Жанр: Фантастика
Орден святого бестселлера, или выйти в тираж
.... Сплю спокойно. Выдвинули на Букера. Наверное, дадут. Знаете, столько
времени прошло... Сейчас уже успокоилась, бросила пить, но мне до сих пор его
не хватает.
— Кого?!
— Тиража, Володя. Тиража. Мои вены просят его.
— Королева...
На колени, лбом в пол, не надо, не оттаскивайте, я должен, я
поклонюсь Ее Величеству, и вы кланяйтесь, холопы, рабы, слушайте волю рыцаря
Ордена: все кланяйтесь королеве! — дым смыкается, глушит, чьи-то руки, чьи-то
слова, снегирь клюет мерзлую сладкую рябину, капли крови на губах...
— Хотите, буду безукоризненно нежный?! Нежный, королева! Я царь, я
раб, я червь, я Бог! Нежный Червь... Госпожа моя, вы представляете, до чего
иногда можно додуматься — Нежный Червь!.. Безукоризненно!..
— Володя, идите спать...
...как омерзительно в России по утрам...
Впрочем, только ли в России? После вчерашнего — хоть в Занзибаре...
баре... Ох, голова! Интересно, который час? Циферблат часов пляшет краковяк.
Половина десятого, кажется. До завтрака — полчаса. Время утренней зарядки:
седалгин в зубы, рожу под кран. Буду огурцом: зеленым, в пупырышках. Нам бы до
ванной добраться... Сползая с кровати, обнаруживаю, что на сексодроме я не
один. Хокку:
Посетите меня/В моем одиночестве/Последний... опал
. Рядом мирно
посапывает в меру симпатичная Евина дочь. Рыжая. Не жена. Местами обнажена.
Местами — нет. Причем сочетание оных мест нефункционально и наводит оторопь.
Смотрю на себя. Убеждаюсь, что таки да. Гол как сокол. Это ничего не
значит, ваша честь! Я всегда так сплю. У меня свидетели есть...
Насилую память. Безуспешно. Пытаюсь еще раз. В ответ
страдалица-память лупит в затылок тараном. Того и гляди пробьет. Со стоном
вваливаюсь в ванную. Аптечка. Седалгин. Запить. Морду под кран. Йез-з-з!!!
Жгучий заряд мокрого прямо в душу. Сквозь слоистые туманы продирается луна.
Тускло светит на поляны: плохо видно с бодуна. Память начинает помаленьку
отдаваться доброй волей. Когда я вернулся, ваша честь, девица была уже в
номере. Спала. Как попала? Небось дверь не запер по примеру Гобоя. А ей
переночевать хотелось. Бедняжке. Или кровать понравилась.
Я ее разблудил. То есть разбудил. Это точно. А насчет
фрейдовской
опечатки
— даю самоотвод. Не помню. Обидно. Что дальше? Я ее спросил, чего она
хочет от жизни. А она сказала, что хочет есть. Я ей нашел какие-то сосиски,
хлеб. Где нашел? Ну... где-то. А про холодильник, который битком, с лососем и
икрой, забыл. Напрочь. Не привык я к таким холодильникам. Да, ваша честь. Она
все съела. Тогда я налил коньяку. Обоим. Мы выпили... наверное. Ну не вылили
же?! Потом... Нет, глухо. Стена. Как у Гобоя напротив сортира. Кирпичная. С
выбоинами от пуль. Сор-тир, стрельбище. Кстати, а как ее зовут?
Нет, ваша честь. Не стену, а барышню.
Бреду вспять, наг и сир. Совершенно не стыдно. Общее одеяло сближает,
сокращая стыдливость до мнимых величин. Мерзкий вопль мобильника пробирает до
костей. Кидаюсь наперерез:
— Д-да!
— Скажите
Да
новой жизни!
И, прежде чем я обкладываю шутника в три слоя:
— Доброе утро. Ты уже проснулся, Снегирь?
— Настя? Ага... в смысле, да. Проснулся.
— А я тебе просто так звоню. (Вот радость-то!) Как живешь-можешь?
