Жанр: Фантастика
Орден святого бестселлера, или выйти в тираж
...ки скучали, приходя в откровенно детский восторг, когда Червь,
насторожившись и втянув воздух ноздрями, отправлял новую группу на поимку
Отщепенцев. Места явления он указывал предельно точно, зная способность любого
солдата при желании заблудиться в трех пальмах. Книжному Червю временами было
жаль своих прежних хватов: простые как правда и такие же нелицеприятные, хваты
имели чутье.
— Двоих к дому Кокуцу Дачи-йой! Ждать внутри, на втором этаже, у
горшка с карликовой секвойей!
— Ворваться в жилище сиятельного Кокуцу? Министра Правого Колена? —
замялся тридесятник, опасаясь скандала.
— Выполнять! Именем раджи Синг-Синга!
Заложник Антон весело подмигнул лучникам, отправленным ради жалкого
Отщепенца в пасть раздражительного министра, и те мигом приободрились,
развернули плечи парусом и даже взялись на бегу горланить скабрезное:
Аскет в
тоске спешит к доске, лежащей на песке...
У парня талант, подумал Червь. Не
знаю, какой он там фигурист, но коньки — не главное призвание Антона. Будь я
раджой, я бы посылал его сопровождать посольства: парень замечательно
сглаживает любые конфликты. Лучники в него влюблены: советы, как помириться с
ревнивой женой или уломать ростовщика Ж-Жаха скостить часть долга, сыплются из
Антона как из рога изобилия. Главное, советы действенны. Складывалось
впечатление, что молодой человек щедро раздает собеседникам щиты — не те
плетенки, которыми лучники без особого успеха прикрывают спины, а волшебные,
способные отразить острое слово, кривой взгляд, увесистое оскорбление. Червь не
раз видел, как заложник вмешивается в скандалы и ссоры, которые регулярно
вспыхивали в готовящемся к нашествию городе. Фигурист буквально втискивался в
поножовщину, палочные бои, встревал, что называется,
между грифом и падалью
,
— усмешка, наивный возглас, ямочки на щеках, вопрос, ответ, случайная шутка, и
скандал гас, ссора рассасывалась, ножи прятались в ножны...
Будь я раджой, думал Червь, я бы запустил его на переговоры с
тугриками. Это неважно, что Антон абсолютно далек от здешних реалий. Будь я
раджой, я бы пользовался даром фигуриста, пока мог. А поскольку раджой был бы
я, то я знал бы, что срок невелик. Если охота на Снегиря завершится успехом,
некий Книжный Червь честно сдержит обещание, данное бабушке Антона Френкеля, и
отправит парня домой. У некоего Книжного Червя есть такие возможности. Скорее
всего бабушке, железной старушке, которой мы признательны за великие подвиги,
не понравится метод, — но результат понравится обязательно.
Врать — глупо. Хотя иногда необходимо.
Мудрый же говорит правду в разумных количествах.
Ближайшая складка кляксы назойливо завибрировала. Остановившись как
вкопанный, Червь принюхался. Сейчас они находились на берегу Грязнухи, в
треугольнике, образованном харчмой Хун-Хуза, питомником бойцовых выхухолей и
храмом Кривой Тетушки. Где-то здесь, обложенный флажками, располагался тайник
рыцаря, но Червя это больше не интересовало. Бабка заложника выполнит
обещанное. За внука она душу продаст. Значит, надо ждать, одновременно
завоевывая признательность раджи. Тем паче что сделать это проще простого.
— Быть начеку!
Тридесятник подобрался, встопорщив усы, лучники сошлись поближе,
готовые хватать. Червь раздраженно махнул им рукой: отойдите на шаг! Мешаете
чуять! За складкой, откуда дул сквозняк, что-то намечалось: дорожное
происшествие? несчастный случай? — и надо было притворяться равнодушным, дабы
не спугнуть судьбу-индейку...
Есть!
— Хватайте их!
