Жанр: Фантастика
Вампир лестат Хроники вампиров 2.
...... тихо... - ответил он.
Я ничего не слышал. Вокруг стояла полная тишина, нарушаемая только шумом моря.
Быть может, его привлекло потрескивание фитилей в свечах? Или вой ветра? Даже глаза
статуй не казались столь безжизненными, как глаза Мариуса в тот момент.
- Ты потревожил их, - шепотом сказал мне Мариус.
Я вскочил на ноги.
- И что это значит?
- Не знаю, - пожал плечами он. - Возможно, ничего. Шатер по-прежнему открыт, и
они сидят в своих обычных позах. Кто может сказать, что все это значит?
Я вдруг явственно почувствовал, как сильно в течение многих и многих лет он жаждал
это узнать. Я бы даже сказал - веков, но мне самому трудно пока представить, что такое
века. Год за годом он безуспешно пытался добиться от них хоть какого-нибудь знака. И
теперь недоумевал, каким образом мне удалось заставить ее открыть секрет своего имени.
Акаша... Что-то происходило... Но это были далекие времена Римской империи. Страшные
события. Ужасные. Страдания, невыразимые страдания.
Образы рассеялись. Тишина. Он оказался запертым в комнате, словно святой, которого
низвели с алтаря и оставили в боковом приделе храма.
- Мариус! - шепотом позвал я.
Он очнулся, и лицо его осветила теплая улыбка. Он взглянул на меня едва ли не
восхищенно.
- Я здесь, Лестат, - откликнулся Мариус и успокаивающе сжал мою руку.
Он сел и жестом предложил мне сделать то же самое. Мы вновь удобно устроились в
креслах лицом друг к другу. Даже свет в комнате действовал умиротворяюще.
Успокаивающим было и темное ночное небо за окнами.
К нему вернулась прежняя живость движений, и в глазах заиграли веселые искорки.
- Еще нет и полуночи, - начал он. - На островах все спокойно. Если мне никто не
помешает, я думаю, что успею рассказать тебе всю историю своей жизни.
5
ИСТОРИЯ МАРИУСА
Это произошло в городе Массилия на территории Римской Галлии в тот год, когда мне
исполнилось сорок лет. Я сидел в отвратительной прибрежной таверне и лихорадочно писал
свой труд по истории мира.
На редкость грязная, переполненная людьми таверна была местом постоянных сборищ
матросов и бродяг, а также путешественников вроде меня, которым нравилось общаться с
такого рода людьми и которые по-своему даже любили их, хотя в отличие от меня,
например, они в большинстве своем были очень бедны и не могли прочитать ни строчки из
того, что я писал. Я прибыл в Массилию после долгого и очень полезного для меня
путешествия, во время которого побывал во всех крупных городах Империи. Я посетил
Александрию, Пергам, Афины и везде наблюдал образ жизни и нравы людей, делал заметки.
А теперь я собирался странствовать по городам Римской Галлии.
В ту ночь я чувствовал себя ничуть не менее комфортно, чем в собственной библиотеке
в Риме. Откровенно говоря, в таверне мне нравилось даже больше. Везде, где бы я ни был, я
искал подобные этому местечки, удобно устраивался за столиком у стены, зажигал свечу,
раскладывал перед собой письменные принадлежности, пергамент и писал. Пожалуй, лучше
всего мне работалось именно в вечерние часы, когда в таких заведениях было наиболее
людно и шумно.
Сейчас, оглядываясь назад, я особенно ясно понимаю, что всю свою жизнь провел в
самой гуще событий и страстей. Я привык думать, что мне ничто не может причинить вред.
Я был незаконнорожденным сыном и вырос в богатом доме благородного римлянина.
Меня любили, баловали и позволяли делать все, что мне хотелось. Моим законнорожденным
братьям приходилось думать о женитьбе, о политике и военной службе. К двадцати годам я
стал ученым человеком и летописцем и часто во время пиров становился зачинщиком споров
по тому или иному историческому или военному вопросу.
Отправляясь в путешествие, я не испытывал недостатка в деньгах, и у меня были такие
документы, которые открывали передо мной все двери. Сказать, что жизнь была ко мне
благосклонна, пожалуй, будет чересчур мягко. Я был на редкость счастливым человеком. Но,
что самое главное, жизнь никогда не казалась мне скучной и не нанесла ни одного
серьезного удара.
Меня не покидали ощущение восторга и сознание собственной неуязвимости.
