Жанр: Фантастика
Вампир лестат Хроники вампиров 2.
...могает им объединиться и найти покой, он ощущал,
как в душе его бушует мрачное пламя.
В искусстве убивать ему не было равных среди Детей Тьмы. Он научился находить и
приманивать к себе тех, кто действительно хотел умереть. Ему достаточно было
приблизиться к человеческому жилищу и послать мысленный призыв, и жертва тут же
оказывалась перед ним.
Молодые и старые, больные и калеки, негодяи и добропорядочные горожане, красивые
и уроды - жертвами его становились все. Он убивал всех без разбора. При необходимости
мысленно посылал им туманные видения, но никогда не приближался к ним сам и не
заключал их в объятия. Напротив, влекомые необъяснимой, но безудержной силой, они
бросались обнимать его. И только в те минуты, когда он ощущал прикосновение теплой
человеческой плоти, когда приоткрывал губы и чувствовал пульсацию льющейся крови, он
переставал страдать от горя и забывал о своих несчастьях.
В такие лучшие для него моменты ему казалось, что он идет путем чистой
одухотворенности, что он свободен от всех пороков и соблазнов мира, за исключением
чувственного восторга, который испытывает в минуты убийства.
В этом акте духовность соединялась с чувственностью, и, по его мнению, духовность
побеждала. Для него это было нечто вроде Святого причастия, вкушения крови Детей
Христа, служащего постижению сущности самой жизни в те краткие доли секунды, которые
несут в себе смерть. И в эти минуты духовно равными ему были только христианские
святые.
Но ему приходилось видеть, как уходят его величайшие спутники, как уничтожают
себя, лишаются ума. Он был свидетелем неизбежного распада обществ, наблюдал, как
бессмертие разрушает наиболее выдающихся Детей Тьмы. Иногда вдруг попадал во власть
суеверного страха, и ему казалось, что его наказание состоит именно в том, что бессмертие
никогда не разрушит его самого.
Быть может, ему суждено стать одним из древнейших вампиров - Детей Тысячелетий?
Можно ли верить в правдивость существующих и поныне легенд?
Время от времени какой-нибудь странствующий вампир рассказывал о том, что
легендарную Пандору видели в далеком городе под названием Москва или что Миль
по-прежнему обитает на туманных берегах Альбиона. Странники упоминали даже о Мариусе
- о том, что его видели в Египте или в Греции. Правда, ни один из них не мог похвастать
тем, что видел кого-либо из древних своими глазами. На самом деле они ничего толком не
знали. Это были не более чем давно всем известные сказки.
Они не доставляли удовольствия, но и нельзя сказать, чтобы расстраивали преданного
служителя сатаны. Он продолжал ревностно исполнять все законы и обряды Пути Тьмы.
Но в течение долгих веков полного повиновения Арман глубоко в душе хранил две
тайны. Они принадлежали только ему, и никому другому, они были его собственностью
даже в большей степени, чем тот гроб, в котором он скрывался от света дня, и те несколько
амулетов, которые носил на себе.
Первая состояла в том, что, несмотря на вечное мучительное одиночество и долгие
поиски среди братьев и сестер тех, от общения с которыми он получал удовольствие, сам он
никогда не совершал Обряд Тьмы. Такого подарка сатана не видел от него никогда, и он не
хотел становиться творцом Детей Тьмы.
Вторая тайна, которую он никогда не открывал своим подданным ради их же
спокойствия, заключалась во все возрастающей степени его отчаяния, в том, что он давно
уже утратил всякую надежду.
Он давно ничего не жаждал, никого и ничего не любил, ни во что не верил и не
испытывал ни малейшего удовольствия от своего с каждым часом возрастающего и
внушающего всем благоговейный ужас могущества. Он существовал в абсолютной пустоте,
за исключением наступающих каждую ночь его вечной жизни моментов убийства. Эту тайну
он будет хранить до тех пор, пока вампиры будут в нем нуждаться и пока он будет
оставаться предводителем их общества, потому что страх, который испытывает он, способен
привести их в ужас.