— Вроде живу. И могу. — Прислушиваюсь к ощущениям. Вру, конечно, еще
не могу. — Хорошо, в целом. С народом увиделся, посидели. Гонорар получил.
На кровати ворочается, просыпаясь, рыжая. Лиса-оборотень. Лишь бы не
ляпнула чего в голос — объясняйся потом с Настей!..
— Как борьба с зеленым змием? Кто кого?
— С переменным успехом.
— Да, кстати, первую главу я в издательство переслала. Вечером
подтверждение пришло. Знаешь, Снегирь, у тебя в компьютере пока что-нибудь
найдешь... В квартире, впрочем, тоже. Я уж плюнуть хотела, но они очень
просили. Так что с тебя причитается.
— Погоди, Настя. Не так быстро. Я с утра соображаю туго. Какую главу,
куда переслала?
— Первую главу твоего романа. Нового. Который ты больше года
мусолишь, — принимается объяснять Анастасия. Медленно и раздельно, как малышу
из садика для даунов. — Звонили из
Аксель-Принта
. Просили выслать. Очень
просили. Срочно. В рекламных целях. На сайт и для газеты. Висели на телефоне,
пока я не нашла и не отправила. Душевно благодарили. Сказали, что я их очень
выручила. Привет тебе передавали.
— Блин... Они что, совсем?..
— Погоди, Снегирь? Я сделала глупость?
Настя явно встревожилась. Черт меня за язык дернул! Она-то тут при
чем? Это мои дела с
Аксель-Принтом
. Сейчас с Гобоем разберусь по полной! Он у
меня узнает, как наивным женщинам лапшу на уши вешать!
— Нет-нет, все в порядке. Ты молодец. Извини, бежать надо... Целую!
Вечером перезвоню.
— Зубы почисти, прежде чем целоваться! От тебя перегаром даже по
телефону разит...
— Извини, Настик, сейчас почищу. Да, я на денек задержусь, в
издательстве. Дела образовались. Все, пока!
Оборачиваюсь. Бесстыжая лиса по-турецки оседлала кровать,
завернувшись в простыню, и критически обозревает мою
ню
. Закрадывается
подозрение, что она тоже страдает склерозом. Это радует.
— What time is it now?
— A quarter to ten.
— Turn away, please.
—Why?
Несколько секунд она пытается найти ответ. Не найдя, пожимает плечами
и решительно вскакивает. Простыня, шурша, ползет на пол. Ничего. Очень даже
ничего. Мятая, правда, слегка.
А может, плюнуть на завтрак, завалить ее обратно, разгладить складки?
Однако у рыжей на этот счет другие планы. Белье, джинсы, пуловер.
Спешит в столовую. И куда в нее столько влазит? Ночью есть хотела, сейчас
хочет... Ночью?! А ведь мне в эту ночь ничего не снилось! Ни-че-го-шеньки!
Ну-ка, проверим!
— Did you have any dreams this night?
— ...???
Чувствую себя полным идиотом.
— Some dreams? Fantasy dreams? Another world?.. Пауза.
— You, Russian writers... You drink so much. It's impossible. It's
fantastic!
Развожу руками. Задевая трусы, висящие почему-то на телевизоре. Очень
кстати. Дурят тебя, Снегирь-птица! На манок берут. Вот и весь процесс.
...Через пару минут после ухода рыжей нашел на полу утерянный бэдж. С
эмблемой
МакроНомиКона
в правом углу: когтистая лапа пожимает звездолет.
Вчитался.
Juliana Haslam
Fantasy writer
Sidney Australia
А из-за закрытой двери голоском типичного лауреата
Хьюго
и
Небьюлы
:
— Не is so sexy, he is so sexy...
Кинулся, открыл: никого. Коридор пуст.
Ни фига себе!
Гобоя в его апартаментах не оказалось. И ворота на замке. Ползу на
лифте в штабной номер, по дороге заново переживая утреннее потрясение. Провел
ночь с землячкой кенгуру! С почетной зарубежной гостьей!
