Жанр: Фантастика
Вампир лестат Хроники вампиров 2.
...е знаю, что видела и слышала Габриэль. Не знаю, о чем она тогда думала.
Инстинктивно я избегал встречаться взглядом с Арманом. В эти минуты мне больше
всего хотелось взглянуть ему в глаза, понять, что у него на уме, но я твердо знал, что не
должен этого делать. Перед моим взором вновь возникли скелеты на кладбище Невинных
мучеников, отблески адских костров, которые я видел в Пале-Рояле. И никакой бархат,
никакие кружева восемнадцатого века не в силах были возвратить ему человеческое лицо.
Мне не удалось скрыть свои мысли, и мне было больно оттого, что я не мог ничего
объяснить Габриэль.
Невозможность мысленного общения с нею, разделяющее нас безмолвие были
особенно невыносимыми.
Только с ним я мог беседовать подобным образом, только с ним мог видеть одни и те
же сны. Благоговейный страх заставлял меня цепляться за него, и вопреки собственным
сомнениям и желаниям я был не в силах отпустить его.
- Да, - шептал он, - уезжай из Парижа. Но только возьми меня с собой. Я не знаю, как
мне теперь жить. Со всех сторон меня окружает ужас, повсюду мне видятся только кошмары.
Пожалуйста...
- Нет! - услышал я собственный голос.
- Неужели я для тебя ничего не значу?
Он повернулся к Габриэль. Ее лицо мучительно исказилось. Не знаю, что творилось в
тот момент в ее душе, но я вдруг с болью понял, что он обращается к ней и при этом не
позволяет мне услышать их разговор. Каков будет ее ответ?
- Неужели во всем мире вы никого не уважаете и вам не дорог никто, кроме вас
самих? - Теперь уже он обращался к нам обоим.
- Сегодня ночью я мог тебя уничтожить, - ответил я. - И только уважение удержало
меня от этого шага.
- Нет, - он совсем по-человечески покачал головой, - ты никогда не смог бы убить
меня.
Я улыбнулся. Возможно, он был совершенно прав. И в то же время мы уничтожали его,
но совершенно другим способом.
- Да, - подтвердил он, - это правда. Вы меня убиваете. Помогите мне, - прошептал
он. - Подарите всего лишь несколько коротких лет из той вечности, что ждет впереди вас
обоих. Умоляю вас! Это все, о чем я прошу.
- Нет, - снова ответил я.
Он сидел на скамье всего в футе от меня и смотрел мне прямо в глаза. И вдруг лицо его
стало мрачнеть и быстро меняться, морщась и искажаясь от ярости. Создавалось
впечатление, что он вообще лишен плоти и только усилием воли заставляет себя казаться
столь очаровательным и красивым. А когда воля его слабеет, он тает, словно восковая кукла.
Однако он снова - почти мгновенно - вернул себе прежний вид. "Галлюцинация"
исчезла.
Он встал и попятился от меня, пока не уперся спиной в камин.
Исходящая от него мощная воля была почти осязаемой. Глаза его словно жили сами по
себе, не принадлежа ни ему, ни кому бы то ни было еще на земле. Пылающий за спиной
огонь создавал нечто вроде нимба над его головой.
- Я проклинаю тебя! - прошептал он.
Я почувствовал укол страха.
- Я проклинаю тебя! - снова повторил он, подходя ко мне ближе. - Что ж, люби
смертных и живи так, как тебе хочется, беспечно и бездумно, с любовью ко всему и жаждой
получить все на свете. Но настанет час, когда спасти тебя сможет только любовь тебе
подобного. - Он бросил взгляд на Габриэль. - Я не имею в виду таких, как она, детей.
Эти слова произвели на меня столь сильное впечатление, что я не сумел его скрыть. Я
почти непроизвольно вскочил со скамьи и бросился к Габриэль.
