Жанр: Фантастика
Вампир лестат Хроники вампиров 2.
...ите, в любое время, - говорили нам римские вампиры.
Что же касается парижского Театра вампиров, вызвавшего в нашей среде по всему
миру самый настоящий скандал, что ж, они поверят в реальность его существования только
после того, как увидят его своими глазами. Вампиры, выступающие на сцене, вампиры,
своими трюками и способностью к перевоплощению доводящие до исступления толпы
смертных... это так по-парижски, говорили они. И при этом смеялись.
Все это время я, конечно же, получал самые полные сведения о театре. Еще прежде,
чем мы достигли Санкт-Петербурга, я получил от Роже обширнейший и подробнейший отчет
о "хитростях" новой труппы.
"Они ведут себя как огромные деревянные куклы, - писал Роже. - К их щиколоткам,
запястьям и макушкам со стропил спускаются золотые нити, которые создают впечатление,
что, когда они исполняют свои восхитительные танцы, ими кто-то управляет. На их белых
щеках горят красные пятна румян, а огромные глаза похожи на стеклянные бусины. Трудно
даже поверить, что можно достичь подобного совершенства в изображении неживых
существ.
Еще одной достопримечательностью театра является прекрасный оркестр. Музыканты,
чьи лица неподвижны и раскрашены точно так же, как и лица актеров, изображают
механических кукол. Они похожи на игрушечных музыкантов на шарнирах, которых можно
купить в лавке и которые, стоит только повернуть ключ, начинают играть на своих
крошечных инструментах, бить в миниатюрные барабаны и дуть в такие же трубы, но при
этом звучит настоящая музыка.
Их представления настолько великолепны, что в публике нередко возникают горячие
споры по поводу того, куклы это или все же живые люди. Некоторые утверждают, что все
они сделаны из дерева, а их голоса мы слышим благодаря чревовещанию.
Что же касается самих пьес, то они весьма необычны и могли бы производить довольно
тягостное впечатление, если бы не были созданы столь талантливо и великолепно.
Самой большой популярностью пользуется драма, в которой призрак-вампир
поднимается из могилы прямо через люк в полу сцены. Это существо со спутанной копной
волос и длинными когтями поистине ужасно. И подумать только! Он тут же влюбляется в
огромную деревянную куклу, даже не догадываясь о том, что она неживая. Не в силах
напиться крови из ее деревянного горла, вампир вскоре погибает, и в ту же минуту
оказывается, что сделанная из дерева марионетка на самом деле живая женщина. В финале
она со злобной улыбкой пляшет над телом поверженного демона.
Уверяю вас, когда я смотрю эту пьесу, кровь стынет у меня в жилах. Однако зрители
просто ревут от восторга и бешено аплодируют.
В другой небольшой сценке танцоры-марионетки встают в круг возле девушки и
уговаривают ее позволить опутать себя золотыми нитями, словно она тоже марионетка.
Печальный результат их действий заключается в том, что в конце концов девушку
заставляют танцевать до тех пор, пока жизнь не покинет ее тело. Красноречивыми жестами
она умоляет освободить ее, однако актеры только смеются и прыгают вокруг, пока девушка
окончательно не угасает.
Музыка божественна. Она напоминает о цыганах, играющих на деревенских ярмарках.
Руководит оркестром месье Ленфен. Именно его игра на скрипке чаще всего служит
причиной высоких цен на билеты.
Как ваш адвокат я хочу дать вам совет: потребуйте себе часть прибыли, которую
приносит столь замечательный театр. Очереди на каждое его представление выстраиваются
по всей длине бульвара".
Письма Роже всегда выбивали меня из колеи. Они заставляли трепетать мое сердце, и
часто я думал: а чего же я на самом деле ожидал от труппы? Почему их предприимчивость и
фантазия так меня удивляют? В конце концов, на такого рода вещи способен любой из нас.
К тому времени, когда я обосновался в Венеции, где прожил довольно долго в тщетных
поисках картин, написанных Мариусом, я успел получить весточки и от самой Элени.
Письма ее были написаны с исключительным мастерством, присущим вампирам.
Она писала, что их театр стал самым любимым местом ночных развлечений в Париже.
Со всей Европы стекались к ним в театр "актеры" в надежде быть принятыми в труппу. А
потому труппа выросла теперь до двадцати "актеров", и такое количество было более чем
достаточным даже для столь огромного города, как Париж.
