Жанр: Фантастика
Вампир лестат Хроники вампиров 2.
...ным голосом начнет нараспев произносить бессмысленные
для меня речи.
Вскоре я понял, что в своих поэтических сказаниях он не излагает мне связные и
продолжительные истории жизни богов, как делается это в греческих и римских мифах.
Имена и характеристики богов мелькали то в одних, то в других строфах. Самые различные
божества принадлежали к единому небесному племени.
Но тот бог, которым предстояло стать мне, имел, судя по всему, величайшую власть
над Милем и его учениками. У этого бога не было имени, хотя его величали самыми
разными титулами, самым распространенным из которых был Тот, Кто Пьет Кровь. Кроме
того, его называли и Белым Богом, и Богом Ночи и Тьмы, и Богом Дуба, и даже
Возлюбленным Матери.
В каждое полнолуние этому богу приносились кровавые жертвы. Но в день Самайна (1
ноября по нашему христианскому календарю - в день, который мы называем теперь Днем
всех святых или Днем поминовения мертвых) этому богу в присутствии всего племени
приносились самые многочисленные жертвы - ради того чтобы он даровал людям богатый
урожай, а также для того чтобы он свершил свой суд и предсказал людям, что ждет их
впереди.
Бог этот служил Великой Матери - той, которая не имела видимой формы, но незримо
присутствовала во всем и была Матерью всего сущего - земли, деревьев, неба над головой,
всех людей и даже Того, Кто Пьет Кровь, который обитал в ее саду.
Чем больше меня интересовало все, что мне рассказывал Миль, тем больше я понимал.
Традиция поклонения Великой Матери была знакома и мне. По всей Империи люди
поклонялись Матери-земле и Матери всего сущего, хотя называли ее самыми разными
именами. Точно так же поклонялись ее возлюбленному и сыну - умирающему и
воскресающему богу, который рос, так же как растет все на земле, лишь затем, чтобы быть
потом срезанным под корень, в то время как Мать оставалась жить вечно. Это был очень
древний и красивый миф, объясняющий смену времен года. Однако традиции поклонения
ему, соблюдаемые повсюду, едва ли можно было назвать красивыми.
Ибо Божественная Мать одновременно была и Смертью - землей, которая поглощает
останки юного возлюбленного, так же как поглощает останки всех нас. И в соответствии с
этим древним поверьем повсюду существовало множество кровавых ритуалов.
В Риме эта богиня носила имя Кибела, и мне приходилось видеть, как ее преданные
жрецы и почитатели в порыве безумия и экстаза подвергали себя оскоплению. А
упоминаемые в этом мифе боги принимали страшную смерть: Аттис в безумии оскопил себя,
Дионис был растерзан, Осирис у древних египтян был расчленен, но потом вновь собран
воедино Великой Матерью Исидой.
И вот теперь мне предстояло стать Великим Богом Всех Плодоносных Сил Земли -
богом вина, посевов и деревьев. Я был уверен в том, что в любом случае мне предстоит
нечто ужасное.
Мне не оставалось ничего, кроме как напиваться и бормотать песнопения и молитвы
вместе с Милем, у которого при взгляде на меня на глаза наворачивались слезы.
- Выпусти меня отсюда, негодяй несчастный, - однажды в порыве крайнего
раздражения воскликнул я. - Почему бы тебе самому, в конце концов, не стать этим богом
деревьев? Почему именно меня решили удостоить этой чести?
- Я уже говорил тебе, что бог поведал мне о своих желаниях. Я не был им избран.
- А если бы ты оказался его избранником, ты сделал бы это?
Я устал слушать сказки о древних варварских обычаях и верованиях, о том, что если
человеку угрожает несчастье или болезнь, то он, чтобы избежать угрозы, должен принести
человеческую жертву богу.