- Я пришел к тебе не с пустыми руками, - сознательно понизив голос, настойчиво
продолжал он. - Я пришел не как нищий, которому нечего предложить взамен. Посмотри на
меня. Неужели ты не нуждаешься в том, что видишь во мне, ведь я тот, у кого достаточно
силы и могущества, чтобы помочь тебе преодолеть все испытания и преграды, которые ждут
впереди?
Он сверкнул глазами в сторону Габриэль и на какое-то мгновение задержал взгляд,
словно устанавливая с ней невидимую связь. И вдруг я заметил, как она вся напряглась и
задрожала.
- Оставь ее! - крикнул я.
- Ты не знаешь, о чем я говорил с ней, - сказал он. - Я не пытаюсь обидеть ее. Но
скажи, что со своей любовью к смертным успел ты сделать?
Я знал, что, если не остановлю его, он совершит нечто ужасное, причинит боль мне или
Габриэль. Ему было известно все, что случилось с Ники. В этом я был уверен. И если я в
самой глубине души хотел покончить с Ники, он непременно узнал и об этом. Зачем я
позволил ему войти сюда? Почему не подумал о том, что он способен на многое?
- Неужели ты не понимаешь, что это не более чем жалкая пародия? - продолжал он все
так же тихо и мягко. - Каждый раз смерть и последующее пробуждение будут опустошать
человеческую душу. И тогда одни будут вечно ненавидеть тебя за то, что ты отнял у них
жизнь, а другие ударятся в крайности, которые ты так презираешь. Кто-то станет
безумствовать и неистовствовать, а кто-то превратится в неподвластное тебе чудовище.
Иные позавидуют твоему превосходству, а иные просто отдалятся, начисто исключат тебя из
своего разума - Он бросил взгляд на Габриэль и едва заметно улыбнулся. - Между тобой и
ними всегда будет существовать непроницаемая завеса. Ты можешь создать целый легион и
все равно будешь обречен на вечное и полное одиночество!
- Я не желаю тебя слушать. Все это не имеет никакого значения.
Я заметил, что Габриэль переменилась в лице. Теперь она смотрела на него с
нескрываемой ненавистью.
Он горько усмехнулся, хотя едва ли можно было назвать это смехом.
- Возлюбленные с человеческими лицами, - насмешливо произнес он. - Разве ты не
понимаешь, что жестоко ошибаешься? Один люто тебя ненавидит, а другая... что ж, другая,
напившись темной крови, стала еще холоднее, чем была. Или я не прав? Но даже у нее, такой
сильной и хладнокровной, бывают моменты, когда она страшится своего бессмертия. А кого
она может винить в том, что произошло с ней?
- Ты просто глупец! - прошептала Габриэль.
- Ты пытался уберечь скрипача. Но тебе и в голову не приходило спасти ее!
- Замолчи! - воскликнул я. - Или я тебя возненавижу! Ты этого добиваешься''
- Но я лишь говорю правду, и ты это знаешь. А что никому из вас никогда не доведется
узнать, так это всю глубину обиды и ненависти, которые каждый из вас испытывает!
Глубину страданий! И глубину любви!
Он замолчал, а я не мог ничего ему ответить. Он делал сейчас именно то, чего я так
боялся. А я не знал, как защитить себя.
- Если сейчас ты уйдешь от меня вместе с ней, тебе придется совершить это снова, -
продолжал он. - Николя тебе не получить никогда, а она уже давно мечтает от тебя
освободиться и ищет способы, как это сделать. В отличие от нее ты никогда не сможешь
жить один.
Я не мог ничего ему ответить, но заметил, как сузились глаза Габриэль и как жестко
сжались ее губы.
- А это значит, что придет время, когда ты станешь искать других смертных, - снова
заговорил Арман, - в надежде на то, что Обряд Тьмы поможет тебе обрести любовь, которой
ты так жаждешь. И из этих новообращенных, непредсказуемых в своих мыслях и поступках
детей ты надеешься построить для себя крепость, чтобы спастись от времени? Что ж,
хорошо, если такая крепость устоит хотя бы в течение полувека. Предупреждаю: защититься
от времени ты сможешь только с помощью таких же сильных и наделенных мудростью
существ, как ты сам.