"Мы принимаем в труппу только самых умных и действительно обладающих
выдающимися способностями, - сообщала Элени, - но превыше всего, как вы понимаете, мы
ценим осторожность и тайну. Нам не нужны скандалы".
Что же касается нашего "Дорогого Скрипача", то о нем Элени писала с большой
симпатией, утверждая, что он является их главным вдохновителем, что он пишет поистине
гениальные пьесы, черпая сюжеты для них из прочитанных когда-то книг.
"Но вне работы он бывает иногда просто невыносим. Приходится постоянно следить за
ним, дабы он в огромных количествах не пополнял наши ряды. Он совершенно неразборчив
в своих аппетитах. А иногда говорит незнакомцам такие ужасные вещи, что только здравый
смысл, к счастью, мешает им поверить его рассказам".
Иными словами, Николя пытается создать новых вампиров и не желает соблюдать
осторожность во время охоты.
"Откровенно говоря, его может усмирить только Наш Старший Друг, - речь, конечно
же, шла об Армане, - лишь на него мы главным образом и можем положиться. Он
добивается этого с помощью самых страшных угроз. Однако и они не всегда оказывают
влияние на Скрипача. Он часто говорит о старинных обрядах, ритуальных кострах и
переходе в иную форму существования.
Нельзя сказать, однако, что мы не любим его. Хотя ради вас мы заботились бы о нем в
любом случае. А Наш Старший Друг проявляет к нему поистине исключительное внимание.
И все же, должна вам признаться, в старые времена такие, как он, долго не жили.
Что же касается Нашего Старшего Друга, думаю, вы его сейчас едва ли узнаете. У
подножия вашей башни он построил для себя огромный особняк и живет в нем в окружении
прекрасных картин и книг, больше похожий на ученого джентльмена, которому почти нет
дела до окружающего реального мира.
Каждый вечер тем не менее он подъезжает к театру в своем черном экипаже и смотрит
каждое наше представление, сидя за занавеской в собственной ложе.
После спектакля он неизменно приходит к нам за кулисы, чтобы уладить наши споры,
дать указания, как он делал это всегда, и пригрозить в очередной раз нашему Божественному
Скрипачу. Но сам он никогда не выходит на сцену и не принял участия ни в одном из наших
представлений. Именно он набирает новичков в труппу. Как я уже говорила, претенденты
приезжают отовсюду. Нам нет необходимости их искать. Они сами стучатся в нашу дверь...
Возвращайтесь, - писала она в заключение, - мы покажемся вам намного более
интересными личностями, чем прежде. У нас имеются кое-какие темные чудеса, о которых я
не решаюсь рассказать вам в письме. В истории нам подобных мы поистине произвели
переворот и сияем, словно звезды. И мы не могли выбрать лучшего момента во всей истории
этого великого города, чтобы проявить маленькие чудеса собственной изобретательности.
Но только благодаря вам мы так великолепно сейчас живем. Почему вы покинули нас?
Вернитесь домой!"
Я хранил эти письма так же бережно, как письма своих братьев из Оверни. В своем
воображении я ясно видел актеров-марионеток. Отчетливо слышал плач скрипки Николя.
Представлял себе, как подъезжает к театру в черном экипаже Арман и проходит в свою
ложу. В довольно туманных и необычных выражениях я даже описал все это в своих
посланиях Мариусу, лихорадочно работая в темноте долотом, пока все смертные спали.
Однако мне не было пути обратно в Париж независимо от того, насколько я чувствовал
себя одиноким. Моим возлюбленным и учителем стал для меня окружающий мир. Я был
буквально заворожен соборами и замками, музеями и дворцами, встречавшимися во время
путешествия. Везде, где бы я ни был, я старался вникнуть в самую суть общества смертных.
Я впитывал в себя их сплетни и развлечения, литературу и музыку, архитектуру и живопись.
Перечисление того, что я изучал, что пытался понять и постичь, заняло бы целые тома.
Я был очарован пением цыганских скрипок и мастерством уличных кукольников, звуками
высочайших сопрано в золоченых залах оперных театров и в церковных хорах. Я бывал в
борделях и игорных домах, посещал портовые кабачки, где пили и дрались матросы.
Повсюду я читал местные газеты и торчал в тавернах, заказывая еду, к которой даже не
притрагивался, только лишь затем, чтобы она стояла передо мной для отвода глаз и таким
образом давала мне возможность посидеть рядом со смертными. Я настойчиво вступал с
ними в разговоры и заказывал для них бесчисленное количество вина, вдыхал дым их
сигарет и сигар, позволял этим смертным запахам впитываться в мою одежду и волосы.