Лучники упали на троицу голых Отщепенцев, крутя добыче руки. Дичь
стоила трудов: крепыши с бычьими загривками, ежик мускулистых голов стоит
дыбом, как шерсть на холке пацюка-куроеда. В переноске тяжестей будут
незаменимы. А если еще и продержатся недельку до
пшика
... Наблюдая за свалкой
со стороны, Книжный Червь понимал: да, продержатся. За недельку не поручимся,
но денька три-четыре... Похоже, на изнанке складки расшиблись две машины, и в
данный момент крепышей в бессознательном состоянии везут в больницу. Это
надолго. Станут оперировать — значит, наркоз дадут.
Тоже кстати.
— С-суки! Козлы позорные!
— Толян! Мочи их! #
— Не посрамим славы Ла-Ланга!
— Ы-ыххх!
Последний вопль принадлежал богатырю-тридесятнику, в коем проснулся
мятежный дух Белой Гориллы. Ринувшись в свалку, он замолоти кулаками в грудь —
в свою собственную грудь, чем привел лидера Отщепенцев в оторопь и позволил
лучникам опутать вервием кривые ноги последнего. Затем тридесятник внезапно
остыл и покинул театр военных действий, предоставив бойцам завершать пленение
деморализованной троицы. Червь не встревал, лишь однажды помешав рьяному
лучнику огреть Отщепенца по затылку дерьмом тяглового слона, высохшим на
солнцепеке, — потеряв сознание здесь, крепыш мигом
пшикнет
, утратив ценность.
Глядя, как добычу волокут прочь, к крепости, Книжный Червь успокаивающе
похлопал по плечу бледного Антона (фигурист скверно переносил насилие, будучи
вынужден оставаться простым зрителем), и, удостоверясь, что на лицо парня
возвращается румянец, шагнул к одному из лучников, пострадавшему за родину.
Присел над бесчувственным солдатом.
Вслушался.
Нет, ничего. Все в порядке. Пятый круг процесса, когда потерявшие
сознание обитатели кляксы притягиваются в майорат рыцаря, не начался: лучник
находился здесь и только здесь. Скоро очухается. Даже четвертый круг — когда
спящие из рыцарского майората начинают сохранять память — медлил. Это хорошо,
но ненадолго. Надо спешить.
Проклятье, как трудно спешить, если приходится ждать, ждать, и больше
ничего!
Вдобавок голод...
Неожиданно успокоившись и даже рассмеявшись, что с ним случалось
крайне редко, Червь подмигнул Антону:
— Ну что, фигурист? Пойдем увидимся с твоей бабулей?
— Вы... — Парень просиял, забыв о ненавистном насилии. — Вы услышали,
да?!
— Услышал. Эй, тупицы, за мной! Бегом марш!
Парень крепкий, думал Червь, набирая скорость. Выдержит. Этому
пробежка в радость. Хотя путь к источнику Жар-Петухов, куда они направлялись,
был неблизким. Сам же Червь, умея проницать складки насквозь, сейчас хотел
напряжением сил телесных сбросить напряжение ума. Разрядить волнение, сгладить
острые углы. Бег, знаете ли, успокаивает.
Встречаться с рыцарем надо без лишних эмоций.
В ощутимой пользе хладнокровия Книжный Червь давно убедился. Ибо
ненавидел рыцарей Ордена Святого Бестселлера так, как можно ненавидеть лишь
бывших соратников.
VI. КАРТИНА МАСЛОМ: СИВИЛЛА ЖДЕТ НА СКАМЕЕЧКЕ
А пусть-ка скажет автор, какого хрена лезет в такую степь, где не то что
ихний конь не валялся, а просто нормальному человеку делать нечего? И не надо
томных глаз: это наша пашня, мы там жнем...
К чему это я? А к тому, что не ополоумевший баптист это пишет. Жена моя
вами восхищена. Бродит по комнате, трогая рукой корешки и бормоча:
Книжечки
мои, книжулечки... одни вы меня никогда...