МБЦ
эту Хаслам
тискает, как ухарь девок, — не успевают на родине бабахнуть, а наш пострел
везде поспел.
Сага Золотого Табаланга
, о похождениях героического Сына
Утконоса. Последний опус рыжей —
Стражи покинутых долин
— выходит буквально
на днях. Кстати, читали мы кое-что из
Саги
: вполне пристойно для дочери
шамана. Если даже переводом текст не испортили... Надо будет вечерком снова
подкатиться, книжку с автографом подарить, в гости зазвать. Только пить
поменьше, во избежание. Обидно, понимаешь...
Седьмой этаж. Приехали. Безмолвный коридор. Картина
О поле, поле,
кто тебя...
. На полу — шеренги пустых бутылок, окурки. У поверженного фикуса
чахнет десятилитровый огнетушитель ОХП-10 с надетой набекрень бейсболкой.
Штабной номер. Пинаю ногой незапертую дверь. Внутри — сонное царство. Лишь
красноглазый упырь-оргкомитетчик с хипповским хайром вяло тычет в клавиши
компьютера.
— Выход в сеть есть?
— Угу. — Желтые зубы закусывают
Яву
. — А спички?
Даю хипану-оргкомитетчику прикурить и бесцеремонно сгоняю с машины.
Надо!
Так. Сайт
Аксель-Принта
. Раздел обновлений.
Фрагмент из
находящегося в работе нового романа Влада Снегиря Лучший-из-Людей
!!!
Три
восклицательных знака впиваются в душу. Кликаю по ссылке. Да, текст в наличии.
Будь я хакером, грохнул бы на фиг. Вместе с сайтом. Жаль, не дано. Может, оно и
к лучшему — наломал бы дров сгоряча... На форуме — целая
ветка
обсуждения.
Под исходным сабжем:
Видно Птицу по помету
. Ну, как и следовало ожидать:
Сырой, невычитанный текст... презрение к читателю... ляпы... Завязка банальна;
несогласование падежов...
Вот это
падежов
меня добило окончательно.
Истерически хохочу, спуская пар. А ведь готов был рвать на куски и метать на
орбиту!.. Ага, вот и мои верные защитники крошат супостатов:
Выпячивают
эрудицию... повыеживаться за чужой счет... ни одного аргумента... высокомерное
хамство... Даже по отрывку виден недюжинный потенциал... Когда выложат
полностью? Или на бумаге выйдет? Хочу!!!
Спасибо, братцы. Нет, без дураков, спасибо. Накатать, что ли,
гневно-обличительную мессагу:
Текст был злостно украден с авторского
компьютера путем шантажа и подлога...
? Не будем пороть горячку. Сейчас в свой
mail-box загляну, проверю почту — и в столовую, ловить паразита Гобоя. Его
работа, больше некому.
Так, что тут у нас? Спам, спам, снова спам, очередное письмо от
Godzilla — извини, монстр, есть дела поважнее. Подождешь, не облезешь...
Опаньки! Депеша от Геннадия Шелуханова. Лушпайкин (его так за глаза все зовут,
даже издатель) — это вам не фунт семечек. По тиражам — вровень с Березкой и
Неклюевым. На конвенты не ездит, сидит дома. И что же мне пишет мэтр? Мы ведь
едва знакомы...
Поздравляю со вступлением в Орден.
Удачи.
Искренне ваш,
Г. К. Шелуханов, рыцарь
.
Колобки овсянки не едят: это для них сродни каннибализму. Посему
Гобой в столовке отсутствовал. Пришлось завтракать в обществе стенающего
Шекель-Рубеля и двух его коллег из северной столицы. Шекель-Рубель, как обычно,
жаловался. На овсянку. На персонал столовой. На расстройство желудка. На
халявщиков, норовящих упасть на широкий хвост. На друзей-доброжелателей,
спаивающих беззащитного. На столичное лобби, выгрызающее премию своим бездарям.
На журнал
Ф-Пегас
(в народе
Фугас
) — отчекрыжили треть абзаца в
архизамечательной статье страдальца, чем извратили весь замысел...
