке такого, что
сам князь к ней неравнодушен?
- И не говори! - горячо зашептал Дезидерий. - Я и сам дивлюсь порою! И добро бы он
один оказался так слеп, - нет, ведь и князь Август к ней неравнодушен, да и многие другие
тоже ясновельможные паны, я знаю. Самое странное, что ведь и особенного в ней ничего нету,
и рождения она не столь уж высокого, и лицом не вышла, а вот поди ж ты.
- Приворожила она их, не иначе, - вздохнула Мадленка, с тоскою вспоминая зеленые
очи князя Доминика.
- Это-то очень может статься, - подтвердил Дезидерий, переходя на самый
неразличимый шепот, - только, заклинаю тебя, вслух об этом ни-ни, иначе несдобровать тебе.
Состоит при ней одна особа, этакая невеличка, космы седые, из себя вся страшная такая. Тоже
литвинка, и креста на себе не имеет, и в церковь никогда не ходит. Язычница, одним словом. -
Дезидерий умолк и пытливо поглядел на "Михала", но лицо у юноши было такое честное,
открытое, что слуга решился. -Была у меня возлюбленная сердца, именем Изабелла, из
служанок госпожи княгини, так эта ведьма ей нагадала, что после свадьбы со мной она и года
не проживет. Все уже было у нас с Изабеллой сговорено, и вдруг - отказ. Бился я, бился, и
таки вызнал у нее, почему. Была бы моя воля, я бы этой... ведьме литовской шею свернул, -
Дезидерий сжал руку в кулак так, что побелели костяшки пальцев. - Подневольный я человек,
Михал, убоялся господского гнева. А ведь стоило, Михал, стоило.
- Ничего, - сказала Мадленка мягко, коснувшись его плеча, - ты на бога уповай, и он
пошлет тебе утешение. А козни дьявольские сами собой захлебнутся, не могут они долго
длиться, Дезидерий. Ты уж поверь мне, я точно знаю.
Лицо Дезидерия просветлело, он опустил руку.
- Вот видишь, - сказал он уже спокойнее, - мудрый ты человек, сразу видать - из
образованных, и слово у тебя веское, как у нашего епископа. Поговорил с тобой - и на душе
полегчало, право слово. -Дезидерий поглядел куда-то поверх плеча Мадленки, и она,
одернувшись, увидела приближающегося князя Августа. - Ну, с богом, а если понадоблюсь,
ты всегда меня найдешь, если что.
- Хорошо, - сказала Мадленка покорно. - Эй! - крикнул Август. - Ты, как тебя там,
Михал? Это ты чуть не зашиб насмерть любимое животное светлейшей панны Анджелики?
Хотя Мадленка была не из пугливых, по позвоночнику ее прошел озноб. "Вот,
начинается, - подумала она обеспокоенно. - Неужели уже натравила его на меня?"
- Ну ты и молодец! - промолвил Август в восхищении. - А по виду - такой
монастырский разиня! -Он кинулся к Мадленке, растопырив руки. - Дай же я обниму тебя за
то, что ты сделал!
- Я? - испуганно пискнула Мадленка, которую стиснули крепкие княжеские объятия.
- Ну да, ты! - подтвердил счастливый Август. -Ведь я давно мечтал прикончить это
зловредное создание, а ты, выходит, едва не исполнил мою мечту. Молодец! - Он отстранился
от "Михала" и вгляделся в него. - Ты давно ел? Пошли перехватим чего-нибудь, я умираю от
голода.
Вспомнив вторую часть своего замысла - втереться в доверие к князю Августу как к
наиболее вероятному подозреваемому, - Мадленка не сказала ни слова и покорно пошла за
ним.
- А что твой дядя? - осмелилась она спросить, когда они устроились за столом в
небольшом зале, чьи стены были сплошь увешаны дурно вышитыми гобеленами. - Небось
бранил? Жаль, меня там не было.
- Бранил, еще как бранил, - промычал Август, вгрызаясь в холодную баранью ногу,
которую ему принесли. - На чем свет стоит, Михал. И епископ, каналья, туда же. Даже
отлучением от церкви пригрозил. Отлучением - мне! - Август свирепо фыркнул. - Предки
мои пять костелов в Кракове выстроили да еще четыре - на своих землях, во славу божьей
церкви, и меня от нее отлучать? Ха!