Впоследствии они сыграли в моей судьбе такую же важную роль, как гнев и сила духа в
твоей или отчаяние и жестокость в жизни многих других. Эти чувства вдохновляли меня и
поддерживали мой дух.
Однако продолжу... Если мне и не хватало чего-то в моей полной приключений
жизни, - хотя в те годы я мало думал об этом, - так это любви моей матери, которую я не
знал. Она умерла в момент моего рождения, и мне было известно только, что она была
рабыней из племени воинственных галлов, воевавших против Юлия Цезаря. От нее я
унаследовал светлые волосы и голубые глаза. Кроме того, ее сородичи, судя по всему, были
настоящими гигантами. Уже в ранней юности я был намного выше моего отца и братьев.
Должен признаться, что мои галльские предки меня мало интересовали.
Я путешествовал по Галлии как образованный римлянин, совершенно не думая о том,
что и во мне течет кровь варваров. Мои представления и убеждения ничем не отличались от
обычных для моего времени. Я был уверен, что Цезарь Август - величайший из правителей и
что в благословенный век владычества Рима старые предрассудки и суеверия во всей
Римской империи уступили место закону и разуму. Не было такого места, куда бы не
протянулись из Рима дороги, по которым двигались солдаты, ученые и торговцы.
В тот вечер я работал как сумасшедший, записывая свои наблюдения и описывая
людей, которые заходили в таверну. Это были дети поистине всех рас и народов, говорившие
на более чем дюжине разных языков.
Сам не знаю почему, но мне в голову пришла вдруг довольно странная мысль
относительно жизни вообще, которая из смутного беспокойства переросла в едва ли не
навязчивую идею. Я запомнил, что она появилась в моей голове именно в тот вечер, потому
что, как я считал, сама идея впоследствии оказалась тесно связанной с дальнейшими
событиями. Однако на самом деле то, что эта мысль возникла в последние часы моего
существования в качестве свободного римского гражданина, было не более чем
совпадением.
Сама же идея состояла в существовании кого-то, кто видел и знает абсолютно все. Я не
имел в виду некое сверхъестественное существо, скорее я думал о наличии на Земле вечного
разума и вечного знания. Мысль эта, выраженная определенным практическим образом,
одновременно и волновала и умиротворяла меня. Существует где-то некое сознание,
которому известно все то, что я видел за время своих путешествий, которому известно, как
выглядел город Массилия шестьсот лет назад, когда сюда пришли первые греческие купцы,
что и как происходило в Египте во времена, когда строились пирамиды Хеопса. Кому-то
известно, каким был свет в тот ранний вечер, когда перед греками пала Троя, о чем говорили
между собой в своих маленьких домиках греческие крестьяне за несколько минут до того,
как под натиском спартанцев рухнули защищавшие греков стены.
О том, кто бы это мог быть, я имел весьма смутное представление. Однако сознание
того, что ничто духовное - а знание, безусловно, духовно - для нас не потеряно, действовало
на меня успокаивающе.
Размышляя над этим, я выпил еще немного вина и начал записывать свои мысли. И тут
я понял, что моя идея является скорее не убеждением, а предубеждением. Я просто ощущал
существование вечного разума...
И воплощением его была та самая история, которую я писал. Я старался объединить
исторические факты, которым сам был свидетелем, свои наблюдения, сделанные в самых
разных землях, описания народов, там обитавших, с теми письменными источниками,
которые дошли до нас от греков - трудами Ксенофонта, Геродота и Посейдония, - чтобы
создать единую картину вечного знания, существовавшего в мое время. В сравнении с
истинным знанием мой труд был не более чем его слабым и ограниченным подобием.
Около полуночи я почувствовал, что устал, и впервые за долгое время оторвался от
работы. Выйдя из состояния напряженной сосредоточенности, я поднял голову, огляделся и
заметил, что в таверне что-то изменилось. Стало намного тише. Точнее сказать, таверна была
почти пуста. А напротив меня, спиной к залу, освещенный лишь мерцающим пламенем
свечи, сидел высокий светловолосый человек и молча смотрел на меня. Меня не столько
поразил его вид - хотя там было чему удивиться, - сколько осознание того, что он уже
какое-то время находится рядом и наблюдает за мной, а я его же не заметил.
Как и все галлы, он был настоящим гигантом, ростом даже выше меня. У него было
удлиненное узкое лицо с мощной нижней челюстью и орлиным носом, а глаза под густыми
светлыми бровями светились детской непосредственностью и умом. Я хочу сказать, что он
производил впечатление человека на редкость умного и в то же время чрезвычайно юного и
невинного. Однако он не был молодым. Я был совершенно сбит с толку.