Коллеги кивали, вяло ковыряли синюшную кашу и интересовались временем
открытия бара. Также их сердечно волновала выдача бюллетеней для голосования.
Оба приехали утром, опоздав на сутки, и предвкушали.
В коридоре уже взывал бодрый Саркисов:
— А кому голоснуть?! Подходи-налетай, бюллетени хватай! Одна штука в
одни руки!
Обретя бумажку, я выдрал у ближайшего фэна перс из хвоста и
немедленно проголосовал. Шансов на железяку мало, но неужто я настолько себя не
уважаю, что отдам кровный голос за конкурентов?! Меж литературоведов отметил
Шекель-Рубеля — в порядке гуманитарной помощи, взамен фталазола; в номинации
Лучший переводной роман + лучший перевод
— разумеется, Джулиану. Остальных
номинантов все равно не читал, а рыжей будет приятно.
Выполнив гражданский долг, походкой Командора громыхаю обратно, к
духовому оркестру. Скрести по сусекам.
— Да-да, войдите!
Хозяин номера свеж, наодеколонен и лучится расположением.
— Добрейшее утречко, Влад! Как спалось?
— Вашими молитвами, без сновидений. Извольте объясниться, Алоизий
Вифлиемович! Из издательства втайне от меня звонят моей... э-э-э... моей жене,
требуют файл первой главы, и нате-здрасте:
Фрагмент из находящегося в
работе...
! Вам не кажется, что в приличных домах за такое бьют морду?!
— Ну что вы, право! Кричите, волнуетесь... Боитесь, что публикация
сырья
повредит вашему имиджу? Напрасно, Роджер вы наш, Роберт и Джон Рональд
Руэл! Совершенно напрасно! Поверьте опыту маркетологов
Акселя
, они не зря
едят свой хлеб с котлетой. Минералочки хотите? Из холодильника?
— Хочу.
Минералки я выпью с удовольствием, но зубы заговорить не позволю!
— С газиком, со льда!.. Может, пивка?
— Спасибо. Тем не менее...
Туча ворочается в окне. За окружной трассой небо трескается
бронхитом. Хрипит, откашливается. Гроза? В феврале?!
— Успокойтесь, дражайший Владимир Сергеевич. Помните наш вчерашний
разговор? Или сочли его розыгрышем? Договорчик-то вы не подписали, вот и
пришлось в порядке временной компенсации...
— Компенсации чего?
— Вашего замечательного процесса. Да вы присаживайтесь,
присаживайтесь! Все говорят, что правды нет в ногах, но правды нет и выше! —
Гобой густо хохочет. — Или грезите о переходе на четвертый круг? Прямо здесь,
на конвенте? А что, вполне возможно! Концентрация субъект-генераторов,
интерполяция, вторичные взаимодействия. Пси-резонанс, наконец. Хотите
разоблачить Орден, да?! Влад Снегирь против системы?!
Смеется зам по особым.
Смеется небо — хрипло, болезненно.
Темно в номере. Темно.
Тень-гример трудится над лицом веселого колобка. Новое обличье,
краденая личина. Объемный портрет работы художника-кубиста, шедевр
скульптора-безумца: хищные бритвы граней, изломы, трещины, ледяной отблеск
слюды на сколе гранита. Кусок янтаря, в середине мушка многолапая, мохнатая...
Уползает туча. Стихает хохот. Гобой отходит к холодильнику за водой
для себя, и наваждение тает. Кажется, я кричу. Пытаясь догнать призрак, успеть
спросить:
— Почему? Почему тогда?! Мне ничего не снилось, ничего!
— Ну и чудненько! Прелестно! Компенсация... Так и слышится: Эльф с
Петровым хором скандируют:
Компен-са-ци-я! Компен-са-ци-я!
— ...она, родимая! Появился текстик на сайте — ночку-другую спите
спокойно. Завтра в газетке тиснем, вот вам и еще отсрочечка. Маленькая, правда.