- Мне было бы очень страшно, но я принял бы эту судьбу, - шепотом ответил он. -
Известно ли тебе, в чем состоит весь ужас твоей участи? В том, что твоя душа окажется
навеки заключенной в твоем теле. Она не сможет в момент плотской смерти переселиться в
другое тело и в иное жизненное пространство. Нет, твоя душа навеки останется душой бога.
Ты будешь навсегда лишен возможности умереть и возродиться заново.
Несмотря на мое абсолютное неверие в возможность реинкарнации и раздражение,
вызванное полной убежденностью Миля в неизбежности подобных явлений, его слова
заставили меня успокоиться и замолчать. Я ощутил всю силу его суеверного страха и
охватившей его печали.
Мои волосы стали густыми и длинными. Жаркое лето уже сменила прохладная осень.
Приближался день великого ежегодного праздника Самайна.
Однако у меня по-прежнему возникало множество вопросов.
- Скольких вы уже превратили в богов подобным же образом? Чем я привлек ваше
внимание? Что нашли вы во мне такого, что заставило вас избрать именно меня? -
спрашивал я у Миля.
- Я еще никогда не приводил сюда человека, чтобы превратить его в бога, - отвечал
он. - Но бог уже стар, он утратил магическую силу. С ним произошло ужасное несчастье,
однако я не вправе говорить об этом. Он избрал своего преемника.
Миль внезапно испуганно замолчал. Он сказал слишком много. В глубине души его
что-то очень беспокоило и пугало.
- Но откуда тебе известно, что он захотел избрать именно меня? Или у тебя здесь в
крепости припрятано еще человек шестьдесят кандидатов?
Он покачал головой и вдруг с не характерной для него болью в голосе произнес:
- Мариус, если ты откажешься выпить божественную кровь, если не станешь отцом
нового племени богов, что же тогда будет со всеми нами?
- Друг мой, меня это совершенно не заботит... - начал было я.
- О, какое ужасное несчастье! - прошептал он.
За этим последовал длинный рассказ о возвышении Рима, о страшных завоеваниях
Цезаря, об уничтожении и вырождении племен и народов, которые испокон веков жили
среди этих гор и лесов, жалобы на то, что вместо величественных и славных твердынь
могущественных племенных вождей выросли презренные города сначала греков, этрусков, а
потом и римлян.
- Друг мой, цивилизации рождаются и умирают, старые боги уступают место новым.
- Ты не понимаешь, Мариус, - покачал головой он. - Наш бог не был повержен
вашими идолами и теми, кто рассказывает все эти фривольные и похотливые истории. Наш
бог был необыкновенно красив, словно сама луна создала его и озарила своим светом, он
говорил с нами голосом чистым, как сам свет, и вел нас по жизни в единстве с окружающим
миром. Но он был сокрушен великим несчастьем, и во всех северных землях другие боги
погибли. Такова была месть ему со стороны бога солнца, но каким образом солнце могло
проникнуть в отведенное для тьмы и сна время, ни ему, ни нам не известно. В тебе наше
спасение, Мариус. Ты тот смертный, Который Знает, Который Способен учиться и Уже
Научился Многому, Ты Тот, Кто Может Отправиться в Нижний Египет.
Я много думал обо всем этом. Я думал о древнем культе поклонения богу плодородия
Осирису и Исиде, которую считали Матерью-землей, о том, что Тифона, убийцу Осириса,
называли солнечным светом.
И вот теперь этот благочестивый посредник между богом и людьми говорил мне о том,
что солнце нашло в ночи бога и тем самым вызвало страшные несчастья.
В конце концов мой разум отказался работать.
Слишком много дней провел я в одиночестве, предаваясь пьянству.