А в те часы, когда не бродил по улицам, я странствовал по другому царству - царству
книг, которое все долгие годы моей смертной жизни дома принадлежало исключительно
Габриэль.
Еще до приезда в Италию я в достаточной степени выучил латынь и теперь мог читать
классиков. В старинном венецианском дворце, ставшем местом моего обитания, я собрал
огромную библиотеку и часто ночи напролет просиживал за чтением.
Конечно же, первое, что меня заворожило, это легенда об Осирисе, которая возвращала
меня к истории жизни Армана и загадочным словам, сказанным Мариусом. Я просмотрел все
версии этой легенды, и то, что я прочел, потрясло меня до глубины души.
Легенда повествует о древнем царе Осирисе, человеке, наделенном величайшими
добродетелями, который отвратил египтян от каннибализма и научил их выращивать посевы
и делать вино. Его брат Тифон уничтожил его - и каким же образом?! Он обманом уговорил
Осириса лечь в ящик, сделанный точно по его мерке, а потом наглухо заколотил крышку.
Затем Тифон бросил ящик с Осирисом в реку. Когда верная жена Осириса Исида нашла ящик
с телом мужа, Тифон снова напал на брата и на этот раз расчленил его тело. Впоследствии
были найдены все части тела Осириса, кроме одной.
Так почему же Мариус вспомнил именно об этом мифе? И разве случайно пришла мне
на ум мысль о том, что все вампиры спят в гробах, которые не что иное, как сделанные по их
размерам ящики? В таких гробах спали даже несчастные и нищие обитатели кладбища
Невинных мучеников. Магнус тоже говорил мне, что я должен спать в том саркофаге,
который он мне оставил, или в ином, похожем на тот. Что же касается ненайденной части
тела Осириса, что ж, только одна часть нашего тела не подвергается воздействию Темного
Дара... Мы можем говорить, слышать и видеть, способны ощущать вкус, дышать, двигаться
так же, как смертные, но утрачиваем способность к размножению. Этой возможности лишен
был и Осирис. Вот почему он стал царем подземного мира мертвых.
Был ли он одновременно и божеством вампиров?
Меня потрясло еще одно. Осирис также был у египтян и богом вина, тем, кого позднее
греки называли Дионисом. А Дионис являлся также "темным божеством" театра,
дьявольским божеством, о котором давным-давно рассказывал мне Ники. И теперь наш театр
в Париже полон вампиров. Нет, это уже слишком!
Я едва дождался Габриэль, чтобы поделиться с нею своим открытием.
Однако она отнеслась к нему совершенно равнодушно, сказав, что существуют сотни
подобных древних мифов.
- Осирис был богом плодородия, - заявила она, - хорошим богом в представлении
египтян. Какое отношение все это может иметь к нам? - Она бросила взгляд на лежащие
передо мной книги. - Тебе еще многому придется научиться, сынок. Множество древних
богов были убиты, расчленены и оплаканы их богинями. Прочти мифы об Актеоне и
Адонисе. Древние обожали такого рода истории.
И она ушла. Я остался один в освещенной свечами библиотеке и долго сидел среди
своих книг, опершись локтями о стол.
Я размышлял о приснившейся Арману обители Тех, Кого Следует Оберегать, скрытой
высоко в горах. Было ли все это магией, корнями уходящей во времена древних египтян? Как
могли Дети Тьмы забыть об этом? Вполне возможно, что и венецианский Мастер считал миф
об убийце собственного брата Тифоне не более чем вымыслом.
Взяв в руки долото, я вышел на улицу и на камнях, которые были гораздо древнее нас с
Мариусом, выбил свои вопросы к нему. Мариус стал для меня настолько реальным, что мы с
ним уже беседовали точно так же, как когда-то я вел долгие разговоры с Ники. Мариусу я
поверял свои восторги, возбуждение и нетерпение, смущение и замешательство, вызванные
загадками и чудесами окружающего меня мира.
По мере того как углублялось мое образование и расширялся круг исследований, я
постепенно начал понимать истинное значение понятия вечности. В мире смертных я был
совершенно одинок, и послания к Мариусу не могли избавить меня от ощущения
чудовищности собственной натуры, мучившего меня еще очень давно, в первые ночи,
проведенные мною в Париже. В конце концов, ведь Мариуса не было рядом.
Не было рядом и Габриэль.
Не успело наше путешествие начаться, а предсказания Армана уже частично сбылись.