А как договорчик подмахнем — так процесс и законсервируется. Для окружающих,
разумеется. Вам-то потерпеть придется, не обессудьте... Пока книга в свет не
выйдет. Но тут уж мы поторопимся, будьте уверены! Издательству дорог сон и
душевное равновесие ведущих авторов! Поймите правильно: очень уж вы
скоропостижно в тираж вышли...
— А текст! Текст! Что, и в газете черновик тиснете?! Опозорить меня
решили?!
Очертания комнаты плывут, искажаются, словно в кривом зеркале, кресло
подо мной явственно ведет в сторону, — помню, однажды на теплоходе...
— Полно, любезный Влад! — Я снова сижу за столом, сквозь расшторенное
окно в комнату льется серый свет утра, позднего, февральского. Ладонь ласкает
холодный стакан минералки. Делаю жадный глоток. — Как вы могли такое подумать?
Редактор и корректоры над фрагментом уже работают, к полудню должны закончить.
Все в лучшем виде: никакой переработки, только исправление опечаток и
косметическая правка стилистики. Клавдия Анальгетовна прекрасный работник... С
вами все в порядке?
— Простите, я на минутку...
За какой дверью у него туалет? Нет, за этой — кирпичная стена. Я
помню.
Я...
В уши ввинчивается пронзительный крик бормашины. В стоматологическом
кабинете — маленьком, на одно кресло, — спиной ко входу сидит пациент. Девушка,
судя по роскошной рыжей гриве. Сбоку, с орудием пытки в руках, размышляет Игнат
Кузьмич, водитель, похожий на генерального директора. Приветливо кивнув мне, он
склоняется над креслом, и вой бора переходит в высокий визг: сверло вгрызается
в больной (...здоровый?!!) зуб. К горлу подкатывает тошнота, я лихорадочно
захлопываю дверь, разрубая жуткий звук пополам. Последнее, что успеваю
заметить: дантист-шофер откладывает инструмент и берет длинный элеватор для
удаления корней. По левую руку от Игната, на стеклянном столике, лежит огромная
челюсть. Часть зубов в челюсти отсутствует. Остается только надеяться, что это
протез.
Туалет обнаруживается за дверью, где вчера была стена.
Журчание в унитазе: мочевой пузырь угрожал лопнуть. Поговорили,
значит. Показал гадам-издателям Влад Снегирь, где птицы зимуют. Хвалилася
кума... Гобой, урод, ну тебя в пень! Бери фрагмент. Печатай где угодно.
Вывешивай хоть на сайте, хоть на площади, хоть у черта на рогах. Еще полчаса
карусели, и я вам признание в людоедстве подпишу, не то что договор!
— Я так понимаю, наш маленький конфликт успешно урегулирован? Да,
Владимир Сергеевич?
Он стоит в коридоре, за спиной, деликатно полуотвернувшись.
— Д-да. Вы уж только... за редактурой проследите, — застегивая штаны,
пытаюсь хоть частично сохранить лицо.
— Всеобязательно прослежу, не сомневайтесь! Лично! И на сайт сегодня
же чистовой вариант вывесим! И вам по электронной почте отошлем: дома
посмотрите, что не глянется — исправите. А вы уж расстарайтесь по приезду,
гоните к финальчику: конец — он всему делу венец! Да, последняя просьба: у вас
сегодня интервью брать будут, для
Досуга
, — так вы уж расскажите вкратце о
новом романе, а? Сюжетик, концепция... Не сочтите за труд, хорошо? Тоже
какая-никакая, а компенсация.
— Хорошо, Антип Венецианович.
Когда я бежал прочь, в спину благодушно неслось:
— На земле весь род людской... Похлеще любого кнута.
...Лучше выдумать нельзя, чем раздача железяк!
Вот, родилось. Ибо торжественное обретение премий жаждущими
откладывалось на безразмерные
пять минут
. Повесив нос и в воду опущен, я
бродил у входа в конференц-зал, — брага, которой никогда не стать перваком.