Лежа в темноте, я пел про себя гимны Великой Матери. Хотя она не была для меня
богиней. Она не была ни Дианой Эфесской с наполненными молоком персями, ни ужасной
Кибелой, ни даже нежной Деметрой, оплакивавшей перешедшую в царство мертвых
Пересфону. Она была той плодородной и щедрой землей, запах которой доносился до меня
сквозь зарешеченные окна дома, ветром, приносившим сырость и сладкие ароматы мрачного
зеленого леса. Она была для меня луговыми цветами и пахучими травами, водой из горного
источника, шум которой я иногда слышал. Она была для меня всем тем, что еще осталось в
этой полупустой комнате, после того как у меня отобрали почти все. Как и все люди, я знал,
что смена времен года, приход зимы или весны, рост на земле всех растений содержат в себе
скрытую истину и ни в коей мере не зависят от мифов и легенд, на каких бы языках они ни
звучали.
Сквозь решетки на окнах я взглянул на сияющие высоко над головой звезды и вдруг
подумал, что мне суждено умереть совершенно глупо и бессмысленно - среди чужих людей,
обычаи которых для меня совершенно неприемлемы. И все же торжественность и
возвышенность происходящего оказывала на меня огромное воздействие, заставляя
покориться своей участи. Я готов был сдаться и уже воображал себя в центре неведомых мне
грядущих событий, обладавших тем не менее некой величественной красотой.
Однажды утром, проведя рукой по волосам, я обнаружил, что они густыми вьющимися
волнами спускаются мне на плечи.
В последующие несколько дней в крепости царила необычная суета, слышались
какие-то звуки, чувствовалось оживленное движение, внутри крепости раздавались шаги
тысяч и тысяч ног. Люди все прибывали и прибывали.
Наконец ко мне пришли Миль и еще восемь друидов. Их чистейшие белоснежные
одежды пахли родниковой водой, в которой были выстираны, и солнцем, которое высушило
их. Волосы у всех были аккуратно расчесаны и блестели.
Они осторожно и тщательно побрили мне лицо, подстригли на руках ногти. Потом
расчесали волосы и надели на меня такие же белоснежные одежды. Закрывая со всех сторон
белыми покрывалами, они вывели меня из дома и проводили к белой крытой повозке.
Увидев, что множество одетых в длинные рубахи мужчин сдерживают огромную
толпу, не позволяя никому приближаться ко мне, я впервые понял, что лишь нескольким
избранным друидам позволено видеть меня.
Как только Миль и я оказались внутри повозки, полог ее опустили, скрыв нас от
посторонних глаз. Мы уселись на грубо сколоченные скамейки, и повозка тронулась в путь.
В полном молчании мы ехали несколько часов.
Сквозь матерчатое покрытие повозки проникали лучи солнца, а когда я приник к нему
лицом, то увидел лес, через который мы проезжали. Он показался мне еще темнее и гуще,
чем в первый раз. За нами следовал бесконечный караван других повозок. Некоторые из них
представляли собой огромные клетки, внутри которых находились люди. Вцепившись
руками в прутья, они умоляли отпустить их, и голоса их сливались в единый, исполненный
ужаса вопль.
- Кто эти люди? Почему они так кричат? - не в силах больше вынести подобное
напряжение, спросил я.
Миль вздрогнул и словно пробудился от сна.
- Они преступники - воры и убийцы. Все они справедливо осуждены и будут
принесены в священную жертву.
- Ужасно, - пробормотал я.
Хотя имел ли я право говорить так? Разве сами мы не приговаривали преступников к
смерти на кресте, к сожжению у позорного столба, к разного рода пыткам и страданиям?
Неужели то, что мы не называли это священной жертвой, делало нас более
цивилизованными? Возможно, кельты поступали гораздо более мудро, не позволяя им
умирать зря.
Чепуха какая-то. Голова у меня кружилась. Повозка продолжала катиться вперед. Я
слышал голоса тех, кто сопровождал нас, - некоторые шли пешком, другие ехали верхом на
лошадях. Все эти люди направлялись на праздник Самайн. Мне предстояло вскоре умереть.
Я очень боялся, что меня сожгут. Миль выглядел испуганным и был очень бледен. Вопли и
вой осужденных на смерть сводили меня с ума.