Из анонимных писем В. Снегирю
Обратиться к психиатру? И что сказать? Марк Соломонович, дорогой, у
меня острейший приступ deja vu плюс параноидальный бред? Он пожмет плечами, наш
мудрый Марк Соломонович, пропишет валерьянку или коньячок... В любом случае
отступать поздно. Потому что Костя поверил. И Леночка поверила. Даже пойди она
на попятный — дети не отступят, и будет только хуже.
Марии Отаровне было страшно. Впервые за долгую жизнь она ощущала себя
преступницей. Но другой, много больший страх пересилил. Страх потерять Антона.
Ради внука она пойдет на что угодно. В конце концов, они ведь не сделают ничего
плохого этому человеку! Поспит, сколько нужно, на даче семьи Френкель, а потом
его отпустят. Пусть, если захочет, обратится в милицию. Но — позже. Зато Антон
будет спасен. Неужели этот писатель не согласился бы проспать лишние
день-другой, чтобы спасти жизнь человеку? Конечно, согласился бы. Мария
Отаровна ему все объяснит, по завершении... Нет, она объяснит раньше! Там, во
сне.
Писатель поймет и простит.
Старая женщина в сотый раз посмотрела на часы. 7:43. Поезд прибыл.
Нужный человек, наверное, выходит из вагона. Костя с Леночкой поджидают его на
платформе. Как медленно тянется время! Она уже вся извелась. Скорее бы конец.
Устало опустившись на скамейку возле чужого подъезда, Мария Отаровна машинально
провела ладонью по спинке — словно кошку гладила. Это ее всегда успокаивало. Но
сейчас вместо шелковистой шерсти Лизки, полосатой любимицы, рука ощутила
мерзлую доску. Она непонимающе уставилась на собственную ладонь, покрытую
крошками облупившегося сурика.
Надо успокоиться.
Надо.
Но дурные мысли не сдавались, трепеща от волнения. Неслись назад, в
роковой, тоскливый понедельник, когда ей позвонили из зимнего спорткомплекса
Авангард
. Услышав новость, она едва не свалилась с инфарктом.
Антон. Травма черепа. Кома. Состояние критическое. Слова каплями
ртути катятся по рассудку. Забиваются в трещины. Перед глазами — туман. Ноги
ватные. Хорошо, что рядом стул. Хорошо... Что теперь может быть
хорошо
?!
Что?! Антошку привезли к ним, в Институт неотложной хирургии. Леночка,
партнерша внука, заплаканная, на грани истерики, все пыталась что-то
рассказать. Сквозь гул пчелиного роя, заполнивший голову, с трудом пробивалось,
перемежаясь всхлипами:
— ...я виновата!., опоздала... Они с Виталиком поспорили... головой в
бортик... Это все я, я виновата! Простите меня, Мария Отаровна, простите...
Нет, не надо, я сама себя не прощу...
Конечно, девочка не виновата. Следовало успокоить, обнадежить, но сил
не было. Из тумана выплывало счастливое, раскрасневшееся лицо внука. Баб,
поздравь нас! Мы с Ленкой
серебро
взяли! Вот! Как она радовалась вместе с
мальчиком! Соглашалась: фигурное катание — прекрасный вид спорта. Станете
чемпионами, поедете на Олимпиаду. И травм меньше, чем, к примеру, в слаломе или
боксе. Ты все правильно говоришь, Антошка, только будь поосторожней. Конечно,
баб, не волнуйся!..
Не волнуйся...
Восковое лицо, бинты, пластик кислородной маски. Капельницы. Зеленые
зубцы на экранах. Строгие лица коллег из реанимационной бригады.
Мария
Отаровна, вы врач. Вы поймете. Мы делаем все возможное. Но никаких гарантий...
Самое страшное — твое полное бессилие. Врач с почти полувековым стажем, доктор
наук, профессор, зав. кафедрой анестезиологии, ты бессильна помочь самому
родному, самому близкому человеку. Антон не приходит в сознание. Он гаснет
огарком свечи, и ты вынуждена смотреть на исход, затянувшийся по нелепой
прихоти судьбы, не находя себе места и глотая валокордин.