Поразило меня и то, что его густые и жесткие золотистые волосы не были коротко
острижены, как это было принято у римлян, а спускались до самых плеч. Вместо туники и
плаща, которые в то время носили повсюду, на нем была подпоясанная ремнем короткая
кожаная куртка, какие носили варвары до прихода Цезаря.
Этот странный человек с серыми глазами, пронизывавшими меня насквозь, выглядел
так, словно только что вышел из леса. Он восхищал меня своим видом, и я принялся
лихорадочно описывать его внешность и детали одежды в полной уверенности, что он не
сможет прочесть ни слова по-латыни.
Однако его полная неподвижность начинала нервировать меня. Глаза его были
неестественно широко раскрыты, а губы слегка изогнулись, как будто само мое присутствие
возбуждало его. Его гладкая и изящная белая рука, спокойно лежащая на столе, никоим
образом не гармонировала с его внешностью.
Бросив быстрый взгляд на зал, я увидел, что моих рабов в таверне нет. Наверное,
играют в карты в соседней комнате, подумал я, или развлекаются наверху с женщинами. Так
или иначе, они с минуты на минуту должны прийти.
Я через силу улыбнулся молчаливому и странному соседу и вновь обратился к
лежащим передо мной записям. Однако он вдруг заговорил:
- Как вижу, вы очень образованный человек?
Он задал вопрос на латинском языке, на котором говорила вся Империя. Однако акцент
у него был довольно сильный. Он очень тщательно произносил каждое слово, и речь его
была почти музыкальной.
Я ответил, что да, к счастью, я получил хорошее образование, и вновь вернулся к
работе, надеясь, что мой ответ заставит его прекратить разговор. Мне было приятно и
интересно смотреть на него, но вступать с ним в беседу не было никакого желания.
- Вы умеете писать и по-латыни, и по-гречески? - снова задал он вопрос, глядя на мои
завершенные заметки.
Я вежливо объяснил ему, что греческие фразы в моем тексте всего лишь цитаты из
другого источника и что сам я пишу по-латыни. Потом опять уткнулся в работу.
- Однако вы ведь кельт, не так ли? - уточнил он, использовав греческое название
галлов.
- Нет, что вы, я римлянин, - возразил я.
- Но вы выглядите совсем как кельт. Вы похожи на нас, такой же высокий и говорите
совсем как мы.
Его последние слова очень меня удивили. Вот уже много часов я сидел здесь и
потягивал вино. Я никуда не выходил. Тем не менее я объяснил ему, что моя мать была из
племени кельтов и что я ее совершенно не знал. А мой отец - римский сенатор.
- А что это вы пишете на греческом и латинском языках? Что вас так увлекает?
Я не стал отвечать ему грубостью. Этот человек начинал интриговать меня. Однако к
своим сорока годам я уже знал, что, как правило, люди, которых встречаешь в таких вот
тавернах, бывают интересны только в течение первых нескольких минут, а потом общение с
ними начинает смертельно утомлять.
- Ваши рабы говорят, - мрачновато-торжественно произнес он, - что вы пишете
великую историю.
- Вот как? - несколько напряженно сказал я. - А где, кстати, мои рабы, хотел бы я
знать?
Я вновь огляделся, но нигде их не увидел. Тогда я подтвердил, что действительно пишу
историю.
- И вы бывали в Египте... - продолжил он, протягивая по столу руку.
Я не ответил и снова пристально всмотрелся в него. Было в нем нечто такое, что трудно
передать словами, - в том, как он сидел, как жестикулировал только одной рукой. Обычно
так вели себя недалекие люди, которым хотелось показать, что они обладают величайшей
мудростью, в то время как на самом деле в них не было ничего, кроме безмерной
самоуверенности.
- Да, - ответил я наконец с некоторой долей осторожности, - я бывал в Египте.
Он заметно оживился. Глаза его сначала широко раскрылись, потом он прищурился и
сделал едва заметное движение губами, словно говоря сам с собой.
- А вам известны египетские язык и письменность? - слегка сдвинув брови, очень
серьезно спросил он. - Знакомы египетские города?
- Разговорный язык - да, я его знаю. Но если под письменностью вы понимаете
древнее рисуночное письмо, то нет, его я не могу прочесть. И не знаю никого, кто мог бы это
сделать. Я слышал, что пиктографическое письмо не могут прочесть даже старые египетские
монахи. Они не понимают смысла половины текстов, которые им приходится переписывать.