О чем я буду думать, когда они разожгут костер? Какие мысли придут мне в голову в
тот момент, когда я почувствую, что горю? Я больше не в силах был выносить все это.
- Что ждет меня? - неожиданно даже для самого себя спросил я, испытывая отчаянное
желание придушить Миля.
Он поднял на меня взгляд и чуть сдвинул брови.
- А вдруг бог уже мертв?.. - прошептал он.
- Тогда мы вместе с тобой отправимся в Рим и будем пить там прекрасное италийское
вино, - шепнул я в ответ.
Когда повозка наконец остановилась, давно уже перевалило за полдень. Гул голосов
вокруг становился все громче и громче.
Я встал, чтобы выглянуть из повозки, и Миль не остановил меня. Я увидел, что мы
находимся на огромной лесной поляне, окруженной со всех сторон гигантскими дубами. Все
повозки, в том числе и наша, были расставлены под деревьями, а посреди поляны сотни
людей возводили какое-то сооружение из бесчисленного количества вязанок хвороста, тысяч
метров веревок и сотен свежесрубленных толстых стволов деревьев.
Самые длинные бревна - таких мне никогда не приходилось видеть - были поставлены
вертикально в виде двух огромных букв "X".
Лес буквально кишел людьми, наблюдающими за всем, что происходило на поляне, на
которой разместиться всем было просто невозможно. Все новые и новые повозки
пробирались сквозь это невероятное скопление в поисках свободного места возле края леса.
Я снова сел, делая вид, что не понимаю, что происходит, пытаясь убедить в этом даже
самого себя. Однако я, конечно же, все прекрасно понимал. Ближе к закату крики и вопли
осужденных стали еще громче и отчаяннее.
Солнце почти село, когда Миль приподнял полог, и я в ужасе уставился на две
гигантские, сплетенные из прутьев фигуры. Должно быть, они изображали мужчину и
женщину. Одежда и волосы их были сделаны из виноградных лоз, все остальное - из шестов
и ивовых прутьев. Сверху донизу к ним веревками были привязаны осужденные на смерть,
вопли которых разносились далеко вокруг.
При виде этих ужасных великанов я буквально лишился дара речи. Я не мог сосчитать,
сколько извивающихся тел было на поверхности статуй - на их торсах, руках, даже на
ладонях, в пустом пространстве полых ног и похожих на клетки, лишенных лиц, огромных
голов, украшенных венками из ивовых прутьев и цветов. Гирлянды из цветов украшали
платье женщины, а за свитый из плюща пояс мужчины были заткнуты снопы пшеницы.
Фигуры раскачивались и дрожали, словно готовые вот-вот упасть, однако я знал, что этого
не произойдет, так как их удерживали невероятной длины бревна, позволявшие им
возвышаться над лесом. Вокруг странных статуй были уложены вязанки хвороста и
пропитанные смолой поленья, которые вскоре запылают, и тогда пламя поглотит гигантские
фигуры.
- И ты хочешь, чтобы я поверил, будто все эти несчастные, которые привязаны там
веревками и обречены на смерть, виновны в преступлениях? - спросил я Миля.
Он молча кивнул с обычным торжественным и серьезным выражением лица. Его это
мало волновало.
- Они ждали месяцы, а иногда и годы того момента, когда будут принесены в жертву, -
ответил он наконец, и голос его прозвучал равнодушно. - Их привезли сюда со всех уголков
нашей земли. И точно так же, как и мы, они не в силах изменить свою судьбу. Им суждено
умереть вместе с изображениями Великой Матери и ее Возлюбленного.
Меня все больше и больше охватывало отчаяние. Нужно было что-то предпринять,
чтобы спастись. Но двенадцать друидов окружали со всех сторон повозку, а за ними
располагался целый легион воинов. Все остальные заполняли лес на много метров вглубь, и
конца им не было видно.
Быстро темнело, и повсюду были зажжены факелы.
До меня доносился рев возбужденных голосов. Крики обреченных становились все
более пронзительными и жалобными.