Мадленка приняла задумчивый вид.
- Это моя вина, Август, - сказала она смиренно. - Не стоило мне болтать про того
крестоносца. Глупец я, олух монастырский, ничего не соображаю. Ты уж прости меня,
горемычного.
Август великодушно рукой махнул.
- Нечего мне тебе прощать, - заявил он. - Во-первых, люди мои, те, что со мной были,
тоже хвастуны предостаточные, и потом, только что я видел купцов из Смоленска. Они ехали
той же дорогой, что и ты, и тоже наткнулись на мертвых рыцарей. Будь здоров.-Они чокнулись
кубками и выпили: Мадленка -для виду, Август - до дна. Опрокинув кубок, он заметно
помрачнел.
- Ненавижу их, псов поганых, - тяжело сказал он. - И не жалею, что напал на них,
хоть у них и была та грамота от дяди моего. Не жалею и жалеть не буду. - Он стукнул кулаком
по столу. - Никогда!
- Кто же их любит, - ввернула Мадленка, пристально наблюдая за ним.
Август покосился на нее.
- Они отца моего убили, Михал, и троих братьев моих. Земли мои отняли. Вот за это я их
и ненавижу и поклялся, где бы они ни были, истреблять их. До последнего вздоха. И богу моя
клятва угодна, я знаю.
Мадленка была потрясена. Этот человек буквально дышал ненавистью - и все же,
непонятно почему, ей странным образом было жаль его. Но не крестоносцы ее интересовали, а
совсем другое, и поэтому, сделав над собой усилие, она спросила:
- Да уж, рыцари эти... Ты о матери Евлалии слыхал? Думаешь, это они ее?
- Да что тут думать, - пробурчал Август, - коли свидетельница есть. Магдалена эта
Соболевская, из Каменок. Да ты ее видел небось у князя утром. Это она и была.
"Не она", - подумала Мадленка, но головой все же кивнула.
- Князь меня еще спрашивал, не мог ли тот отряд, который я разбил, быть тем самым,
что днем раньше напал на крестную, - безжалостно продолжал Август, не подозревая,
насколько внимательно его слушает рыжий востроглазый отрок - даже дыхание затаил. - Я
ему честно сказал, что вряд ли это они, потому как ехали они из Мальборка через Торн, а
Каменки совсем в другой стороне. Да мне все едино, Михал. Будь они хоть от самого Папы
Римского, я бы все равно их не пощадил.
Он продолжал говорить, но Мадленка не слушала его, чувствуя, как тяжесть, давившая на
ее сердце, мало-помалу рассасывается. Если бы князь Август по каким-то причинам
расправился с матерью Евлалией, он ни за что не стал бы выгораживать крестоносцев, наоборот
- постарался бы убедить всех в их виновности, как это делал тот, кто подослал самозванку.
Значит, князь Август - не убийца. Да, он напал из засады на рыцарский отряд, но тому
были личные причины, - а Мадленка, как и все люди ее эпохи, уважала месть и право на нее
свободнорожденного человека.
- Эй, Михал, о чем задумался? - окликнул собеседника Август, заметив наконец, что
его не слушают.
- О панне Магдалене, - объявил рыжий отрок, потупясь.
- Что, послушник, приглянулась она тебе? А? - развеселился Август. - Да ты не робей,
не так уж велика птица, чтоб этого стыдиться.
"Глупец", - подумала Мадленка оскорбленно.
А вслух сказала:
- Мне бы одним глазочком на нее поглядеть. Разве этого нельзя?
- Можно, наверное, - согласился князь Август, - только она не оправилась еще, сам
видишь. Но я тебя к ней свожу, с ней мать моя сидит и еще другие дамы. Понравилась, значит,
да?
Услышав, что мать Августа пребывает при самозванке, Мадленка ощутила, как
подозрения ее вспыхнули с новой силой. С чего бы это со стороны княгини Гизелы такое
внимание, а? Да и сам князь Август - так ли уж он прост, как кажется?