Потомственный врач в четвертом поколении, старуха никогда не верила
ни в бога, ни в чудеса. Но сейчас, запершись в кабинете, она шептала какие-то
слова, плакала, о чем-то просила, молила неведомо кого, ловя даже не надежду —
тень, намек, призрак.
Чудо. Ей требовалось чудо.
На другой день чудо свершилось.
Вообще-то в палату Антона посторонним входить запрещалось. Но кто
осмелился бы не пустить профессора Френкель к родному внуку?! Она сидела здесь
уже не один час, опустошенная, без сил. Лицо мальчика плыло перед глазами.
Слезы? Нет. Что-то сердце защемило. И палата тоже плывет, раскачиваясь на
мертвой океанской зыби. Голова безвольно откинулась, ткнулась в выкрашенную
серо-голубой эмалью стену палаты.
Обморок был краток и странен. Мария Отаровна понимала, что окружающее
— плод ее измученного рассудка, но... Под ногами — жирный чернозем. По правую
руку к горизонту тянутся квадраты полей, усеянных лохматой капустой, похожей на
отрубленные собачьи головы. Слева, за водяными рвами, теснятся хижины — круглые
плетенки на сваях. Дальше на утесе возвышается крепость. И, ближе к скалам, —
чудная башня, наклонная сразу в три стороны. Теплый, почти горячий воздух нес
ароматы цветов, тяжкие миазмы разложения и запах прели. Из ближайшей хижины
выбрались двое. Один, высокий, нечеловечески пластичный, словно не шел, а
перетекал по земле. Одетый в штаны и рубаху смешного ярко-розового шелка, он
был абсолютно незнаком профессору Френкель. Зато второй...
Сердце вновь ударило в предынфарктный галоп:
— Антон!
— Бабушка!..
Конечно, поначалу она не поверила. Что еще, как изволил выразиться
господин Кничер, за
клякса
? Это сон, навязчивая идея... Разумеется, вам нужны
доказательства. Вы, как любой нормальный человек, не станете верить на слово...
Конечно, бабушка, трудно поверить. Я здесь две недели торчу. В бортик врезался
— и сразу сюда. Понимаешь, тут время по-другому идет. Не волнуйся, ба, господин
Кничер мне помог, я в полном порядке! Интересно даже. Скажи, со мной там совсем
плохо? Выкарабкаюсь? Сколько у нас времени прошло?
Это сон, страшный сон...
Ты в коме, Антошенька. Полтора дня.
Это огромная удача, Мария Отаровна, что вы не заснули, а именно
потеряли сознание. Успокойтесь, скоро вы очнетесь. И будете помнить наш
разговор. А вот усни вы над койкой внука... Вам очень повезло! Я готов помочь
Антону выйти из больницы, но для этого нужны две вещи.
Какие?!
Первое: поверьте нам.
Он так и сказал, милый господин Кничер:
нам
. Не
мне
, а
нам
.
И добавил: Антон, твоя очередь. Докажи бабушке, что она не спит.
Пусть убедится. У нас мало времени.
...деньги, в тумбочке, тысяча триста... подарки к Восьмому марта:
тебе часы
Casio
— маленькие, на ремешке, а не на браслете, как ты любишь;
Ленке — цепочка золотая, с кулончиком... в коробке...
Очнувшись в палате, Мария Отаровна долго не могла понять: что она
делает?! Почему спешит, собирается, не попадая в рукава пальто? Куда? Домой?
Зачем?! Лизоньку тетя Нюша покормит, соседка. Что ей делать наедине с бедой, в
пустой квартире? Муж умер два года назад, Антошенька переехал к бабушке, теперь
он лежит здесь, зачем же ей... Едва захлопнув за собой дверь квартиры, старая
женщина кинулась к тумбочке в комнате внука. Все оказалось именно там, где
сказал Антон: деньги, часы, цепочка с кулоном... Реальность треснула пополам. И
в зияющую трещину обычного порядка вещей ворвался отчаянный ветер надежды.
Бабушка, заночуй в больнице. Так нам легче будет тебя найти здесь.
Понадобится наркоз. Хотя бы легкий. Иначе, если ты просто заснешь, потом ничего
не вспомнишь
.