Я сидел неподвижно, стараясь не поддаваться панике. Уж если мне не суждено
избегнуть страшной участи, я должен пройти через странный обряд, хотя бы внешне
демонстрируя спокойствие. А когда всем станет ясно, какой это обман и мошенничество, я
твердо и с достоинством выскажу все, что думаю по этому поводу, - так, чтобы меня могли
услышать все. Это и будет моим последним поступком - деянием бога, а потому я должен
совершить его, демонстрируя сознание своей власти и авторитета. В противном случае мой
акт не будет иметь никакого смысла.
Повозка снова двинулась куда-то. Крики и шум усилились, и Миль взял меня за руку,
словно стараясь придать мне мужества. Он поднял полог только тогда, когда повозка
остановилась в глубине леса, за много ярдов от поляны. Оглянувшись, я увидел огромных
зловещих истуканов, внутри которых в отблесках факела виднелись отчаянно извивающиеся
фигурки людей. Казалось, кошмарные создания оживают и вот-вот встанут и двинутся на
нас, круша все на своем пути. Игра света и теней внутри их голов создавала впечатление
отвратительно гримасничающих лиц.
Я не мог заставить себя отвернуться от них и от собравшейся вокруг огромной толпы,
но Миль крепче сжал мою руку и сказал, что теперь мне предстоит вместе с избранными
жрецами войти в святилище бога.
Со всех сторон, явно стараясь скрыть меня от посторонних глаз, нас тесным кольцом
окружили другие жрецы. Я догадался, что толпе неизвестно, что происходит здесь в этот
момент. Судя по всему, они знали лишь, что вскоре должна начаться церемония
жертвоприношения и что друиды провозгласят появление некоего воплощения бога.
Только у одного из тех, кто сопровождал меня, в руках был факел. Мы все дальше
углублялись в лес.
Было очень тихо. И очень сыро. Стоящие вокруг деревья достигали
головокружительной высоты и устремлялись прямо в далекое, едва просвечивающее между
кронами темное небо. Мне казалось, что лесные гиганты продолжают расти прямо у меня на
глазах.
Я думал о том, что мог бы сейчас убежать. Но я не успею и оглянуться, как все племя
бросится за мной в погоню.
Тем временем мы вошли в священную рощу, и в полумраке я увидел вырезанные на
стволах деревьев изображения ужасных лиц. Отовсюду на меня смотрели пустые глазницы
насаженных на колья и ухмыляющихся черепов, а в дуплах деревьев черепа были уложены
рядами в несколько ярусов. В целом роща походила на огромный склеп, много веков
служивший местом захоронения. Казалось, что в окружавшем нас безмолвии страшные
черепа вот-вот оживут и заговорят с нами.
Я постарался избавиться от этой иллюзии, от ощущения того, что они наблюдают за
нами.
На самом деле нет никого, кто наблюдал бы за нами, и никакого вечного знания не
существует вообще.
Мы остановились перед дубом с узловатым искривленным стволом и толстыми суками.
Он был таким огромным, что я глазам своим не поверил. Я не мог себе представить, сколько
же могло понадобиться времени, чтобы выросло такое поистине невероятной толщины
дерево. Подняв голову, я увидел, что ветви все еще живы и покрыты зелеными листьями. Со
всех сторон дерево украшали вьющиеся плети омелы.
Друиды отступили в стороны. Возле меня остался только Миль. Я стоял лицом к дереву
и тут заметил, что у его подножия сложено большое количество букетов цветов. В сумерках
трудно было разглядеть, что это были за цветы, даже окраску лепестков определить было
невозможно.
Миль закрыл глаза и склонил голову. Все остальные пребывали в таком же состоянии и
дрожали с головы до ног. Я почувствовал, как по траве пробежал прохладный ветерок. Его
подхватили листья деревьев, и я услышал звук, похожий на глубокий вздох, который,
однако, быстро затих в глубине леса.