- Ей еще повезло, - продолжал меж тем Август, беззаботно щурясь куда-то в угол, -
она хоть разум свой в целости сохранила, когда при ней спутников ее убивали. - Мадленка
крепко сжала зубы, но ничего не сказала. - Бог миловал, можно сказать, а то тут, при дворе,
живет одна помешанная - Эдитой Безумной зовется. Ты еще ее увидишь, она иногда выходит
погулять на рассвете, когда никого нет. Очень она солдат боится и вообще всякого, кто в
доспехах ходит. Сам епископ Флориан бился с ней, бился, да не смог бедную в разум привести,
а жаль: такая хорошая была девушка, и красивая, и добрая, и все при ней. А теперь - тень
одна. Все в воле божией, Михал, только в ней одной.
- А что с ней сталось? - спросила Мадленка с жалостью в голосе. - Отчего же она...
помешалась? - последнее слово она произнесла совсем тихо, словно боялась, что оно может
повредить ей самой, сорвавшись с ее губ.
Август нахмурился. Когда он хмурился, две морщинки пролегали на переносице и юноша
казался совсем взрослым.
- Это одна из причин, почему я рад, что убил того крестоносца, - нехотя сказал он. -
Ты слышал о том, что произошло с Белым замком? - Мадленка несмело кивнула; еще бы, ведь
об этом ей рассказал сам Боэмунд фон Мейссен, только тогда она не обра-
тила на его слова никакого внимания. - Они взяли его и никого не пощадили, ни одного
человека. Одной Эдите удалось спрятаться, и ее не нашли, но от того, что ей довелось увидеть
- а на ее глазах резали родных, детей, старых слуг, - разум ее помутился. С тех пор она и
стала такая. Мадленка перекрестилась.
- Сохрани господи.
- Это ты верно сказал, - подтвердил князь Август.
Мадленка подумала, что к сказанному больше нечего добавить, но один вопрос жег ей
губы, и она, не удержавшись, выпалила:
- И все это сотворил тот, с солнцем на знамени? - Он, - устало подтвердил юноша, -
он самый.
Теперь-то он точно в аду, где ему самое место.
Мадленка вовсе не была в этом уверена, однако же задала следующий вопрос:
- А зачем он это сделал? Зачем взял замок и истребил всех его жителей?
- Не знаю, - проворчал Август, поднимаясь с места. - Довольно и того, что этот замок
мешал крестоносцам. Вот они и разрушили его. Много ли нужно бешеной собаке, чтобы
лишний раз взбеситься? Кстати, завтра мы отправляемся на поиски тел. Епископ настоял.
Панна Соболевская поведет нас туда, где убили настоятельницу, а мы с тобой - туда, где
валяются наши рыцари. Скажешь Дезидерию, чтобы он определил тебе хорошего коня. В
седле-то держаться умеешь?
- Я? - обиделась Мадленка. - Да я кого хочешь на лошади обскачу!
- И слава богу. Сразу видно, в своем монастыре ты не только молитвы читал!
Князь Август удалился, а Мадленка осталась сидеть за столом. Неожиданно она схватила
кубок, припала к нему и, допив вино, вытерла рот рукавом.
Так-так. Держись, самозванка! Ну, явишься ты на место, а тел-то там больше нету. Все
под курганом лежат, честь по чести. Мадленка прищелкнула пальцами и рассмеялась. И что ты
будешь делать, дерзкая рожа, похитительница чужого имени? Что? Что?
Не-ет, такое зрелище нельзя пропустить. И тут на чело Мадленки набежал туман.
Синеглазый! Вот уж не везет так не везет. Ведь когда они заявятся туда, никакого рыцаря
с выклеванными глазами там не окажется, потому как Мадленка сама помогла ему убраться
восвояси. Лже-Михал даже поежился.
А! Она скажет, что не все крестоносцы были убиты. Скажем, двум кнехтам удалось
бежать. Потом им стало стыдно, они вернулись и забрали тело своего командира, и не только
тело, но и знамя впридачу. Негоже терять знамя на поле битвы, это всякий знает. Вот так, и
попробуйте уличить во лжи Михала Краковского, что из монастыря святого Евстахия.
Надвигался вечер. Три фигуры в засыпающем замке склонились над потухающими
угольями.
Шипящий старческий голос выводил:
- Живой придет из страны мертвых... Живой уйдет к живому мертвецу - но не
отступится. Вижу опасность, великую опасность... Горе нам, горе! Неуязвим наш враг, не
страшны ему ни вода, ни меч, ни веревка, ни козни человеческие. От всех ушел, к себе на
похороны пришел. Горе нам, горе!