И вот теперь со всем этим покончено. Великий круг замкнулся. Он давно чувствовал,
что крут сужается, хотя и не отдавал себе в этом отчета.
Нарядно одетые путешественники принесли ему вести из Рима, причем вести эти были
отнюдь не новы и известны многим, кроме него. Они рассказали, что Сантино покинул своих
подданных. Некоторые говорили, что он лишился рассудка и скрылся где-то в сельской
местности, другие - что он шагнул в костер, третьи утверждали, что его поглотил "мир", что
он был похищен и неизвестно куда увезен смертными в большой черной карете.
- Мы либо идем в огонь, либо становимся легендой, - сказал ему тогда тот, кто принес
эту весть.
Потом до Армана доходили слухи о царящем в Риме хаосе, о множестве претендентов
на главенство в обществе, которые, надев черные капюшоны, вступали в борьбу между
собой. И вдруг все словно куда-то исчезли.
С 1700 года он не получал из Италии ни одного известия. Около полувека Арман не
находил в себе сил и не видел достаточной стойкости духа в тех, кто его окружал, чтобы
устроить настоящий шабаш. И все это время он не переставая думал о старом Мастере, видел
во сне Мариуса, одетого в нарядный костюм из красного бархата, вспоминал полный его
прекрасных картин дворец в Венеции - и ему становилось страшно.
Потом появился новый вампир. Взволнованные подданные примчались в подземелье
под кладбищем Невинных мучеников, чтобы рассказать ему о новом вампире, который носит
подбитый мехом плащ из красного бархата, безбоязненно входит в храмы, убивает тех, на
ком есть распятие, и посещает места света. Красный бархат!... Он понимал, что это всего
лишь совпадение, и тем не менее едва не лишился рассудка. Ему казалось, что это
нанесенное лично ему оскорбление, и мысли об этом вампире причиняли Арману
невыносимую боль.
Потом появилась женщина. Созданная новым вампиром красавица с волосами,
напоминающими львиную гриву, и такая же сильная, как ее сын.
Вот тогда он и вышел из подземного склепа во главе членов общества вампиров, чтобы
уничтожить нас так же, как когда-то, много веков назад, в Венеции существа в черных
капюшонах уничтожили Мастера и разрушили его жизнь.
Но он потерпел поражение. Он надел на себя украшенную кружевами и расшитую
золотом одежду. Его карманы были набиты монетами. Разум наполнился образами и
картинами из тысяч прочитанных книг. Он был до глубины души потрясен тем, что ему
пришлось увидеть в местах света, в огромном городе, который называется Париж, и в ушах
его вновь звучали слова, которые когда-то шептал ему Мастер: "Ты больше никогда не
увидишь иного солнца, кроме этого. Но миллионы ночей станут твоими, и ты узришь свет,
который недоступен никому из смертных. Словно Прометей, ты украдешь его у далеких
звезд - вечный и бесконечный свет, который поможет тебе постичь все тайны мира".
- Я так и не сумел постичь обещанное, - сказал Арман. - Земля словно отказалась от
меня. А вы, Лестат и Габриэль, напоминаете мне те образы, которые лазурью, кармином и
золотом рисовал мой старый Мастер.
Он продолжал неподвижно стоять в проеме двери, обхватив себя руками и глядя прямо
на нас. И я услышал безмолвно обращенный к нам вопрос:
"Что можете вы узнать от меня? Что я могу вам дать? Все мы изгнанники Бога. И
передо мной не простирается Путь Дьявола, и не звучат в моих ушах колокола ада!"
4
Прошел час. Быть может, больше. Все это время Арман продолжал сидеть возле
камина. С лица его давно исчезли следы нашей драки. В своей неподвижности он казался
хрупким, как пустая скорлупа.