Крепость для защиты от времени... При всем моем невежестве эти слова произвели на
меня впечатление.
Дремавший в душе страх вновь проснулся и стал еще сильнее.
На какой-то миг он отдалился от меня. На фоне пылающего в камине огня он казался
невероятно красивым: темные пряди сверкающих волос слегка касались гладкого и
совершенно чистого лба, а на губах играла почти счастливая и поистине неземная улыбка.
- Если мы не будем придерживаться древних обычаев, разве сможем мы обрести друг
друга? - спросил он. - Кто еще сумеет разделить твои страдания? Кто еще способен понять,
что творилось в твоей голове в тот вечер, когда ты стоял на сцене своего маленького театра и
нагонял ужас на тех, кого так любил?
- Не смей говорить со мной об этом! - прошептал я, чувствуя, что его слова, голос и
глаза лишают меня воли и неудержимо влекут к себе. Я был близок к экстазу, который
испытывал в ту ночь на сцене. Всеми силами я тянулся к Габриэль, обращался к ней за
помощью.
- Кто еще способен понять, о чем ты думал, когда мои неверные подданные
бесновались под музыку твоего обожаемого скрипача и устроили это ужасное представление
на бульваре? - снова спросил он.
Я молчал.
- Театр вампиров... - Губы его растянулись в печальной улыбке. - Понимает ли она
иронию и жестокость этих слов? Знает ли, что ты чувствовал, когда совсем еще юным стоял
на сцене и слушал восторженные крики публики, которая приветствовала тебя? Когда время
было твоим другом, а не врагом, как сейчас. Что ты испытывал, когда за кулисами, стоило
тебе протянуть руки, и все твои друзья, маленькая семья, тотчас бросались в твои объятия и
прижимались к тебе со всех сторон?..
- Остановись, прошу, замолчи!
- Способен ли кто-либо еще оценить твою душу?
Колдовство! Чародейство! Пользовался ли им кто-либо с большим умением и
искусством? В действительности за безудержным потоком его слов скрывалось нечто совсем
другое. "Приди ко мне, и я стану солнцем, вокруг которого ты будешь вечно вращаться, мои
лучи осветят, откроют те тайны, которые ты не желаешь открывать никому. И тогда я,
обладающий возможностями и властью, о которых ты не имеешь ни малейшего понятия,
завладею тобой и уничтожу тебя!"
- Я уже спрашивал, чего ты от меня хочешь? - обратился я к нему. - Что тебе нужно от
меня на самом деле?
- Мне нужны вы, - ответил он. - Ты и она! Я хочу, чтобы на дорогах судьбы нас стало
трое!
- А не того ли, чтобы мы сдались и подчинились тебе?
Я покачал головой. Лицо Габриэль выражало настороженность и отвращение. Арман
уже не сердился и не кипел от злобы. И все же он вновь произнес:
- Я проклинаю тебя!
Его сказанные обманчиво спокойным тоном слова прозвучали для меня как
торжественная клятва.
- Я предложил тебе свои услуги в тот момент, когда ты оказался сильнее меня, - сказал
он. - Вспомни об этом, когда твои собственные Дети Тьмы нанесут тебе удар в спину, когда
они восстанут против тебя. Вспомни обо мне!
Его слова потрясли меня. Потрясение было гораздо более сильным, чем то, которое я
испытал в минуты ужасного прощания с Николя в театре Рено. Я ни секунды не боялся в
подземном склепе кладбища Невинных мучеников, но испытывал страх здесь, в этой
комнате, с той самой минуты, как мы сюда вошли.
В нем снова закипал гнев, на этот раз слишком сильный, чтобы он мог его скрыть.
Он опустил голову и отвернулся. Прижав руки к груди и став вдруг каким-то очень
маленьким, он стоял лицом к огню и изобретал угрозы одну страшнее другой, придумывая,
как бы причинить мне боль посильнее. Хотя ни одна из угроз так и не сорвалась с его губ, я
слышал их все до единой.