Трезвый. Треснутый. В животе булькали отголоски дуэта для Снегиря и Гобоя без
оркестра. Подпишу. Надоело. Что я, крайний? Спартак, Сусанин и Снегирь? Или,
если угодно, Че Гевара и Ге Чижик?! Лярва я провинциальная. Хожу, брожу и всем
даю. Интервью дал, каналу
ИТД
: заканчиваю роман
Лучший-из-Людей
, надеюсь
удивить, предположительно осенью, да, скорее всего двухтомник. Концепция
охренительная, сюжет обалденный. Новое слово в фэнтези. Коллеги от зависти
сдохнут. Анфас, профиль, улыбочка, и разбежались. Автографов дал. Штук
двадцать. Рука бойцов писать устала: Имярек от автора с любовью (уважением,
восхищением, надеждами, наилучшими пожеланиями, на добрую память; нужное
подчеркнуть два раза). Дюжину разъяснений дал, по поводу. Кратких и емких.
Лысый бородач, дотошный до тошнотворности (каламбур?..), внимательно выслушал.
И перешел в наступление: шлем-бургиньон с назатыльником, притянутым к
затылку... Если, значит, опишу достоверно, будет мне слава во веки веков,
аминь. Через минуту я готов был дать обиженному бородачу сатисфакцию, ибо
прервал и послал. А, еще дал тридцатку Петрову. На пиво.
— Извините... Влад Снегирь — это вы?
Выпячиваю грудь. Дескать, на бэдже написано.
— Вы не могли бы уделить мне...
Делаю приветливый фасад, выражая готовность уделить. Дама мнется.
Дама стесняется. Бальзаковский возраст, толстушка, но такой, знаете, приятной
полноты. В нужных местах. Макияж отсутствует, серые глаза слишком умные, и это
ей не идет. Как и брючный костюм.
Портрет герцогини де Бофор
работы Гейнсборо
видели?
Совсем не похоже.
— Мой сын без ума от ваших книг. Знаете, вообще-то его трудно назвать
читающим ребенком...
— Только сын? — пыжась, наполняюсь игривостью. Кислой, шипучей,
словно прокисший сидр. Это все Гобой. Азазель Вальпургиевич.
Это все он.
Подпишу, пусть задавится.
— Только сын. — Сероглазая вскидывает подбородок, ставя зазнавшегося
борзописца на место. Внимательно смотрит мне в лицо, и я физически чувствую,
как, отыскав нечто важное, очень важное и скрытое от других, взгляд ее снова
теплеет. — Вон он стоит, у перил.
Рядом с винтовой лестницей, ведущей на первый этаж, ждет мальчик. Лет
двенадцати. В дешевеньком
Адидасе
— впору развить шутку, вспомнив того же
Томаса Гейнсборо, картину
Голубой мальчик
, но чувство юмора строго грозит
пальчиком: отставить! Мальчик строг и неподвижен. Так стоят в почетном карауле.
Скуластое лицо маловыразительно, щеки запали (видимо, в папу), рождая желание
угостить булочкой, а глаза мамины — серые, стальные. Я иду к нему, понимая, что
мама движется следом. В голове зудит продолжение нашего с ней разговора,
сакраментально-обыденное, будто гуденье старенького холодильника:
Только сын.
Я все больше классику... сами понимаете! — но дети...
В таких случаях положено
кивнуть, скорчив пошловатую гримасу (о, классика! О-о! Могучее, лихое племя,
богатыри, немы!..) или схохмить что-нибудь вроде:
Был пьяницей Омар — и я люблю вино.
Был вором Франсуа — и я залез в окно.
Взгляните на меня! Я соткан из достоинств!
А то, что не поэт, — так это все равно...
— Здравствуй, — говорю я.
— Как жизнь молодая? — говорю я.
— Ты немой, дружище? Язык проглотил? — говорю я, начиная
раздражаться, ибо мальчик молчит и смотрит. Смотрит и молчит. Под его взглядом
неуютно, в желудке начинают роиться странные помыслы, хочется стать лучше,
чище, бросить пить, наваять нетленку, опять жениться на Насте и завести вот
такого, строгого и серьезного...