2
Еще до того как мы покинули Францию, Габриэль пару раз прерывала наше
путешествие и исчезала на несколько ночей. В Вене ее не было дома по две недели, а к тому
моменту, как я обосновался в венецианском доме, у нее вошло в привычку пропадать
месяцами. Во время моей первой поездки в Рим она пропала на полгода. А после того как
она бросила меня в Неаполе, я вернулся в Венецию один, со злости решив предоставить ей
возможность самостоятельно добираться домой. Что, впрочем, она и сделала.
Нужно ли говорить, что ее неудержимо влекли густые леса, высочайшие горы и
необитаемые острова?
Каждый раз она возвращалась в совершенно растерзанном виде: туфли ее
разваливались, одежда была порвана, а волосы свисали безнадежно спутанными локонами.
Она выглядела не менее устрашающе, чем члены старинного парижского общества,
обитавшего на кладбище Невинных мучеников. Она бесцельно бродила в таком ужасном
виде по комнатам дворца, вглядываясь в трещины на штукатурке или в отблески света на
изгибах выдуваемого вручную оконного стекла.
- Зачем бессмертным читать газеты и жить во дворцах? - спрашивала она. - Зачем
носить в карманах золотые монеты? С какой стати они должны писать письма своей давно
покинутой семье?
Быстрым шепотом она восторженно рассказывала о скалах, на которые взбиралась,
снежных лавинах, вместе с которыми кубарем скатывалась вниз, об открытых ею пещерах,
наполненных таинственными письменами и древними ископаемыми.
Позже она вновь исчезала так же тихо, как и появлялась, а я оставался ждать, горько
вздыхая и сердясь, чтобы потом, когда она вновь вернется, осыпать ее упреками и высказать
все свои обиды.
Однажды, во время нашего первого визита в Верону, она удивила и испугала меня на
одной из темных улиц.
- Твой отец все еще жив? - спросила она.
До этого ее не было около двух месяцев. Я очень страдал в ее отсутствие, и вот теперь
она задала мне вопрос, как если бы для нее это действительно имело значение. Однако когда
я ответил ей, что он жив, но очень серьезно болен, она меня даже не услышала. Я постарался
объяснить ей, что во Франции дела действительно обстоят неважно. Никто уже не
сомневается, что вот-вот грянет революция. Но она лишь покачала головой и отмахнулась.
- Не думай о них больше, - сказала она, - забудь.
И снова исчезла.
Но в том-то и дело, что я не хотел о них забывать. Я постоянно требовал, чтобы Роже
сообщал мне сведения о моей семье. По этой причине я писал ему гораздо чаще, чем в театр
Элени. Я получал портреты своих племянников и племянниц, а в ответ посылал во Францию
подарки для них отовсюду, где только бывал. И, как любого смертного француза, меня
пугала сама мысль о грозящей революции.
В конце концов, по мере того как отсутствие Габриэль становилось все более и более
продолжительным, а напряжение между нами после ее возвращения все возрастало, я стал
часто ссориться с ней.
- Время отберет у нас семью, - говорил я. - Время уничтожит ту Францию, которую
мы знали. Так почему же я должен отказываться от всего этого, пока оно еще у меня есть?
Они нужны мне! Уверяю тебя, они для меня означают жизнь!
Но это была только половина горькой правды. Так же, как остальных, я потерял и
Габриэль. Она должна была догадаться, о чем я говорю, должна была услышать в моих
словах упрек прежде всего самой себе.
Мои высказывания вызвали в ее душе печаль и нежность по отношению ко мне. Она
позволяла мне переодеть ее в чистое платье, причесать ее волосы, а после мы вместе
отправлялись на охоту и подолгу беседовали. Иногда она даже соглашалась пойти со мной в
казино или в оперу. В общем, на какое-то время она вновь становилась настоящей
прекрасной леди.
Такие моменты продолжали связывать нас друг с другом. Они поддерживали нашу
веру в то, что мы по-прежнему остаемся маленьким обществом, парой любовников,
правящих миром смертных.
Сидя у очага на какой-нибудь загородной вилле или на козлах экипажа, уносящего нас
в темноту, в то время как я умело правил лошадьми, гуляя рядышком по ночному лесу, мы
обсуждали интересующие нас проблемы и обменивались впечатлениями.
Мы даже вместе обследовали дома, населенные призраками, - это был новый способ
времяпрепровождения, который возбуждающе действовал на нас обоих. Иногда, услышав о
появлении где-либо нового призрака, Габриэль специально прерывала свои похождения,
чтобы уговорить меня отправиться туда и посмотреть.