- Он умрет? - прошелестел второй голос. Настойчивый, тихий, западающий в душу.
- Ничего не вижу... Ничего не слышу. А! Вот! Берегись тех, кто тебе ближе всего!
Берегись тех, за кого и душу не жаль положить! Предательство вижу. Двое сплотятся против
нас: живой мертвец и мертвый живой.
- Вздор, - твердо сказал третий голос. И еще раз повторил: - Вздор.
- Будь осторожен... Вот они, вот они! Я вижу их. Они смеются, взгляни... Они смеются
над нами! Я слышу смех победивших богов.
в которой все идет наперекосяк
На следующее утро Дезидерий ни свет ни заря поднял Мадленку, с трудом отыскавшую
себе место для ночлега в какой-то каморке с хламом. В замках того времени размещалось
одновременно столько народу, что места на всех постоянно не хватало, и в некоторых
средневековых рассказах можно прочесть, как люди запросто укладывались спать по
три-четыре человека в одну кровать, не видя в этом ничего зазорного. По вполне понятным
причинам Мадленка, однако же, предпочитала оставаться одна и устроила себе вполне
приличное ложе из груды старого тряпья. Спала она не раздеваясь, а меч на всякий случай
держала поблизости, чтобы он был под рукой.
Ночью, впрочем, ничего особенного не произошло; возможно, что где-то в других местах
покушались на чужую жизнь, разбойничали и злоумышляли, однако здесь Мадленка, похоже,
никого не интересовала, что ее порядком обрадовало. Утром она едва успела перекусить, когда
князь Доминик приказал садиться в седло. Лошадь у Мадленки оказалась вполне сносная -
гнедая, спокойная нравом и уже порядочно отмахавшая на своем веку.
Весь отряд, отправлявшийся на поиски тел матери Евлалии и убитых крестоносцев,
насчитывал около двадцати человек, не считая слуг. Все были вооружены - не потому, что
напрашивались на стычку, а потому, что в описываемое время каждый старался своими силами
обеспечить собственную безопасность.
Возглавляли отряд князь Доминик и его человек по имени Петр из Познани. Это был
суровый, замкнутый мужчина уже не первой молодости с черными волосами, серебрящимися у
висков, и плохо зарубцевавшимся шрамом наискось через всю левую щеку, полученным в
какой-то из многочисленных битв. Среди шляхтичей он слыл одним из самых искусных воинов
и, судя по бытовавшим о нем рассказам, вполне заслужил свою репутацию. Твердая рука и
золотое сердце - так определил его всезнающий Дезидерий; господину своему, князю
Доминику, он был предан безгранично. Говорил Петр резко и отрывисто и, видимо,
принадлежал к тем людям, которые не любят повторять свои слова дважды.
Князь захватил с собой священника, отца Домбровского, довольно робкого человека,
плохо державшегося в седле, а слугам приказал заготовить повозки на тот случай, если тела
придется перевозить в княжеский замок. Лже-Мадленка Соболевская ехала на белой лошади
рядом с князем и уверенно показывала дорогу. Лже-Михал Краковский старался не отставать от
князя Августа, ибо было решено, что сначала займутся поисками матери-настоятельницы, а уже
потом позаботятся о павших рыцарях.
Очевидно, Августу было не по себе от роли, которую его заставили играть, или же вчера
ему досталось от князя больше, чем он согласен был вынести; по крайней мере, весь путь он
держался вызывающе и даже мурлыкал себе под нос легкомысленные песенки.
Впереди показался знакомый крест, обозначающий перекресток; Мадленка привстала в
стременах, и сердце ее учащенно забилось. Неподалеку от креста валялись двое давешних
бродяг, только теперь они были раздеты догола, и солнце бросало свой безжалостный свет на
их бледные и грязные тела. Отряд проехал мимо, не останавливаясь, только ксендз
Домб-ровский перекрестился и пробормотал себе что-то под нос, но что - никто не разобрал.
Один поворот, другой - теперь они ехали совершенно незнакомой дорогой, и Мадленка
терялась в догадках, что бы это могло значить. Время от времени до нее доносился плачущий
голос самозванки:
- И они привязали его к дереву и стали стрелять по нему из своих окаянных луков, а он
все пытался вырваться, но первая стрела попала ему в сердце, и он...