Буквально на долю секунды что-то отвлекло мое внимание. Быть может, мигнуло
пламя свечи, а может, я сам моргнул. Как бы то ни было, но он исчез. Точнее, попытался
исчезнуть. Я успел заметить лишь темную тень, удаляющуюся от камина.
- Нет! - громко крикнул я, устремляясь за кем-то почти невидимым, и в следующую
секунду уже держал его в своих объятиях, а он снова обрел плоть.
Он умел двигаться очень быстро, но я оказался еще проворнее, и вот мы стояли лицом
к лицу возле самой двери склепа. Я снова и снова повторял свое "нет", отказываясь его
отпустить.
- Нет, только не так! Ты не можешь уйти вот так! Мы не должны расстаться с
ненавистью в душе, только не это!
Неожиданно я как будто совершенно лишился воли. Я мог лишь обнимать его и
прижимать к себе так крепко, что он не мог не только вырваться, но даже пошевелиться.
Мне было совершенно все равно, кто он на самом деле и что сделал со мной в тот
проклятый момент, когда бессовестно меня обманул; я уже не помнил о том, что он хотел
подчинить меня своей воле; мне не было никакого дела до того, что я навсегда перестал быть
смертным человеком.
Я хотел только одного: чтобы он остался. Кем бы он ни был, я жаждал жить рядом с
ним и знал, что все сказанное им было правдой. И в то же время так, как хочет он, не может
быть никогда. Он никогда не получит над нами власть. Он не сможет разлучить нас с
Габриэль.
Хотел бы я знать, понимает ли он сам, чего от нас просит? Возможно ли, что он верит
всему, о чем говорит?
Не спрашивая на то его согласия, я молча довел Армана обратно до скамьи возле
камина. Меня вновь охватило ощущение опасности, страшной опасности. Но это не имело
значения. Он должен остаться здесь, с нами.
Габриэль ходила из угла в угол и что-то бормотала себе под нос. Плащ свешивался с ее
плеча, и казалось, что она совершенно забыла о нашем присутствии.
Арман внимательно наблюдал за ней. Наконец она резко обернулась и обратилась к
нему.
- Ты приходишь и говоришь: возьмите меня с собой. Ты говоришь: любите меня.
Намекаешь на то, что тебе известно очень многое, в том числе и древние секреты. Но не
даешь в результате ничего, кроме обмана и лжи.
- Я продемонстрировал вам свои возможности, чтобы вы смогли понять, - тихо
ответил он.
- Нет, ты проделывал свои трюки, чтобы понять самому, - возразила она. - Ты посылал
нам видения и картины, причем по-детски примитивные. Ты только этим и занимался.
Возвышенными иллюзиями соблазнял Лестата во дворце, но только лишь затем, чтобы
напасть на него. А здесь, в башне, когда мы получили передышку в нашей борьбе, что сделал
ты? Попытался поссорить нас с Лестатом, посеять между нами раздор...
- Да, признаю, я действительно соблазнял Лестата иллюзиями, - перебил он
Габриэль, - но все, что я говорил здесь, правда. Ты уже сейчас презираешь своего сына за его
любовь к смертным, за то, что он испытывает потребность постоянно быть рядом с ними, за
привязанность к скрипачу и уступки его желаниям. Ведь ты же знала, что Темный Дар сведет
Николя с ума и в конце концов уничтожит! И ты действительно жаждешь освободиться от
всех до единого Детей Тьмы! От меня тебе не удастся это скрыть.
- Да ты просто глуп! - ответила она. - Ты видишь, но не способен понять то, что
видишь. Сколько лет ты успел прожить в своей смертной жизни? Ты хоть что-нибудь о них
помнишь? Ты не способен оценить всю глубину моей любви к сыну. Я любила его так, как
никого и никогда на свете. В моем одиночестве сын для меня - все! Как же ты не смог
постичь то, что увидел?