Сидящая чуть наискось против него Габриэль тоже не сводила глаз с огня. Она не
проронила ни слова, и ее задумчивое лицо выглядело изможденным и усталым. Я не мог
понять, о чем она думает, и это причиняло мне боль.
А сам я думал о Мариусе. Мариус... Мариус... вампир, рисовавший картины в мире
живых и отражавший в них жизнь этого мира. Триптихи, портреты, фрески на стенах его
дворца...
И никто в этом реальном мире никогда и ни в чем не заподозрил его, на него не
устраивали охоту и его не изгоняли из общества. Но свора демонов в черных капюшонах
пришла, чтобы сжечь его картины. Те, кто, так же как и он, были наделены Темным Даром.
Интересно, называл ли сам он этот дар Темным? Они пришли и заявили, что он не имеет
права жить и творить среди смертных.
Перед моими глазами возникла маленькая сцена театра Рено, и я увидел, как стою и
пою на этой сцене, а потом пение перерастает в оглушительный рев. Николя назвал мое
пение "великолепным". А я ответил ему, что все это ничтожно и не более чем пустяк. И этим
своим ответом словно влепил ему пощечину. В своем воображении я услышал то, что он
тогда не произнес: "Позволь мне получить то, во что я могу верить. Сам ты не сделаешь это
никогда".
Триптихи Мариуса украшают соборы и монастырские часовни, дома богатых людей в
Венеции и Падуе. Вампиры никогда бы не осмелились войти в эти святые места, чтобы
сорвать их со стен. А потому они должны висеть там и поныне. Они существуют где-то, и,
возможно, на них даже стоит его подпись. Изображения выписаны до мельчайших деталей -
это поистине шедевры, созданные вампиром, окружавшим себя смертными учениками и
осмелившимся иметь юного любовника, кровь которого он, быть может, понемногу пил,
прежде чем в одиночестве отправиться на охоту.
Я вспомнил ночь в деревенском кабачке, когда мне вдруг открылась вся
бессмысленность жизни, и беспредельное отчаяние, пронизывавшее весь рассказ Армана о
его жизни, показалось мне бездонным океаном, в котором я мог утонуть. Это было намного
страшнее, чем рухнувшие опоры разума Ники. Три века абсолютной тьмы и безнадежной
пустоты...
Если этот сидящий у камина прелестный ребенок с золотисто-каштановыми волосами
заговорит вновь, из уст его может политься чернильная чернота, способная затопить весь
мир.
Да, именно так и могло бы случиться, если бы не тот, кто сыграл решающую роль в его
судьбе, венецианский художник, еретик, осмелившийся придать великое значение тому, что
он изображал на своих картинах, - а в его намерениях я не сомневался, - которого существа
нам подобные, избранники сатаны, превратили в пылающий живой факел.
Видела ли Габриэль во время рассказа Армана эти картины так же отчетливо, как видел
их я? Стояли ли они перед ее глазами так же, как и перед моими?
Мариус каким-то образом проник в мою душу и отныне останется там навсегда, равно
как и демоны в черных капюшонах, которые превратили великие картины в ничто.
Чувствуя в груди тупую боль, я размышлял над тем, что рассказывали странствующие
вампиры: что Мариус жив и что его видели в Египте и Греции.
Мне очень хотелось спросить у Армана, возможно ли, что это было правдой... Но мне
показалось, что такой вопрос будет бестактным с моей стороны.
- Старая легенда... - прошептал он словно про себя и медленно, не отрывая взгляда от
огня, продолжил: - Легенда, пришедшая из древности задолго до того, как они разрушили
нашу жизнь.
- А если это не так? - отозвался я, в то время как перед моими глазами проходили
видения: я вновь видел множество картин на стенах. - Быть может, Мариус жив.