Конечно же, в большинстве случаев мы никого не обнаруживали в тех пустых домах, о
которых говорили, будто они служат пристанищем привидений. А те несчастные, кого
считали одержимыми дьяволом, чаще всего оказывались обыкновенными безумцами.
Но бывали случаи, когда мы видели пролетающее видение или становились
свидетелями весьма странных событий и явлений: беспричинно падали или висели в воздухе
предметы, ревели и рычали одержимые дьяволом дети, холодные порывы ветра тушили
свечи в запертых комнатах.
Но толком что-либо узнать нам не удавалось. Мы видели не больше того, что уже
давно было описано сотнями ученых.
В конце концов для нас это стало просто игрой. И сейчас, оглядываясь назад, я думаю,
что мы бродили по этим домам только потому, что это позволяло нам быть вместе, дарило
множество радостных минут, которых в противном случае мы были бы лишены.
Однако частые исчезновения Габриэль были не единственной причиной разрушения
нашей привязанности друг к другу. Наши отношения портились еще из-за того, как она вела
себя в те часы, когда мы были вместе, из-за тех безумных идей, которые она высказывала.
Она сохранила привычку прямо и откровенно высказывать все, что было у нее на уме, и
даже немного больше.
Однажды ночью она появилась после месячного отсутствия в нашем доме во
Флоренции на виа Гибеллина и заговорила буквально с порога:
- Знаешь, ночным существам пора уже иметь своего вождя. Причем не полного
предрассудков блюстителя древних ритуалов, а великого царя Темных Сил, способного
объединить нас на новых началах и принципах.
- На каких началах и принципах? - спросил я, но она, словно не слыша моего вопроса,
продолжала:
- Понимаешь, речь идет не просто о тайном и отвратительном по своей сути убийстве
смертных, но о чем-то грандиозном - вроде, например, Вавилонской башни, которая была
поистине величайшим творением до того момента, когда была разрушена гневом Божьим. Я
говорю о великом властителе, обитающем в сатанинском дворце и посылающем своих
подданных во все концы мира, с тем чтобы они наставляли брата идти против брата,
побуждали матерей убивать собственных детей, чтобы предавали огню величайшие и
совершенные творения человечества, опустошали землю, обрекая на голодную смерть всех -
и злодеев и невинных. Страдания и хаос должны царить повсюду, следует уничтожать силы
добра и тем самым повергать в отчаяние смертных. Вот тогда можно действительно
гордиться тем, что ты есть зло. Именно в этом и состоит предназначение дьявола и его
подданных. Ты же сам говорил мне, что мы с тобой не более чем экзотические персонажи в
Саду Зла. А мир людей ничуть не отличается от того, о котором я много лет назад, живя в
Оверни, читала в книгах.
Мне очень не нравился этот разговор, и тем не менее я был рад, что она сейчас рядом,
что у меня есть возможность поговорить с кем-нибудь, кроме несчастного смертного, что я
не остаюсь наедине с письмами из дома.
- А как же тогда быть с твоими эстетическими потребностями? - спросил я. - Ведь ты
же сама говорила Арману, что хочешь знать, почему существует красота и почему она до сих
пор так сильно на нас воздействует.
Она пожала плечами:
- Когда рухнет человеческий мир, красота станет властвовать над всем. Там, где
когда-то были улицы, вновь вырастут деревья, цветы покроют прекрасным ковром луга,
которые возникнут на месте теперешних болот и грязных лачуг. В том и будет состоять цель
властителя-сатаны: увидеть, как дикие травы и густые леса скроют последние следы
больших городов, как во всем мире не останется больше ничего.
- Но почему ты называешь сие делом сатаны? Почему бы просто не назвать это
хаосом?
- Потому что именно так назвали бы это люди. Сатана придуман ими, не так ли?
Сатанинским они называют поведение всех, кто преступает придуманные ими законы и
нарушает привычный для них уклад жизни.
- Я не понимаю тебя.
- Что ж, пошевели своими сверхъестественными мозгами, голубоглазенький мой, -
ответила она, - мой золотоволосый сынок, мой прекрасный убийца Волков. Вполне
возможно, что, как сказал Арман, весь мир создан Богом.
- Это открытие ты и сделала в лесу? Об этом тебе рассказали листья деревьев?
Она расхохоталась мне в лицо.
- Конечно, Бог не обязательно существо антропоморфное, - сказала она. - Или, как мы
в своем беспредельном эгоизме сентиментально называем это, "благопристойная личность".