- Нет, это ты не способна понять, - вновь возразил ей Арман. - Если бы ты
когда-нибудь испытывала истинную любовь и привязанность к кому-либо, то признала бы,
что твои чувства к сыну ровным счетом ничего не стоят.
- Все это пустые разговоры... - вмешался я.
- Нет, - решительно и без всяких колебаний перебила Габриэль. - Нас с сыном
связывает слишком многое. Я прожила на свете пятьдесят лет и за все это время не встретила
никого, кроме моего сына, кто обладал бы такой же сильной волей, как у меня. А то, что нас
с ним разделяет, мы всегда можем устранить, уничтожить все разногласия. Но как можем мы
принять тебя в семью и сделать одним из нас, если ты используешь наши мелкие несогласия,
чтобы разжечь между нами огонь вражды? И, что еще важнее, кем ты себя вообразил, кто ты
такой, чтобы быть уверенным в том, что мы захотим тебя принять?
- Мои наставления - вот в чем вы сейчас нуждаетесь, - промолвил он. - Ваш путь
только начинается, и у вас недостаточно веры, чтобы крепко стоять на ногах, следуя по
этому пути. Вы не сможете выжить без чьей-либо помощи...
- Миллионы живут без веры и без чужих наставлений. Это ты не в состоянии обойтись
без них, - возразила она.
Я почувствовал исходящие от него боль и страдание. Но она ровным, лишенным
выражения голосом продолжала говорить:
- Я, например, хочу знать, почему на земле существует красота? Почему природа
продолжает создавать все новые и новые ее формы? Какая связь между грозой и теми
чувствами, которые она в нас вызывает? Если Бог не существует, если все эти понятия не
объединены в одну метафорическую систему, почему же тогда они продолжают обладать
властью над нами? Лестат называет все это Садом Зла, но для меня этого недостаточно. И я
должна признаться тебе, что мое маниакальное любопытство, назови его как угодно,
способно отвлечь меня от моих жертв - от смертных. Оно заставляет меня удаляться на
природу, подальше от всего, что создано людьми. И я допускаю, что когда-нибудь оно может
заставить меня покинуть собственного сына, потому что он чересчур привязан ко всему
человеческому.
Она подошла к Арману и, прищурившись, пристально взглянула ему в глаза. В этот
момент ничто не напоминало в ней женщину.
- Это тот светильник, который помогает мне видеть Путь Дьявола, - продолжала она. -
А что освещает этот путь для тебя? Чему ты действительно успел научиться, кроме
поклонения дьяволу и своих предрассудков? Что тебе известно о нас и о том, как мы
появились? Расскажи, и, возможно, это будет действительно чем-то заслуживающим
внимания. А быть может, не будет стоить ничего.
Он буквально лишился дара речи и не в силах был скрыть свое изумление.
Он смотрел на нее с искренним смущением, а потом поднялся со скамьи и отошел в
сторону, явно стараясь избежать встречи с нею лицом к лицу и уставившись перед собой
невидящим взглядом. Он явно был повержен и совершенно пал духом.
Наступила полная тишина. И в этот момент мне вдруг отчаянно захотелось выступить в
его защиту. Габриэль высказывала не приукрашенную правду о тех вещах, которые
интересовали ее. Сколько я ее помню, она поступала так всегда, и всегда в ее манере так
говорить было что-то пренебрежительное, отчасти жестокое.
Она предложила ему поставить себя на ее место и подняться до ее уровня. И он
оказался униженным и загнанным в угол. Его полная беспомощность начинала меня
тревожить. Я видел, что ему не оправиться от ее нападения.
Он повернулся и направился к скамье, как будто собираясь сесть на нее, потом снова
повернулся и пошел к саркофагам, потом к стене... Казалось, их твердые поверхности
отталкивают его, вызывают у него неприязнь, словно его воля натыкается на них в том
невидимом пространстве, в котором он сейчас блуждает.
Он вышел из комнаты и стал подниматься по узкой лестнице, потом развернулся и
двинулся обратно.
Его мысли были наглухо закрыты от нас, а быть может, что еще хуже, он вообще
лишился способности думать.