Он странно засмеялся. То ли его развеселили мои слова, то ли ему было известно нечто
такое, чего не знал я. Потом он глубоко вздохнул, отчего ноздри его слегка расширились и
лицо вновь сделалось холодным. Он был поистине замечательным человеком.
- Его могут прочесть боги, - прошептал он.
- Что ж, хотелось бы мне, чтобы они и меня этому научили, - весело ответил я.
- Правда? - От удивления он едва не задохнулся. - Повторите, что вы сейчас сказали!
- Я пошутил, - пожал плечами я. - Я только хотел сказать, что мне хотелось бы
научиться читать египетские письмена. Тогда я смог бы узнать истинную правду о
египтянах, вместо того чтобы читать глупости, написанные о них греческими историками.
Египет - неведомая и никем не понятая страна...
Я вдруг остановился. С какой стати я разговариваю с этим человеком о Египте?
- В Египте до сих пор живут настоящие боги, - совершенно серьезно сообщил он, -
боги, которые существовали там всегда. Приходилось ли вам бывать в самых глубинах
Египта?
То, что он говорил, показалось мне весьма любопытным. Я ответил, что путешествовал
довольно далеко вверх по Нилу и что видел там множество чудес.
- Но что касается настоящих божеств, - продолжал я, - то я едва ли могу поверить в
достоверность рассказов о богах с головами животных...
Он покачал головой, как мне показалось, даже несколько печально.
- Истинные боги не нуждаются в том, чтобы в их честь возводили статуи, - сказал он. -
У них человеческие головы, и они появляются только тогда, когда сами того хотят. Они
существуют так же, как существуют растения, выходящие из-под земли, как существует все
на земле, как камни и луна, в великом молчании ведущая отсчет времени благодаря своим
неизменным циклам.
- Вполне вероятно, - едва слышно произнес я, не желая раздражать его.
Так вот оно что! Он просто фанатик! Мне следовало сразу догадаться, что сочетание
ума и детской наивности свидетельствует о его фанатизме. Мне припомнилось кое-что из
записок о галлах Юлия Цезаря. Он писал о том, что кельты ведут свое происхождение от
Диспатера, бога ночи и тьмы. Неужели сей странный человек верит во все это?
- В Египте есть древние боги, - мягко заговорил он. - Древние боги есть и в этих
землях, но только для тех, кто умеет им поклоняться. Я говорю не о ваших храмах, возле
которых торгуют животными, чтобы осквернять алтари, а мясники потом продают
оставшееся мясо. Я говорю об истинном поклонении, о настоящих жертвах богу,
единственных, к которым он прислушивается и на которые откликается.
- Вы говорите о человеческих жертвоприношениях? - уточнил я.
Цезаръ подробно описывал этот обычай кельтов, и при воспоминании о нем у меня
кровь застывала в жилах. Конечно же, мне приходилось видеть страшную смерть на аренах
Рима, ужасные казни... Однако мне трудно было представить человеческие
жертвоприношения, которые не практиковались у нас уже много веков, а быть может,
вообще никогда.
Я наконец понял, кем может быть этот странный и удивительный человек. Друидом -
членом древней касты кельтских жрецов, тоже описанной Цезарем. Насколько я знал, во
всей Империи не было никого, кто был бы им подобен, и не было им равных по могуществу
и влиянию. Однако считалось, что они исчезли из Римской Галлии навсегда.
Судя по описаниям, друиды всегда носили белые одежды, жили в лесах и срезали
ритуальными серпами ветки омелы. Но этот человек выглядел скорее как земледелец или
воин. Хотя неужели друид стал бы одеваться в белые одежды, чтобы пойти в прибрежную
таверну? К тому же друиды объявлены вне закона и демонстрировать свою принадлежность
к ним опасно.
- Неужели вы все еще поклоняетесь древним богам? - спросил я, подавшись вперед. -
Вам приходилось самому бывать в Нижнем Египте?
Я подумал, что, если это действительно настоящий друид, у меня есть прекрасная
возможность заставить его рассказать мне о кельтах то, чего никто другой знать не мог.
Кроме того, я никак не мог понять, какое отношение к кельтам имеет Египет.
- Нет, - ответил он, - я никогда не был в Египте, хотя именно из Египта пришли к нам
наши боги. Мне не суждено побывать там. Как не дано судьбой научиться понимать древний
язык. Богов вполне устраивает тот язык, на котором я говорю с ними. Они слышат меня.
- А что это за язык?