- Мы можем казаться как чудом, так и ужасом, - тихо промолвил он, - это зависит от
того, как нас хотят воспринимать. И когда о нас узнают впервые - будь тому причиной
темная кровь, наши обещания или наш приход, - становится возможным все. Но на самом
деле это не так. Очень скоро реальный мир сводит чудо на нет, и на другое чудо уже не
остается надежды. Я хочу сказать, ты начинаешь привыкать к новым ограничениям и уже эти
ограничения определяют в дальнейшем все. Вот почему говорят, что Мариус продолжает
жить. Все вампиры продолжают где-то существовать - вот во что тебе хочется верить.
В римском обществе не осталось никого из тех, с кем я проводил ночи в давние
времена. Вполне возможно, что нет больше и самого общества. С тех пор как до нас
доходили хоть какие-то вести оттуда, прошло много лет. Но ведь они по-прежнему где-то
существуют, не так ли? В конце концов, мы не можем умереть. Впрочем, теперь все это уже
не важно, - со вздохом закончил он.
Намного важнее и гораздо ужаснее было нечто другое, что повергло Армана в
глубочайшую бездну отчаяния. И это нечто привело к тому, что, несмотря на жесточайшую
жажду, потерю большого количества крови во время нашей с ним драки, несмотря на то что
все его тело горело в процессе залечивания нанесенных ему ран, он не испытывал никакого
желания выйти наверх и отправиться на охоту. Он предпочитал страдать от жажды и
сжигающего тело жара. Он предпочитал быть в нашем обществе.
Хотя он уже предвидел наш ответ и знал, что не сможет и дальше оставаться с нами.
Нам с Габриэль не нужно было ничего говорить, чтобы он понял это. Нам не было
необходимости даже мысленно возвращаться к решению этого вопроса. Он знал это так же,
как предвидит будущее Господь Бог, потому что сам является его творцом и держит будущее
в своих руках.
Невыносимая, мучительная боль! Я заметил, что лицо Габриэль тоже выражает
глубочайшую печаль.
- Ты знаешь, я всей душой хочу, чтобы ты отправился вместе с нами, - заговорил я,
удивляясь силе собственных чувств. - Но это будет поистине катастрофой для всех нас.
Он никак не отреагировал. Он это знал. Габриэль тоже молчала.
- Я не могу не думать о Мариусе, - признался я.
- Знаю. Но ты почему-то совершенно не думаешь о Тех, Кого Следует Оберегать, и мне
это кажется очень странным.
- Это не более чем еще одна легенда из тысяч ей подобных, - ответил я. - Я думаю о
Мариусе. Я всегда становлюсь рабом своих привязанностей и навязчивых идей. Это ужасно,
что меня так притягивает к себе личность Мариуса, ужасно, что меня так заинтересовал
только он один.
- Неважно. Если тебе хочется, думай о нем: "Я отдаю, но это не означает, что сам я
теряю".
- Если кто-то так откровенно высказывает собственную боль, следует с уважением
отнестись ко всем участникам трагедии. Необходимо постараться понять. Но такие отчаяние
и беспомощность находятся за пределами моего понимания. Вот почему я думаю о Мариусе.
Его я понимаю. А тебя - нет.
- Почему?
Я молчал. Но разве он не заслужил того, чтобы знать правду?
- Я всегда был бунтарем по натуре, - сказал я. - А ты всегда становился рабом
обстоятельств.
- Я был предводителем своего общества!
- Нет, ты был сначала рабом Мариуса, а потом рабом Детей Тьмы. Ты попал под
обаяние одного и долго жил под влиянием других. И сейчас ты страдаешь прежде всего от
отсутствия чьего бы то ни было влияния. Я содрогаюсь при мысли о том, что ты заставил
меня на какое-то время стать совсем не таким, каков я есть на самом деле, чтобы понять все
это.
- Ничего страшного, - ответил он, по-прежнему глядя в огонь. - Ты придаешь всему
слишком большое значение. Своим рассказом я вовсе не пытался что-либо тебе объяснить. И
я не нуждаюсь в том, чтобы ты в мыслях своих или на словах демонстрировал уважение ко
мне, понимание или благодарность. Все мы знаем, что ответ, который ты мне дал, слишком
важен, чтобы придавать значение той форме, в которой он выражен, и нам троим известно,
что решение окончательно. Одного я никак не могу осмыслить: почему? Неужели я
настолько отличаюсь от вас, что меня совершенно невозможно понять? Почему я не могу
поехать вместе с вами? Если вы возьмете меня с собой, я сделаю все, что вы захотите. Я буду
подчиняться вам во всем.