Но все же, вполне возможно, Бог существует. А сатана - изобретение человека, имя,
придуманное им для той силы, которая пытается сокрушить цивилизованный ход вещей.
Первый, кто придумал законы, будь то Моисей или египетский царь Осирис, этот создатель
законодательства одновременно создал и сатану. И этот сатана - любой, кто побуждает тебя
нарушить законы. А потому мы - истинные дети сатаны, ибо не признаем законов,
защищающих интересы человечества. Так почему бы нам действительно все не разрушить?
Почему не разжечь пламя зла, которое поглотит цивилизацию на земле?
Я был слишком потрясен, чтобы ответить.
- Не беспокойся, - рассмеялась она, - я не стану этого делать. Но мне хотелось бы
знать, что может произойти через несколько десятилетий. Возможно, найдется тот, кто
захочет совершить что-либо подобное.
- Надеюсь, что нет. И позволь сказать тебе вот что: если один из нас отважится на
такое, начнется война.
- Почему? Его все поддержат.
- Я - нет! Я буду бороться против него.
- Лестат, ты бываешь смешон.
- Все это сущая ерунда.
- Ерунда? - Она отвернулась от окна и вновь посмотрела на меня. Кровь бросилась ей в
лицо. - Уничтожение всех городов мира? Я еще могу понять, что ты называл ерундой Театр
вампиров, но сейчас ты противоречишь сам себе.
- А тебе разве не кажется ерундой уничтожать что-либо только ради самого
уничтожения?
- Ты просто невозможен, - фыркнула она - Когда-нибудь в далеком будущем такой
вождь вполне может появиться. Он вновь повергнет человека в наготу и страх, из которых
тот вышел, и нам не составит никакого труда добывать себе пропитание, как, впрочем, это
было всегда. Тогда весь мир превратится в сплошной Сад Зла, как ты его называешь.
- Я надеюсь, кто-нибудь попытается это сделать. И тогда я восстану против него,
сделаю все, чтобы одержать над ним победу. Если мне удастся спасти мир от этого зла, то,
возможно, я сам смогу обрести спасение и вновь стать добродетельным в собственных
глазах.
Вне себя от гнева я встал и вышел во двор.
Она следовала за мной по пятам.
- Ты высказал сейчас очень важный аргумент в пользу существования зла, издавна
принятый в христианском мире, - говорила она. - Оно затем и существует, чтобы мы могли
бороться против него и тем самым совершать добрые поступки.
- Как это мрачно и ужасно звучит, - ответил я.
- Чего я никак не могу понять в тебе, - продолжила Габриэль, - так это твоей
непоколебимой приверженности собственным устаревшим понятиям о добродетели. Ты изо
всех сил цепляешься за них, и в то же время ты так великолепен в своей новой ипостаси.
Когда ты охотишься, ты подобен темному ангелу. Ты убиваешь без всякой жалости. Ночи
напролет пируешь над телами своих жертв, если пожелаешь.
- Что ты хочешь этим сказать? - Я холодно посмотрел на Габриэль. - Что я не умею
делать плохо то, что на самом деле плохо?
Она рассмеялась.
- В молодости я был прекрасным стрелком, - промолвил я, - и был неплохим актером,
когда играл на сцене. А теперь я стал хорошим вампиром. В том смысле, который мы
вкладываем в слово "хороший".
Она ушла, а я лежал на каменных плитах двора и смотрел на далекие звезды, думая о
тех картинах и скульптурах, которые успел увидеть в одной только Флоренции. Я сознавал,
что мне не нравятся те места, где растут лишь деревья, и что нет для меня музыки
прекраснее, чем звучание человеческих голосов. Но какое значение, в конце концов, имеет
то, что я думаю и чувствую?
Однако она не всегда наносила мне столь сокрушительные удары своей более чем
странной философией. Иногда она возвращалась, чтобы рассказать мне о том, что полезного
ей удалось узнать. Она была гораздо смелее и предприимчивее меня. Она многому меня
научила.
Еще перед нашим отъездом из Франции она заявила, что мы вполне могли бы спать
прямо в земле. Гробы и могилы не имеют никакого значения. Часто перед закатом она
появлялась прямо из-под земли, даже не успев как следует проснуться.
Те смертные, кому выпадает несчастье обнаружить нас при дневном свете, говорила
она, обречены, если только они немедленно не подвергнут нас воздействию солнечных
лучей. Однажды она спала в глубоком подвале одного из заброшенных домов недалеко от
Палермо, а
...Закладка в соц.сетях