И вдруг я совершенно отчетливо услышал произнесенные в полной тишине слова, хотя
вокруг по-прежнему не раздавалось ни звука.
Безмолвные речи, несомненно, доносились изнутри дуба, и смысл их состоял в том, что
кто-то спрашивал, отвечает ли всем поставленным условиям тот, кому предстоит этой ночью
выпить божественную кровь.
На мгновение мне показалось, что я схожу с ума. Меня, наверное, чем-то опоили!
Однако с самого утра у меня во рту не было ни капли. Голова моя оставалась до боли ясной,
и я вновь ощутил исходящие от неведомого существа импульсы. Таинственный незнакомец
продолжал задавать вопросы.
- Это образованный человек?
Миль отвечал утвердительно и так старательно, что, казалось, его худощавое тело
слабо засветилось. На лицах остальных застыло выражение благоговейного восторга, все
пристально смотрели на дуб и стояли так неподвижно, что единственным живым существом
здесь было сверкающее пламя факела.
- Может ли он отправиться в Египет?
Я видел, как Миль утвердительно кивнул. В глазах его появились слезы, он судорожно
сглатывал, и я заметил, как подергивалась его белая шея.
- Да, я пока еще живу, верный мой почитатель. Я говорю с тобой. Ты все сделал как
нужно. И теперь я создам нового бога. Пришли его ко мне.
От потрясения я лишился дара речи и не находил слов. Да и что я мог сказать? Весь
мир перевернулся! Все, во что я верил, на что рассчитывал и надеялся, неожиданно было
поставлено под сомнение. Я совершенно не чувствовал страха - только парализовавшее меня
беспредельное удивление. Миль взял меня за руку. Остальные друиды пришли ему на
помощь. Они окружили меня и повели вокруг дуба, у ствола которого были сложены груды
цветов. Наконец мы остановились по другую сторону ствола перед сложенными в кучу
огромными камнями. В этой части рощи я тоже увидел вырезанные на деревьях изображения
и безымянные черепа. Здесь стояли еще несколько друидов в белых одеждах - прежде я их
не встречал. Именно эти друиды, у нескольких из которых были длинные белые бороды,
медленно приблизились к дубу и принялись убирать камни.
К ним молча присоединились Миль и остальные. Все вместе они поднимали огромные
глыбы камня и складывали их в стороне. Некоторые валуны были так тяжелы, что сдвинуть
их с места они могли только втроем.
Наконец у самого основания дуба я увидел тяжелую, железную дверь, запертую на
массивные замки. Миль вытащил большой железный ключ и произнес какую-то длинную
тираду по-кельтски, на которую ответили остальные. Рука Миля дрожала. Однако он быстро
справился со всеми замками, и четверо друидов приоткрыли створку двери. Тот, кто нес
факел, зажег еще один и вложил его мне в руку.
- Войди, Мариус, - торжественно произнес Миль.
В мерцающем свете факела мы посмотрели друг на друга. Он показался мне
совершенно беспомощным, не способным сдвинуться с места, и я чувствовал, что при
взгляде на меня сердце его готово было выскочить из груди. Его переполнял восторг, однако
причину ликования я никак не мог понять.
Неожиданно изнутри дерева, откуда-то из царящей за грубо прорубленным дверным
проемом непроглядной тьмы, вновь возник безмолвный голос:
- Не бойся, Мариус. Я жду тебя. Возьми свет и приди ко мне.
7
Едва я переступил порог, друиды закрыли дверь за моей спиной. Я увидел, что стою на
самом верху длинной каменной лестницы. В течение последующих столетий мне предстояло
увидеть еще великое множество таких же лестниц. Ты тоже видел ее уже дважды и увидишь
вновь - ступени, ведущие в глубину Матери-земли, где скрываются Те, Кто Пьет Кровь.