И вновь я вспомнил о Мариусе и его баночках с темперой на яичном желтке.
- Как мог ты поверить хотя бы единому их слову, после того как они сожгли
картины? - спросил я. - Как мог ты отдать себя в их руки?
Я почувствовал его возбуждение и поднимающийся гнев.
Выражение лица Габриэль призывало меня к осторожности, но я не увидел в нем
страха.
- А ты? Во что верил ты, когда стоял на сцене театра и смотрел, как публика с воплями
пытается выбраться из зала? Именно так рассказывали мне мои подданные: вампир,
приводящий в неописуемый ужас зрителей, которые кричат и выбегают на бульвар
Тамплиеров. Ты верил в то, что уже не принадлежишь к породе смертных. Знал, что ты
больше не один из них. И для этого тебе не потребовалось вмешательство банды демонов в
черных капюшонах. Ты знал это и без них. Точно так же не был смертным и Мариус. И я
тоже.
- Ну, это совсем другое дело.
- Нет, не другое. Именно поэтому ты презираешь актеров Театра вампиров, которые в
эти самые минуты разыгрывают свои маленькие драмы, чтобы вытрясти из карманов
прогуливающейся по бульварам публики золотые монеты. Ты не хочешь обманывать и
вводить в заблуждение, как это делал Мариус. И это еще в большей степени отдаляет тебя от
людей. Ты хочешь прикидываться смертным, но необходимость обмана сердит тебя и
заставляет убивать.
- В те минуты на сцене, - возразил ему я, - я выражал свою истинную сущность. Я не
обманывал, а поступал как раз наоборот. Мне хотелось каким-то образом
продемонстрировать чудовищность собственной натуры в надежде, что это поможет мне
вновь вернуться к моим смертным собратьям. Пусть лучше они в страхе убегут, чем не
заметят моего существования, думал я тогда. Пусть лучше знают, что я монстр, чем я вечно
буду скитаться по миру, никому не известный и не признанный теми, на кого готов был
молиться.
- Но из этого ничего хорошего не вышло.
- Не вышло. То, что делал Мариус, гораздо лучше. Он никого не обманывал.
- Конечно же, обманывал. Он одурачил всех!
- Ничего подобного! Он просто нашел способ, позволяющий делать вид, что он живет
как обычный смертный. Способ жить вместе со смертными. Он убивал только злодеев и
рисовал, как делают это смертные. Когда ты рассказывал о нем, ты заставил меня видеть
перед собой ангелов, голубое небо и облака. Он создавал то, что несло в себе доброе начало.
И я вижу в нем только мудрость и полное отсутствие тщеславия. Ему не было нужды
раскрывать свою истинную сущность. Он прожил тысячу лет и все это время больше верил
небесным видениям, которые изображал на своих картинах, чем себе самому.
Арман явно смутился.
- Кого сейчас интересуют дьяволы, рисовавшие ангелов?
- Это всего лишь метафоры, - ответил я. - И на самом деле все это имеет значение!
Если ты хочешь возродиться и вновь увидеть перед собой Путь Дьявола, это имеет значение!
Существует множество способов нашего существования. Если бы я только мог имитировать
жизнь, найти путь...
- То, что ты говоришь, мне непонятно и мало меня интересует. Бог давно от нас
отказался.
Габриэль бросила на него быстрый взгляд.
- Ты веришь в Бога? - спросила она.
- Да, я всегда верил только в Бога. Это сатана, наш господин, не больше чем выдумка.
И выдуманный господин предал меня.