Мадленке хотелось выть в голос. Глумление над памятью брата оказалось выше ее сил.
Она мечтала оглохнуть, чтобы не слышать этот лицемерный голос, и ослепнуть, чтобы не
видеть полных сочувствия взглядов, обращенных на похитительницу ее имени. То она
призывала все кары небесные на захватчицу, то представляла себе, как та умрет, пораженная
неведомой и ужасной болезнью.
Мадленка сделалась сосудом ненависти, и успокаивало ее только одно - то, что
презренная не восторжествует. Мадленка представляла себе замешательство соперницы при
виде кургана, креста и цветов, которых там не должно быть. И тогда она, истинная Магдалена
Мария Соболевская, выйдет вперед и скажет: она - это я. Не верьте ей, она лгала вам, - и в
доказательство представит закопанное платье, она ведь отлично помнит, где его спрятала.
Мадленка устала от неопределенности, она жаждала, чтобы ее подозрения наконец
подтвердились или, наоборот, были опровергнуты. Будь убийцей хоть Август, хоть сам князь
Доминик, в присутствии стольких людей и ксендза он ничего не посмеет ей сделать. Мадленка
отвлеклась от своих мыслей и поглядела вокруг себя. Да, так оно и есть: они въехали в тот
самый лес.
Мадленка так и впилась глазами в лицо Августа. Он или не он? Ни один убийца не любит
возвращаться на место своего преступления. Но на подвижной физиономии Августа застыла
неприкрытая гримаса скуки. Он уже не напевал себе под нос, и Мадленка показалось, что он
чем-то озабочен. Она даже вздрогнула, когда он обратился к ней.
- Слушай, Михал, ты бы не мог оказать мне услугу? Покажешь им место, где я напал на
крестоносцев, а то мне тошно становится от мысли, что я должен снова туда ехать.
- Я плохо знаю здешние дороги, - отвечала Мадленка, косясь на него исподлобья.
Август безнадежно махнул рукой.
- Ладно. Считай, что я ни о чем тебя не просил.
Мадленка не выдержала.
- Да чего ты боишься? Все честные люди гордятся тобой, да, гордятся! Разве тот рыцарь
не заслуживал смерти за то, что он сотворил? Поверь мне, ты совершил благое дело, что бы там
ни говорили епископ и остальные.
На современном языке такое поведение именуется провокацией, тогда же оно, наверное,
считалось бы обычной хитростью, чтобы заставить собеседника разговориться. Уловка
подействовала: Август заметно смягчился.
- Я ничего не боюсь, - отозвался он, - и, во всяком случае, не жалею, что бог уготовил
этому мерзавцу пасть от моей руки. Плохо то, что наши верят, будто я сделал это из-за денег, а
мне они не нужны. Я даже предложил отпустить того рыцаря, раз выкуп все равно оказался у
нас. Дядя Доминик, похоже, не против, но епископ колеблется. Дело в том, что этот
крестоносец тоже участвовал в штурме Белого замка, а там погибли родичи епископа, которые
просто были в гостях у хозяев.
Мадленка сочувственно вздохнула, а про себя подумала, как ей повезло, что она встретила
Боэмунда фон Мейссена, когда он был при смерти, а то еще неизвестно, как бы он с ней
обошелся, пребывай он в добром здравии. Но все мысли о Боэмунде вмиг вылетели у нее из
головы, когда она увидела, что они находятся как раз над оврагом.
- Это здесь! - закричала самозванка. - Здесь! Петр из Познани поднял руку, и отряд
остановился. Мадленка боялась дохнуть. Вот и клен, о который она вправляла руку. Август
озирался с беспокойным любопытством.
- Я ничего не вижу, - заявил он. Прошедшие дожди смыли все следы крови. Мадленка
перевела взгляд на молодую женщину.
- Следуйте за мной, - велела она. - Они здесь, на поляне!
Петр из Познани пожал плечами и двинулся за ней в чащу, рукоятью хлыста отводя ветки,
задевавшие его по лицу. Мадленка, которая от возбуждения не могла усидеть в седле,
спешилась, и некоторые последовали ее примеру.