Здесь, внутри дуба, было неотделанное помещение с низким потолком и оставшимися
на стенах следами топоров. Больше я ничего не смог разглядеть при свете факела. Однако
говоривший со мной голос исходил откуда-то снизу, от самого основания лестницы. И этот
голос вновь приказал мне не бояться.
Я не испытывал ни малейшего страха. Напротив, был чрезвычайно возбужден, ибо
того, что со мной происходило, я не мог представить даже в самых смелых мечтах. Вопреки
моим опасениям, меня не ждала обыкновенная и бессмысленная смерть. Я оказался
вовлеченным в таинственную мистерию, которая обещала быть гораздо более интересной и
захватывающей, чем я мог предположить.
Наконец по узким каменным ступеням я спустился до самого конца лестницы, и то, что
я увидел, оказавшись в небольшом помещении с каменными стенами, привело меня в ужас.
Я испытал одновременно и страх и отвращение, причем ощущения были такими
внезапными, что у меня комок подступил к горлу и я едва не задохнулся.
Прямо напротив лестницы на каменной скамье сидело странное существо. При свете
факела я смог разглядеть, что оно обладает человеческой внешностью. Однако оно было
обожжено с ног до головы, причем чрезвычайно сильно, так, что лоскутья сморщенной кожи
прилипли прямо к костям. Существо напоминало скорее покрытый черной смолой скелет с
желтыми глазами. Нетронутой осталась только копна густых светлых волос. Когда оно
открыло рот, чтобы заговорить, я увидел белые зубы, точнее даже не зубы - клыки, и крепко
вцепился в рукоятку факела, стараясь сдержаться и не завопить от ужаса.
- Не приближайся ко мне, - сказало существо, - стой там, где я могу хорошо
рассмотреть тебя - не так, как видят тебя люди, а так, как еще способны видеть мои глаза.
Стараясь восстановить дыхание, я несколько раз сглотнул. Ни одно живое существо не
могло выжить с такими ожогами. И тем не менее оно было живым - черным, сморщенным и
совершенно обнаженным. Голос у него был низким и красивым. Существо встало со скамьи
и медленно направилось в мою сторону.
Оно указало на меня пальцем, и его желтые глаза расширились, приобретя в свете
факела кроваво-красный оттенок.
- Что тебе нужно от меня? - не удержавшись спросил я. - Зачем меня привели сюда?
- Великое несчастье, - ответило оно, и в голосе его, который вовсе не был скрипучим,
как можно было бы ожидать, судя по внешнему виду твари, слышалось неподдельное и
искреннее чувство. - Я передам тебе свое могущество, Мариус, сделаю тебя богом, и ты
станешь бессмертным. Но как только все будет кончено, ты должен уйти отсюда. Ты должен
каким-то образом сбежать от своих преданных почитателей и отправиться в Египет, чтобы
узнать, почему это... это... случилось со мной.
Казалось, что странное существо плавает в темноте. Светлые волосы ореолом
обрамляли его почерневшее лицо с крупными скулами, блестящая кожа на которых
натягивалась, когда оно начинало говорить.
- Видишь ли, все мы враги света, мы боги Тьмы и служим Великой Матери. Мы живем
и правим миром только при свете луны. Однако наш вечный враг - солнце - сошло со своего
обычного пути и отыскало нас в прежде спасительной тьме. И по всем северным странам, где
нам поклонялись и где нас почитали, - от вечных снегов и льдов до этого плодородного края,
а также далеко на восток, - оно проникало в наши убежища или настигало нас на земле
ночью и сжигало богов заживо. Самые молодые из нас исчезли навсегда, некоторые
вспыхивали, словно кометы, на глазах у своих почитателей. Для других погребальным
костром стали священные деревья, и они погибли в ужасном пламени. И только самые
старые из нас - те, кто уже очень и очень долго служат Великой Матери, - еще не утратили
способности ходить и разговаривать так, как это делаю сейчас я. Однако мы испытываем
страшные мучения и своим появлением приводим в ужас тех, кто поклоняется нам.
Необх
...Закладка в соц.сетях