- Тогда ты действительно проклят! - воскликнул я. - Ибо тебе прекрасно известно, что
твое вступление в братство Детей Тьмы было бегством от греха, который на самом деле
грехом не был.
Арман вскипел от гнева.
- Ты отчаянно жаждешь того, что никогда не можешь иметь, - возразил он, и голос его
неожиданно зазвенел. - Ты смог провести Габриэль и Николя через барьеры, отделявшие их
от тебя, но сам никогда не вернешься обратно.
- Почему же ты не в состоянии сделать выводы из собственного рассказа? - спросил
я. - Или ты не в силах простить Мариуса за то, что он не предупредил тебя об их
существовании и позволил тебе попасть в их руки? И теперь не желаешь принять от Мариуса
ничего, даже намека на то, как тебе жить дальше? Я, конечно, не Мариус, но хочу сказать вот
что: с того момента как я ступил на Путь Дьявола, я слышал только лишь об одном вампире
старше меня по возрасту, который мог бы меня чему-то научить. И этот вампир - Мариус,
твой Мастер из Венеции. И сейчас он разговаривает со мной. Он учит меня бессмертию.
- Ты смеешься надо мной!
- Нет, это не насмешка. А твое сердце разрывается при мысли о том, чего у тебя уже не
будет - нового объекта для поклонения, другого источника воздействия и влияния на тебя.
Ответом мне было молчание.
- Мы не можем стать для тебя еще одним Мариусом, - снова заговорил я, - или
мрачным господином Сантино. Мы не художники, наделенные способностью широкого
видения мира, чтобы вести тебя вперед. И не злобные предводители общества, уверенные в
своем праве обрекать на гибель тысячи себе подобных. А именно такая власть, великое
господство и уверенность в своем праве наставлять других нужны тебе сейчас.
Я невольно вскочил на ноги, подошел поближе к камину и посмотрел на Армана сверху
вниз.
Краешком глаза я увидел, что Габриэль едва заметно кивнула мне в знак одобрения и
на секунду прикрыла глаза, словно позволив себе наконец вздохнуть с облегчением.
Арман сидел совершенно неподвижно.
- Ты должен пройти через эту пустоту и отыскать то, что заставит тебя продолжать
жить. Если же ты пойдешь с нами, то мы помешаем тебе сделать это, а ты погубишь нас.
- Но как же мне пережить все это? - Он поднял на меня полные страдания глаза, и
брови его в мучительном раздумье сошлись на переносице. - С чего начать? Вы ходите по
земле словно посланники самого Бога! Но для меня реальный мир, мир, в котором жил
Мариус, недосягаем. Я никогда в нем не жил. Я бьюсь о стекло, не зная, как проникнуть на
другую сторону.
- В этом я не могу тебе помочь.
- Тебе необходимо узнать нынешний век, - вмешалась Габриэль.
Слова ее, сказанные очень спокойным тоном, тем не менее прозвучали как приказание.
Он обернулся в ее сторону.
- Тебе нужно понять, в какое время мы живем, - продолжала она. - С помощью
литературы, музыки, искусства вообще. Ты сам сказал, что вышел из-под земли. Так научись
теперь жить на ней.
Он молчал. В моем сознании вспыхнули вдруг видения: квартира Ники, в которой все
перевернуто вверх дном, кучами сваленная на полу мировая цивилизация.
- А есть ли для этого лучшее место, чем бульвар и театр на нем, которые поистине
являются центром жизни и отражением всего, что происходит на свете? - спросила
Габриэль.
Он хмуро покачал головой, отказываясь от ее предложения. Но она настойчиво
продолжала:
- Ты обладаешь даром предводителя общества, и твои подданные все еще там.
Он издал не то вздох, не то вскрик отчаяния.
- Николя не имеет никакого опыта, - настаивала Габриэль, - он может многое
рассказать им о жизни за пределами театра, но не может по-настоящему управлять. Эта
женщина, Элени, очень умна, но она с удовольствием уступит тебе место.
- Что для меня в их играх? - прошептал он.