Ты ей веришь? - спросила она Августа. - Лично я не заметил ничего подозрительного.
Август поморщился.
- Для засады это хорошее место, - сказал он. - С этой стороны овраг, с той чаща.
Людям, которые находятся здесь, просто некуда деться.
Мадленка метнула на него быстрый взгляд. Стал бы он так раскрываться, если бы и
впрямь задумал убийство своей крестной матери? Но зачем? Зачем убивать старуху
настоятельницу, никому не причинившую никакого вреда? Эта мысль больше всех мучила
Мадленку.
- Смотрите! - пронзительно закричала она. Впереди, шагах в двадцати от них,
показалась большая, красивая кошка с кисточками на ушах. Это была рысь, и в зубах она
тащила нечто, до странности напоминающее кусок человеческой руки.
Кто-то из слуг закричал, какая-то лошадь взвилась на дыбы. Август схватил самострел, но
рысь ощерилась, бросила свою добычу и одним прыжком скрылась среди деревьев.
- Езус, Мария, - вымолвила Мадленка побелевшими губами.
Вот и рябиновые кусты. Она раздвинула ветви и поспешила на поляну, на которой уже
столпились люди. Мадленка не понимала, отчего у шляхтичей такие скорбные, торжественные
лица. Многие сняли шапки. Князь Доминик спешился и, сложив руки, шептал молитву. Потом
Мадленка увидела куски человеческих тел, валяющиеся на земле, и ей стало так плохо, так
горько, что она зашаталась.
Все трупы были изгрызены зверями и изуродованы почти до неузнаваемости, но
Мадленка знала, что даже если бы зверям и было под силу раскопать тот курган, ни один из них
не стал бы волочить тела обратно на поляну, где они находились до того. Это сделали люди, те
же самые, что убили мать Евлалию и ее спутников, те же, что хотели свалить вину на
крестоносцев, те же, что подослали лже-Мадленку князю Диковскому. Все это было делом рук
людей.
Мадленка отвернулась и увидела лицо князя Августа Яворского. Оно было бледно
мертвенной бледностью. Князь не сводил взгляда с женской головы в седых космах -
единственного, что осталось от матери Евлалии. Потом он всхлипнул, опустился одним
коленом на землю и заплакал.
"Нет, - решила Мадленка, - это не он".
- Я узнаю ее, - тихо молвил князь Доминик. - Это воистину мать-настоятельница
Евлалия. - Он перекрестился. - Упокой господи ее душу. Она приняла мученическую
смерть... Я должен немедленно отписать королю об этом злодеянии. Это неслыханно, это... это
совершенно чудовищно. Но король должен узнать правду.
Ксендз Домбровский, которого трясло от увиденного, прочитал молитву, путаясь в
словах, после чего позвали слуг, чтобы те собрали бренные останки в заготовленные повозки.
Многие из шляхты поспешили удалиться, не в силах выдержать страшного зрелища, - многие,
но не Мадленка. Тело Михала сохранилось лучше прочих, не хватало только руки, и Мадленка
решила, что, наверное, эту руку в зубах тащила рысь, которую они встретили.
Мадленка побежала к опушке, у которой увидела рысь, но руки там больше не было;
наверное, коварное животное после их ухода уволокло добычу к себе. После этого Мадленка
почувствовала себя такой слабой, бесполезной и жалкой, что на глазах у нее выступили слезы
бессилия. Воля, которая противостояла ей, оказалась слишком могущественна, и Мадленка
сомневалась, хватит ли у нее мужества долго сопротивляться козням своих врагов.
Слуги накрыли повозки с кусками тел холстиной, Петр из Познани выделил им
вооруженную охрану и наказал не останавливаться, пока они не доберутся до замка. Ксендз
Домбровский тоже хотел уехать, но ему напомнили о его долге перед павшими крестоносцами
- ведь они тоже как-никак были христианами, - и он скрепя сердце согласился с
необходимостью своего пребывания здесь. Кроме того, при отряде осталась шаткая телега -
одна на всех мертвых рыцарей.
- Едем, - сказал Август Мадленке, проходя мимо нее. - Пора с этим покончить.
Мадленка поспешила за ним. Она смутно подумала, что давеча заготовила какое-то
замысловатое объяснение по поводу исчезнове
...Закладка в соц.сетях