Вечером она вызвала такси и поехала обратно в институт. Прекрасно
зная, чем рискует: наркоз самой себе, без контроля специалиста... Сердце.
Возраст. Нервы. С другой стороны, чем рискуешь, старуха? Крупицами лет,
отмеренных тебе? Антоша, бабушка идет, бабушка с тобой...
Они ждали ее. Внук и господин Кничер.
Это вам. Оденьтесь. Я отвернусь. Лишь сейчас Мария Отаровна заметила
свою наготу. И не устыдилась. У нас, госпожа профессор, есть время — часов
десять. Вы убедились? Если нужно, мы с вашим внуком предоставим дополнительные
аргументы. Потом? Как вам будет угодно, госпожа профессор. Итак, к делу. Мне
жизненно необходимо встретиться с одним человеком. Я очень надеюсь... да что
там, уверен! — с его помощью удастся вывести Антона из комы. Но не сразу.
Может, неделя. Может, месяц. Больше — вряд ли. Успокойтесь, здесь время течет
иначе. Антон уже говорил вам. У вас пройдет три-четыре дня максимум. Даю слово,
я потороплюсь. Это ведь и в моих интересах. Мои интересы? Повторяю, мне нужен
один человек. Как и в вашем случае, речь идет о жизни и смерти. Кто он?
Владимир Сергеевич Чижик, он же Влад Снегирь, писатель. Ваш земляк. Хотите
поговорить с Антоном? Не смею мешать. Обсудите, подумайте. Понимаю, звучит
диковато, но...
Диковато?! Шизофрения — вот, пожалуй, самое точное название для
происходящего. Возможно, она сама, в безумии и усталости, положила в тумбочку
деньги с подарками, желая обрести вожделенные доказательства? Мозг не выдержал
свалившегося горя, разум помутился... Нет! Она в силах буквально по минутам
восстановить вчерашний день. Никаких провалов в памяти, кроме обморока. Молила
о чуде, старуха?! Держи! Трогай! Неужели позволишь внуку тихо угаснуть на
больничной койке, в окружении приборов и капельниц?!
Мария Отаровна Френкель, доктор медицины, зав. кафедрой
анестезиологии Института неотложной хирургии, приняла решение.
В первую очередь необходимо найти этого Влада Снегиря. Попытаться
объяснить ситуацию? Убедить провести несколько дней под соответствующими
препаратами? Разумеется, она подберет самый безопасный
коктейль
... Нет.
Писатель примет ее за сумасшедшую. И будет прав. Значит, остается другое. У нее
есть дача, пустующая зимой. Дальше понадобятся помощники. Вернее, сообщники.
Следует называть вещи своими именами.
Марии Отаровне было страшно. Но остановиться она уже не могла.
Костя Палий, друг Антона. Старше внука на три года. Служил в
спецназе. Участвовал в боевых операциях. Крепкий, тренированный парень.
Работает санитаром в хирургии. Она сама его туда устроила. Недавно узнала, что
Костя
подсел
на морфий. Это плохо. Но... это дополнительный стимул.
(Профессор Френкель вздрогнула. У врача — такие мысли?!) Костя согласится. Ради
друга. А комплект
сэкономленных
ампул наверняка ускорит его согласие. Потом
надо будет серьезно побеседовать с Костей, уговорить на курс лечения...
Потом!
Когда в институте вновь объявилась Леночка, Мария Отаровна поняла:
это судьба.
Уговорить детей оказалось легко. Втроем они заперлись в ее кабинете,
и Мария Отаровна сделала обоим инъекцию сомбревина. Себе не стала. Верила и
так. Осталась наблюдать: она не имеет права рисковать чужими жизнями.
Господин Кничер оказался на высоте: Лена с Костей очнулись
убежденными сторонниками операции по спасению. Разрабатывая план, старая
женщина мучалась ощущением, что участвует в съемках дурацкого сериала про
шпионов. Выяснить телефон писателя через справочное бюро, зная
фамилию-имя-отчество, оказалось делом трех минут. Номер есть. Следующий звонок.