— Он немой, — отвечает из-за спины мама. — Вы не обижайтесь, он на
самом деле немой. Глебушка, ты ведь хотел что-то спросить?
— Извините...
Наверное, я сказал это слишком громко.
— Он слышит. Он все слышит, просто не разговаривает. Его в шесть лет
собака напугала: сосед держал пса, бойцового, — мы сто раз говорили ему, а
Глеб...
Мальчишка лезет за пазуху. Достает блокнот с карандашом, что-то
пишет. Быстро, единым росчерком: видно, что привык объясняться на бумаге.
Протягивает блокнот мне.
Я Godzilla
.
Вначале улыбаюсь — механически, не зная, как понимать это заявление.
И лишь спустя минуту врубаюсь:
— Ты Годзилла? Это ты мне все время пишешь?!
Мальчик кивает. Глаза его теплеют, в них скачут зеленые искорки.
Беззвучно шевелятся тонкие бескровные губы. Перевожу взгляд на его руки:
пальцы, нервные пальцы музыканта, в постоянном движении. Это он ведет разговор.
Неслышный для Влада Снегиря. Он спрашивает, утверждает, доказывает, а я,
отделенный от Годзиллы стеной из прозрачного хрусталя, ничего не понимаю.
— Мы днем приехали, — сообщает мама, обрывая неловкую паузу. — Глеб в
интернате отпросился. Знаете, он спорил с учительницей русского языка...
— Ты? С учительницей? О чем вы спорили? Упрямые складки вокруг рта.
Пальцы пляшут, рассказывая.
Громче, Глеб. Я не слышу. Я говорю глупости. Спрашиваю глупости. Что
мне сказать тебе? Спросить, хочешь ли автограф? Сказать, что письма надо писать
без грамматических ошибок? Отшутиться и слинять?
— Он рано утром скачал из Интернета ваш отрывок. Из нового романа.
Распечатал и читал на уроке. А учительница отобрала.
Танец пальцев гневен.
Возмущение танцует в воздухе, напоенном пивной отрыжкой и ожиданием
наград. Искренность завораживает: танец кобры, пассы гипнотизера.
— ...сказала, что это ширпотреб. Чтиво. И начала... Вы извините,
пожалуйста!..
— Ничего, продолжайте.
— Начала разбор текста, перед классом. Несогласование падежей,
опечатки. Тавтология. А Глеб — он мальчик вспыльчивый... кинулся спорить...
Я вижу эту картину. Я отчетливо вижу: класс, на стенах портреты
Пушкина с Толстым, и — бой на пальцах. Насмерть. Нет, наверное, учительница
говорила вслух, Глеб немой, но слышит... Впрочем, отрешиться от боя на пальцах
мне не удается. Пацан держал оборону: один. Воин в поле. Отмазывая гадюку
Снегиря, закрывая собой
компенсацию
улыбчивого Гобоя. А я жрал водку и пел
про попугаев. Нет, это вчера я пел, а он — сегодня...
Неважно.
Ничего не меняет.
— Вы подпишете ему книжку?
Мама смеется. Сероглазая мама, воспитанная на классике. Или иначе:
Знаете, я в последнее время редко читаю. Столько работы...
Годзилла, у тебя
замечательная мама. И учительница. И вообще. Давай книжку.
Рабы Страха
.
Первое, еще нижегородское издание. Где и достал-то?
Он протягивает мне карандаш.
— Тебе щас премию дадут!
В соседнее кресло хлюпнулся Распашонка. Местами переходя в
газообразное состояние. Вид у глав-фэна такой, будто он лично отредактировал
Книгу Судеб.
— Я за тебя голосовал, — поясняет Распашонка свою уверенность. — А у
меня рука легкая. В прошлом году за Кепского гОлоснул — Ваське и дали! Теперь
твоя очередь. Я, Снегирь, раньше думал, что ты дерьмо, а потом ты всплыл.
Значит, верти дырку под орден!
— Твоими устами... Если что, с меня пив
...Закладка в соц.сетях