- Язык кельтов. По-моему, вам это и так должно быть ясно.
- А почему вы столь уверены, что ваши боги слышат вас, когда вы разговариваете с
ними?
- Мои боги отвечают мне, - спокойно промолвил он.
У меня не осталось никаких сомнений в том, что он друид. И мне показалось вдруг, что
от него исходит мерцающий свет. Я представил его в белых одеждах. Наверное, случись в
тот момент в Массилии землетрясение, я бы едва ли его заметил.
- Значит, вы сами их слышали?
- Я устремлял взгляд на моих богов, и они беседовали со мной - иногда вслух, а иногда
мысленно.
- А что они говорят? Что делают такого, что отличает их от наших богов? Помимо,
конечно, обрядов жертвоприношений.
- Они делают то, что всегда было только божественной привилегией, - произнес он, и
голос его при этом звучал благоговейно, словно он исполнял ритуальное песнопение. - Они
разделяют добро и зло. Обращают свою благосклонность на тех, кто их почитает. Приводят
тех, кто искренне им поклоняется, в гармонию со всем миром, с лунными циклами.
Оплодотворяют землю. Все, что есть на земле доброго и хорошего, происходит от них.
Да, сомнений не оставалось - я слышал от него изложение древних религиозных
верований в их самой примитивной форме. Эти первобытные верования до сих пор
оставались очень распространенными среди простого народа Империи.
- Мои боги прислали меня сюда, - продолжал он, - чтобы я разыскал вас.
- Меня?! - воскликнул я совершенно потрясенный.
- Вы очень скоро все поймете, - ответил он. - Как и научитесь с благоговением
относиться и почитать Древний Египет. Боги научат вас.
- А чего ради они станут это делать?
- Все очень просто. Вы должны будете стать одним из них.
Я хотел было ответить, но в ту же секунду почувствовал сильный удар по затылку, по
голове волнами разлилась ужасная боль. Я понял, что теряю сознание - стол накренился,
потолок уплыл высоко вверх... Мне хотелось сказать ему, чтобы он отвел меня в мой дом, к
моим слугам, если ему нужен выкуп...
Однако уже тогда я понимал, что правила и порядки, существующие в моем мире, не
имеют ничего общего с тем, что происходило со мной в тот момент.
Когда я очнулся, уже наступил день. Я лежал в большом фургоне, быстро мчащемся по
немощеной дороге через необъятный лес. Я был связан по рукам и ногам и прикрыт какой-то
накидкой. Сквозь щели в плетеных стенках я мог видеть, что происходит по сторонам. Рядом
с фургоном скакал верхом тот человек, который разговаривал со мной в таверне. Там были
еще какие-то всадники, одетые в штаны и короткие кожаные куртки, подпоясанные ремнями.
На всех были железные нарукавники, и у всех сбоку висели железные мечи. В ярких
проблесках солнца волосы их казались почти белыми. Они окружали повозку и ехали
совершенно молча.
Казалось, сам лес был создан для обитания в нем титанов. Кроны необъятных в обхвате
древних дубов почти смыкались и закрывали свет. Большую часть пути мы ехали в сыром
полумраке, под сенью темно-зеленых листьев.
Не помню, чтобы по пути нам встречались какие-либо города и деревни, помню только
густой, непроходимый лес. Наконец мы въехали в ворота, и по обеим сторонам я увидел
дома под соломенными крышами, между которыми сновали варвары в кожаных одеждах.
Меня привели в один из домов и оставили в темноте. Я был вне себя от ярости и в то же
время чувствовал себя совершенно разбитым и измотанным, затекшие ноги отказывались
меня держать.
Теперь я был уверен, что нахожусь в сохранившемся с древних времен поселении
кельтов. Тех самых варваров, которые за несколько веков до этого разграбили храм в
Дельфах, а чуть позже и сам Рим. Тех самых воинственных кельтов, которые, сидя
совершенно обнаженными на своих конях, бросались в бой с войсками Цезаря, громкими
звуками труб и дикими воплями приводя в ужас дисциплинированных римских воинов.
Иными словами, я оказался вне пределов всего того, на что мог бы надеяться. Помощи было
ждать неоткуда. И, если эти разговоры о моем скором превращении в одного из богов
означают, что я буду принесен в жертву на каком-нибудь залитом кровью алтаре, мне
следует постараться как можно быстрее выбраться отсюда.