Трубку взяла женщина. Говорил Костя. Представился журналистом, желающим взять
интервью у Влада Снегиря. Вы его жена? Уехал? На конвент? Скоро вернется? Нам
номер сдавать, хотелось бы успеть... В понедельник или во вторник? Обещал
связаться? Можно будет вам еще перезвонить? Спасибо!
В воскресенье они знали: Владимир Сергеевич Чижик, он же Влад
Снегирь, прибывает в понедельник утром, поездом в 7.40. Номера вагона жена не
сказала, и это осложняло задачу. Леночка нашла в Интернете авторскую страничку
писателя (Мария Отаровна крайне смутно представляла себе, что это значит),
скачала
и распечатала в трех экземплярах фотографию. Они с Костей очень
постараются перехватить Снегиря-Чижика на перроне.
Карусель завертелась.
Коротко взвизгнув тормозами, у скамейки остановился грязно-стальной
жигуль
с плохо отрихтованной вмятиной на дверце. За рулем — Костя. Рядом —
Леночка. А на заднем сиденье... Да, это он! Мария Отаровна помнила лицо
писателя по черно-белой фотографии.
Они все отрепетировали заранее. Владимир Сергеевич? Ваша жена в
больнице. Закрытый перелом ноги. Поскользнулась, упала... Хочет видеть вас.
Очень просила встретить. Я там работаю, медбратом. У меня машина, я отвезу. Не
волнуйтесь, у нас чудесные травматологи. По пути докторшу заберем... А Леночка
якобы просто попросит подвезти — грех отказывать молоденькой красотке.
Профессор Френкель смотрела на себя как бы со стороны: идет к машине, Костя
распахивает дверцу, едва заметно кивает. Докторша с опытом, заслуживает
доверия. Какие подозрения? Шутите?!
— Константин Федорович, опаздываете! Условленная фраза. Вокруг —
никого. Время! Леночка резко оборачивается, глядя в заднее стекло машины.
— Ой, что это?!
Пассажир заинтересованно вертится, всматриваясь в пустоту двора.
Мария Отаровна садится близко-близко, прижимая правую руку мужчины к туловищу.
Костя тянется шприцом, игла вонзается в основание шеи, над ключицей — благо
шарфа на человеке нет, а воротник куртки расстегнут.
— Что вы... А?..
Поздно. Поршень уходит вперед до отказа.
Человек дергается раз, другой, обмякнув тюком тряпья. Глаза
наливаются сном, лицо плывет восковой маской.
— Сивилла... Не подбирайте сивилл... по пути...
Все. Состав подействовал. Человек в полусне, он не может пошевелиться
или сфокусировать взгляд, чтобы запомнить дорогу. Сумеречное состояние
сознания. Окончательно заснет он только на даче, где все готово к приему
гостя
: смены постельного белья, одеяла, капельницы с питательными растворами,
судно, шприцы, ампулы с основным
коктейлем
, баллон с газом для АГВ, запас
продуктов для Кости с Леночкой, собравшихся дежурить посменно...
Сама она примет наркоз одновременно с писателем: надо доставить этого
человека к господину Кничеру. Место, где они появятся, известно: она уже
выходила
туда с дачи. И вообще, они с Кничером и Антоном успели составить
схематичную карту соответствий.
— Поехали, Костя! Быстрее!
Все будет хорошо. Обязательно...
VII. МОНОЛОГ СКЕПТИКА ПЗ ПЬЕСЫ
НА ЗЕМЛЕ И НА БАШНЯХ
...И двинем вновь на штурм твоих ушей...
В. Шекспир
Что, принц, читаете?
Слова, слова, слова.
Мой милый принц! Мотивы для печали
Не в том, что ложь честна,
А правда не права —
Они в другом.
Что слова нет в начале
И нет в конце.
Поймите, милый принц, —
Ваш дядя Клавдий правил очень долго,
В величии супружеского долга
Жену Гертруду подсадив на шприц
Во избежанье ревности и сплетен.
И результат был хорошо заметен.
