Жанр: Фантастика
Орден святого бестселлера, или выйти в тираж
...й.
Восьмой.
Ключ в руках гения никак не хочет попадать в замочную скважину. Менты
скептически наблюдают за мучениями дебошира, и я вынужден прийти на помощь. Да,
хоромы не царские. Обычный двухместный номер. На полу — батарея пустых бутылок
из-под пива, в пепельнице — окурки. На кровати в углу дрыхнет майор Петров.
Успев набраться до подвигов соавтора.
— Петров, спасай! — блажит Эльф. — Меня повязали! Дело шьют! Скажи
им... Да проснись же, зараза!
С трудом открыв правый глаз, Петров пытается сфокусировать зрение.
Люди в форме... любимый соавтор... свидетели...
— Попался, сука! — удовлетворенно констатирует бывший майор и
переворачивается на другой бок.
Эльф воет, Петров спит, а мы с Распашонкой давимся в углу от смеха.
Глядя на наш балаган, сержант хрюкает, закусывает губу и долго молчит, синея.
Потом обреченно машет рукой:
Что с них возьмешь, с писателей
— и наряд
покидает номер.
Тогда мы начинаем ржать в голос. Петров вновь открывает один глаз, на
этот раз левый. Тяжелый, похмельный взгляд упирается мне в живот.
— И ты попался, сука, — трезво говорит он. — П-понял?
Киваю. Дескать, понял.
Текилу мы допили прямо здесь. При участии Петрова, молчаливого и
скучного.
— Повезло Эльфу, — хвастался Распашонка. — Это я их... Если б не я...
Позже был обед, и за обедом мы добавили.
А ближе к четырем я доплелся до своего 241-го и, не раздеваясь,
рухнул на кровать. Надо поспать. Надо. До открытия еще далеко...
X. ОТРЫВОК ИЗ ПОЭМЫ
ИЖЕ С НИМИ
И в моем дому завелось такое...
М. Цветаева
Вначале было Слово.
А тираж явился позже.
Но — до Гуттенберга.
Ведь лозунг размножаться и плодиться
Был вывешен для всех.
Для всех живых,
А значит, и для слов.
Мой милый друг,
Взращенный на мейнстриме и портвейне,
Бунтарь кухонный, тот, который в шляпе,
С огнем во взгляде, с кукишем в кармане, —
Давай отделим зерна от плевел,
Козлищ от агнцев, быдло от эстетов,
Своих от несвоих, а тех и этих
Отделим от условно-посторонних,
Которым безусловно воспрещен
Вход в наш Эдем, где яблоки доступны
Любому, кто марал чело моралью,
Поскольку Зло с Добром семь парадигма,
Влекущая лишь люмпен-маргиналов...
О чем бишь я? Ах да, о тиражах.
XI. ОТСЕБЯТИНА:
ЛУЧШИЙ-ИЗ-ЛЮДЕЙ
Фантастика ныне входит в первую тройку наиболее издаваемых жанров.
Порадуемся, уважаемые читатели! Порадуемся — и вспомним, что на наших просторах
пишут и более-менее регулярно издаются, по оптимальным подсчетам, шесть
десятков авторов-фантастов. Много?! По-моему, крайне мало — на столько-то
миллионов читателей! Итак, два взвода держат фронт — и держат его хорошо.
Из послесловия к первому изданию
Имперцев
— Сри минангкаб! Тысячекратно нюхая пыль из-под сандалий вашего
превосходительства, о сри минангкаб доблестной Тугрии, осмелюсь высказать,
трижды воззвав...
— Короче, пальцем деланный!
— Здесь еще один!
— Лазутчик?
— В недоумении молю Лобастую Форель просветить сущеглупого...
— Короче! Удавлю!
— Он голый, сри минангкаб!
— Голый? Странно... Ладно, тащите его к остальным.