Перед его глазами мелькали лишь простейшие картины и образы - отражение того, что
он когда-либо видел: обитая железом дверь, свечи, огонь. Перед ним воскресали парижские
улицы, торговцы и мальчишки-газетчики, проносящиеся мимо кабриолеты; он слышал
отдаленные звуки музыки и ужасную какофонию слов и фраз из тех книг, которые ему
пришлось прочитать совсем недавно.
Я больше не мог выносить все это, но Габриэль молча сделала мне знак, чтобы я
оставался на месте.
Что-то возникало в старинном склепе, что-то происходило в самой его атмосфере.
Что-то явно менялось. Таяли свечи, огонь в камине трещал, и алые языки лизали
почерневшие камни на задней стенке. Внизу, в других склепах, забегали крысы.
Арман стоял в проеме одной из арок, и казалось, что он стоит там уже много часов,
хотя на самом деле это было не так. Габриэль застыла в дальнем углу комнаты, лицо ее было
холодным и сосредоточенным, а глаза сияли как никогда и казались маленькими звездами.
Арман собирался говорить с нами, но он не намерен был давать какие-либо
объяснения. Тому, что он готов был нам рассказать, нельзя было даже придумать название.
Мы как будто вскрыли его душу, и теперь образы лились из него потоком крови.
Арман стоял, обхватив себя руками, и походил сейчас на маленького мальчика. И я
понял, что тогда чувствовал. Это было поистине чудовищное единение, невероятная
близость с другим существом, близость, которая заставляет даже восхитительные моменты
убийства казаться далекими, туманными и вполне управляемыми. Он весь раскрылся нам
навстречу и не в силах был больше сдерживать рвущийся наружу поток картин и образов,
заставляющих его древний внутренний голос звучать нежно, просительно, даже
заискивающе.
Может быть, в этом и состояла та опасность, которую я чувствовал все это время,
может быть, это и было источником, причиной моего страха? Но, даже сознавая это, я сдался
и уступил, мне вдруг подумалось, что все великие уроки в своей жизни я усваивал только
благодаря полному отказу от страха. И вновь страх раскалывал мою скорлупу, чтобы в моей
жизни появилось что-то новое.
Никогда, ни в моей смертной, ни в бессмертной жизни, мне не угрожали единение и
близость, подобные этим.
3
ИСТОРИЯ ЖИЗНИ АРМАНА
Комната исчезла. Стены будто растворились. Появились всадники. Черная туча росла
на горизонте. Вопли ужаса. Золотоволосый ребенок в грубой крестьянской одежде все бежит
и бежит вперед. Вокруг него уже целая орда всадников, они хватают его, мальчик
вырывается, отбивается, но его уже перебрасывают поперек седла, и всадник уносится к
самому краю света. Этим ребенком был Арман.
Все происходило в степях южной России, но Арман тогда не знал, что это Россия. Он
знал лишь маму, отца, то, что на свете существуют Бог и дьявол, что есть церковь. Однако
ему не было известно ни имя его родины, ни название родного языка, ни то, что похитившие
его всадники - татары. Не мог он знать и того, что уже никогда больше не придется ему
увидеть тех, кого он любил.
Тьма, корабль плывет по волнующемуся морю, ребенок страдает от непрекращающейся
тошноты, он охвачен отчаянием и ужасом. И вот на горизонте возникает невероятное
скопление величественных зданий Константинополя эпохи заката Византийской империи с
ее фантастическим скоплением народов и крупнейшими рынками рабов. Невероятное
смешение языков, угрозы, высказываемые на международном языке жестов, и вокруг - одни
только враги, которых не умилостивить и от которых не укрыться нигде.