Полоний выжил — умница-хирург
Зашил дыру. В наш век пенициллина
Жизнь подлецов бывает слишком длинной,
И бравый плут вернулся ко двору,
Дабы довесть до брачного матраса
Офелию и зятя Фортинбраса.
Лаэрт, неукротимый датский тигр,
Стал чемпионом Олимпийских игр,
Фехтуя на отравленных рапирах,
Но запил, чем и посрамил Шекспира,
Скончавшись от цирроза. Вы же, принц,
Мой бедный гений, мой безумный Гамлет,
Отправились во тьму вперед ногами,
Меняя журавля на горсть синиц,
Надеясь обрести уютный дворик,
Где ждет любимца-принца бедный Йорик, —
И то, что вас подняли на помост,
Как воина, четыре капитана,
Достойно Метерлинка, и Ростана,
И Байрона. Но вывод крайне прост.
Его изрек почтеннейший Горацио:
В театре важно
психо
,
В жизни —
рацио
.
VIII. НОГИ ЛУЧШЕГО-ИЗ-ЛЮДЕЙ И УДАЧА А КУРИНОГО ЛЬВА
Я не принимаю фэнтези; я получаю от нее удовольствие и иногда сам пишу ее.
Р. Э. Хайнлайн
— Мозгач! Дружище!
— Он ск-к-к... он ск-к-кааааа..!
— Да плюнь ты на него! Ну, сказал! Это ж армейский маг! Солдафон!
— Он!!! Сказал!!! Что й-я-я н-не!!! Н-не во-о-о-о..! Аяво-о-о!!!
— Конечно, во! Ты еще какой во!
— ...шеб-б-бник! Волшебник й-я! А он к-ко..! К-ко!..
Утешая Кра-Кра, заикающегося от волнения больше обычного, Бут-Бутан
подумал, что, возможно, Алый Хонгр прав. И тут же отвесил себе мысленный
подзатыльник. За гнусные сомнения. Ерунда! Происки врагов! Ему, Куриному Льву,
тыщу раз брехали: ты не воин, не
Рука Меча
. Щенок ты, и зубы твои молочные.
Наверное, скажи однажды Мозгач:
Бут-Бутан, а вдруг они правы?..
— загрыз бы
предателя. Хоть молочными зубами, хоть коренными. Ладно, когда они найдут
недостающие части Лучшего-из-Людей, все злопыхатели подавятся. В ножки падут,
да поздно.
— Главное, он тебя отпустил. Ошейник мы потом спилим. Или собьем.
Найдем кузнеца...
— ...лшеб-б-б!.. б-бник! Я...
— Верю, верю. Ты самый главный в мире волшебник...
Аю тем временем занялась калечным верблюдем. Спасать-защищать больше
никого не требовалось, зато нашлось, кого жалеть. Этому занятию Носатая и
предалась всем сердцем, со свойственным ей пылом. Верблюдь ритмично кряхтел под
бананасом — точь-в-точь озерная кряхта, утица-перелетица, — а
Рука Щита
пыталась облегчить страдания бедолаги. Причитая на манер наемной
кликуши-грустихи, она омывала верблюдя слезами и гладила пострадавшую ногу. На
ощупь колено, распухшее до размеров черепичного арбуза, оказалось гладким и
жарким, словно там, в сплетении хитрых мослов, грелись у печки малые бродяжки.
Задохнувшись от сочувствия, Аю пощупала верблюдю лоб. Нет, во лбу бродяжки не
грелись. Холодный лоб. Мокрый, правда, и шелковистый.
Спохватившись, она завертела головой: повязка! Нужна повязка! И не
простая, а целебная. Значит, надо нажевать нужной травы. В травах Аю
разбиралась плохо. Зеленец-почечуй кровь смиряет, маковую соломку — в суп, для
остроты, бурчальник стебный от мошкары, растопырка пальчатая дух возвышает...
Взгляд девицы остановился на узорчатых листьях чертополыни. На вид листья
вызывали доверие: красивые и наверняка ужасно целебные. Недол
...Закладка в соц.сетях