Когда тот человек, который меня похитил, появился вновь, на нем были те самые
легендарные белые одежды до земли, а жесткие волосы были аккуратно расчесаны. Он
выглядел очень впечатляюще и торжественно. За ним в полутемную комнату вошли еще
несколько мужчин. Все они - и молодые, и старые - были высокого роста, с блестящими
светло-русыми волосами, на всех были такие же длинные белые одежды.
Они молча окружили меня и долго пристально рассматривали. Потом стали
перешептываться между собой.
- Ты идеально подходишь для того, чтобы стать богом, - обратился ко мне самый
старый из пришедших, и я увидел выражение радостного удовольствия на лице того, кто
привез меня. - Ты именно тот, кого хочет бог, и останешься с нами до великого праздника
Самайна. Когда наступит этот день, мы отведем тебя в священную рощу, где ты напьешься
божественной крови и после этого станешь отцом богов, тем, кому предстоит возродить
древнюю магию, отнятую у нас без всяких объяснений.
- И когда это случится, тело мое умрет? - спросил я, вглядываясь в их худые, с резкими
чертами лица, проницательные глаза, наблюдая мрачную грацию каждого их движения.
Я мог представить себе, какой ужас нагоняли эти безжалостные и отважные воины на
народы Средиземноморья, когда нападали на них. Стоит ли удивляться, что об их
бесстрашии написано так много? Однако передо мной стояли сейчас не воины - это были
жрецы, судьи и учителя. Наставники молодого поколения, хранители законов и поэзии, не
запечатленных ни на одном языке.
- Умрет только смертная часть тебя, - ответил мне тот старец, который разговаривал со
мной с самого начала.
- Как неудачно, - сказал я. - Ведь это практически все, что у меня есть.
- Нет, останется твой внешний облик, и он будет окружен ореолом славы. Ты
убедишься, что будет именно так. А потому ничего не бойся. К тому же не в твоей власти
изменить ход событий. До дня Самайна тебе предстоит отрастить длинные волосы, а кроме
того, выучить наш язык, наши законы и гимны. Мы позаботимся о тебе. Мое имя Миль, и я
сам стану твоим наставником и учителем.
- Но я не желаю становиться богом! - воскликнул я. - И уверен, что боги не захотят
принять в свои ряды того, кто не хочет этого.
- Это будет решать сам древний бог. Но я знаю, что, как только ты напьешься
божественной крови, ты станешь богом. И тогда тебе откроются все истины.
Спастись было невозможно.
Меня охраняли днем и ночью. Мне не позволили даже иметь при себе нож, чтобы я не
смог остричь себе волосы или причинить иной вред. Напившись густого пшеничного пива и
насытившись жареным мясом, которые мне приносили, большую часть времени я проводил,
лежа в одиночестве в полутемной комнате. Меня лишили письменных принадлежностей, и я
очень страдал из-за этого.
Изнывая от скуки, я слушал приходившего обучать и инструктировать меня Миля. Я
позволял ему петь древние гимны, пересказывать старинные предания, объяснять законы и
лишь время от времени поддразнивал его, говоря, что богу не требуются никакие указания и
инструкции.
Он соглашался со мной, но оправдывался тем, что обязан рассказать мне обо всем, что
меня ждет впереди.
- В твоих силах помочь мне выбраться отсюда, ты можешь отправиться вместе со мной
в Рим, - говорил я. - В горах над Неаполитанским заливом у меня есть собственный дом.
Тебе никогда не приходилось видеть столь красивые места. Если ты мне поможешь, я
позволю тебе навсегда поселиться там, взамен попросив лишь о том, чтобы ты повторил для
меня ваши молитвы, гимны и законы, с тем чтобы я мог их записать.
- Зачем ты стараешься подкупить меня? - спрашивал он, однако я видел, что его очень
интересует тот мир, из которого я пришел. Он признался, что за несколько недель до моего
прибытия он осмотрел греческий город Массилию и ему очень по душе пришлись и римское
вино, и изысканная еда, которые ему пришлось попробовать. К тому же на него большое
впечатление произвели стоящие в порту огромные корабли.
- Я вовсе не пытаюсь подкупить тебя, - отвечал, я. - Я не верю в то, во что верите вы, и
я оказался вашим пленником.
Однако от скуки и из любопытства я продолжал слушать его молитвы, а кроме того, я
не знал толком, что мне предстоит впереди, и меня мучил смутный страх.
Я стал ждать его прихода с некоторым нетерпением. Ждать, когда бледное лицо и
призрачная фигура возникнут в пустой комнате и словно озарят ее белым светом, ждать,
когда он снова тихим, размерен
...Закладка в соц.сетях