Пройдут годы и годы его жизни после смерти, прежде чем Арман найдет в себе силы
вернуться в то ужасное время и дать окружающим имена, вспомнить о византийских
судебных чиновниках, которые обязательно кастрировали бы его; о непременно сделавших
бы то же самое сыновьях ислама - смотрителях гаремов; о гордых воинах властителей
Египта мамелюках, которые обязательно взяли бы его с собой в Каир, будь он выше и
сильнее; о нарядных и сладкоголосых венецианцах в коротких бархатных камзолах и туго
обтягивающих ноги рейтузах - эти люди произвели на него неизгладимое впечатление. Но
они, христиане, при том что он сам был христианином, лишь с улыбкой переглядывались
между собой, когда рассматривали его, а он безмолвно стоял, не в силах умолять и уже ни на
что не надеясь.
Я видел лежащую перед ним водную гладь Эгейского и Адриатического морей. Его
снова безудержно тошнило, он молил о смерти и в душе дал себе клятву, что не будет жить.
Потом над блестящей поверхностью лагуны поднялись венецианские дворцы,
построенные в марокканском стиле. Его привели в дом с огромным количеством комнат, с
дюжинами и дюжинами потайных ходов и секретных помещений. Солнечный свет с трудом
проникал сюда сквозь зарешеченные окна. Его окружили другие мальчики, говорящие на
певучем и мягком языке, который назывался венецианским диалектом. Потом были угрозы и
уговоры. От него требовали, чтобы, забыв о своих страхах и предрассудках, он совершил то,
что считал грехом. Совершил его вместе со многими и многими незнакомцами,
появлявшимися в этом освещенном факелами царстве мрамора, где в каждой комнате перед
ним возникали все новые картины теплоты и нежности, рано или поздно уступающие место
невыразимому и жестокому желанию. Каждый раз все завершалось одним и тем же
ритуалом.
Наконец однажды вечером, после того как он в течение многих дней отказывался
подчиниться и потому уже едва не умирал от голода и ни с кем не разговаривал, его снова
втолкнули в одну из комнат. Он был грязен и почти ослеп, попав после многих дней
заточения в темноте на яркий свет, а перед ним стоял человек в костюме из красного бархата,
с тонким и почти светящимся лицом. Человек протянул руку и нежно коснулся его
холодными пальцами, а потом Арман словно сквозь сон увидел, как из руки в руку перешли
несколько монет, и у него не было сил даже заплакать. Это была очень большая сумма. Его
продали. Это лицо... оно было таким гладким, что его легко можно было принять за маску.
В последний момент он все же разрыдался. Он плакал и говорил, что будет слушаться,
что не станет больше сопротивляться, умолял сказать, куда его ведут, и вновь клялся, что
станет послушным... Когда его тащили вниз по лестнице к темной, пахнущей водорослями
воде, он снова почувствовал нежное и одновременно твердое прикосновение холодных
пальцев нового господина. И вдруг к его шее прижались мягкие губы, и этот поцелуй, против
которого невозможно было устоять, обещал, что ему никто больше не причинит вреда.
О, сколько любви, бесконечной любви было в этом поцелуе вампира! Она окутывала
Армана и очищала его, в ней была заключена вся вселенная. Его посадили в гондолу, и лодка
огромным зловещим жуком понеслась по узким каналам к другому огромному дому.
Он опьянел от удовольствия, от прикосновения белых с шелковистой кожей рук,
причесывающих его волосы, от голоса, шепчущего ему, что он очень красив, от лица,
которое то искажалось от переполняющих его обладателя эмоций, то прояснялось и почти
светилось, как будто было вылеплено из алебастра и украшено бриллиантами. Иногда оно
походило на пруд, в котором отражается лунный свет. Коснись его кончиком пальца, и
поверхность оживает, но уже через секунду вновь становится спокойной и гладкой.
Он пьянел по утрам от воспоминаний об этих поцелуях, когда в одиночестве бродил по
дому, открывая одну за другой двери, за которыми видел множество книг, географических
карт, скульптур из гранита и мрамора, или когда другие ученики Мастера, обнаружив его в
одной из комнат, спокойно отводили его на рабочее место и терпеливо объясняли, что он
должен делать, показывали, как смешивать краски и добивать
...Закладка в соц.сетях