- Это способ существования, - ответила Габриэль. - И это все, что для тебя сейчас
важно и нужно тебе.
- Театр вампиров! Я скорее предпочту огонь!
- Подумай хорошенько. Ты не станешь отрицать, что в этом есть своя прелесть и даже
совершенство. Все мы не более чем иллюзорные образы тех, кого называют смертными, а
театр - иллюзорное воспроизведение того, что называют реальной жизнью.
- Это так отвратительно для меня, - ответил он. - Лестат совершенно справедливо
назвал сие пустячной мелочью. Так, кажется?
- Это касалось только Николя, потому что Николя выдумал какую-то поистине
фантастическую философию, - покачала головой она. - А ты не должен ничего изобретать,
ты просто должен жить так, как жил, когда был учеником Мариуса. Живи и познавай этот
век. К тому же Лестат не верит в то, что зло имеет свою цену. А ты веришь. Я знаю, что
веришь.
- Я сам есть зло, - с неким подобием улыбки ответил Арман, и мне показалось, что он
готов расхохотаться. - Так что это не вопрос веры или неверия. Но неужели ты думаешь, что
после трехвекового следования по пути, освященному духовностью, я смогу свернуть на
дорогу сластолюбия и разврата. Мы были святыми проповедниками зла! И я не хочу
становиться обыкновенным злом!
- Так сделай его необыкновенным! - Габриэль уже проявляла явное нетерпение. - Если
ты - зло, то скажи мне, как сластолюбие и разврат могут быть твоими врагами? Разве не
подстерегают на каждом шагу человечество искушения мирские, плотские и сатанинские?
Он покачал головой, словно желая сказать, что его это мало волнует.
- Тебя больше волнует духовность, чем зло? - спросил я, пристально глядя ему в глаза.
- Да, - не задумываясь ответил он.
- Но разве ты не знаешь, что духовным и возвышенным может быть даже цвет вина в
бокале? - продолжал я. - Выражение лица, звуки скрипки... С таким же успехом духовным
может быть и парижский театр. Ведь все в нем создается теми, кто обладает духовностью и
через нее воспринимает видения и образы, которые затем воспроизводит на сцене.
Что-то в нем дрогнуло, но он тут же взял себя в руки.
- Силой своей чувственности ты должен обольщать, соблазнять публику, - вновь
заговорила Габриэль. - Во имя Бога и во имя дьявола пользуйся всеми возможностями театра
так, как сочтешь нужным.
- Разве не были духовными творения твоего Мастера? - спросил я. При мысли о нем и
его картинах по телу моему разлилось тепло. - Мог ли кто-либо, глядя на великие
произведения того времени, сказать, что они лишены духовности?
- Я и сам задавал себе этот вопрос, - отозвался Арман, - множество раз. Чего в них
было больше - духовного или плотского? Становился ли ангел, изображенный на картине,
чем-то материальным, или, напротив, трансформировалась материя?
- Независимо от того, что с тобой сделали впоследствии, ты никогда не сомневался в
величайшей ценности его работ, - сказал я. - Я уверен в этом. Материальное и в самом деле
трансформировалось. Его материальные творения переставали быть просто живописью, они
становились магией, точно так же как во время убийства кровь перестает быть просто
кровью и становится самой жизнью.
Взгляд его затуманился, но я не уловил каких-либо исходящих от него образов. Какой
бы дорогой ни возвращался он в прошлое, он шел по этому пути в полном одиночестве.
- В театре, как и в живописи, - говорила Габриэль, - духовное и плотское существуют
рядом. Все мы по натуре склонные к чувствительности демоны. Вот что следует тебе понять
и что послужит тебе ключом к дальнейшей жизни.
Он на мгновение прикрыл глаза, словно желая скрыть от нас свои чувства.
- Иди к ним и вслушайся в музыку, которую исполняет Ники, - убеждала Габриэль. -
Твори вместе с ними в Театре вампиров.
...Закладка в соц.сетях