Меня сноровисто вздернули на ноги и поволокли куда-то. Сизый с
похмелья рассвет лился меж холмов, копясь в ложбине озерцами тумана, одуряюще
пахли полевые вертухайчики, топорщились алые стручки дикого перечня, и в кустах
лженосорожника стрекотали навзрыд влюбленные жужелицы. Было зябко, но не
слишком. Носильщики сопели без особого дружелюбия, я для интереса согнул
колени, мешком обвиснув в чужих руках, и вскоре поплатился за наглость, —
резкий толчок, и Влад Снегирь, доверху набитый гениальностью, летит головой
вперед, сшибая с ног мягкого, взвизгнувшего от боли невидимку.
— Цыц, вне утробы зачатые!..
Подо мной зашевелились. Вглядевшись, я обнаружил, что лежу голышом на
милейшей девице, опрокинутой моим появлением на спину, и с удовольствием пялюсь
в румяное личико. Внешность красотки слегка портил нос, длинноватый по
отношению к мировым стандартам, но при прочих несомненных достоинствах,
явственно ощутимых, нос даже придавал барышне некую пикантность, отчего спящий
слегка восстал (если, конечно, вы понимаете, о чем я!).
— М-м-м, — дружелюбно сказал я. — Хмэ-э-э... А?
Твердая ладонь мазнула по холке. Тайный доброхот, спаситель
прелестных мамзелей, явно пытался ухватить злодея за шиворот, в чем не преуспел
за отсутствием последнего. Вторая попытка удалась лучше: вцепившись в плечи,
меня сняли, оттащили и посадили в лужу — остывать. Через минуту девица также
подошла ближе, но ложиться по новой и раскрывать объятия не спешила.
— Эти камнеглазые забрали вашу одежду? — спросила она, глядя мне
прямо в лицо, ибо потупить взор девице мешала скромность. — Проклятые тугрики!
Вы нуждаетесь в защите, добрый аскет?
Я тупо смотрел на Носатую Аю. Мой собственный персонаж собственной
персоной (извиняюсь за отъявленную тавтологию!) сидел на корточках, пылая
заботой о
добром аскете
, — впрочем,
Рука Щита
донкихотствовала по отношению
ко всем угнетенным, — плод воспаленной фантазии В. Снегиря с сочувствием
моргал, роняя скупую девичью слезу, а мне хотелось провалиться сквозь землю.
Или хотя бы заполучить штаны. О моя каморка в храме Кривой Тетушки! О мои
портки с безрукавкой! О-о-о! Где вы сейчас? Тоскуете ли по вашему хозяину?!
Дангопея от Ла-Ланга в тыще километров...
— М-м-мы, — задумчиво булькнуло в горле. — Ках-х-х...
— Бут, он, наверное, немой! Или заика, как Мозгам! Бедняжка!
— Сама ты заика, — обиделся я. — Хочешь автограф?! Знакомая ладонь
ухватила мое ухо. Свернула в трубочку, дернула.
— Ай! Больно!
— Будешь оскорблять Аю, — Бут-Бутан, Куриный Лев, грозно вышел
вперед, подбоченясь, — оторву напрочь. И заставлю съесть. Не посмотрю, что
аскет. Понял?
Что-то в его интонациях было от Петрова. Я начал размышлять, что
именно, но почти сразу прекратил. Лишь сейчас стало ясно, отчетливо и
однозначно, насколько смешно выглядит мой герой, пытаясь кому-то угрожать.
Пусть даже мне, неуклюжему демиургу, задумавшему и воплотившему это ходячее
противоречие тела и духа, не говоря о более драчливых оппонентах. Тощий,
взъерошенный, из рукавов торчат костлявые запястья; глубоко запавшие глаза
пылают страстным огнем — так глядит фокстерьер Чапа, пес соседа с пятого этажа,
самозабвенно облаивая ротвейлеров и стаффордширов.
Солдат в кожаной куртке шагнул из тумана:
— Пр-рекратить базар! Ишь, лазутчики...
Рядом чавкнуло. Со всхлипом, с душевным чмоканьем трясины,
заглатывающей жертву. Я и глазом моргнуть не успел, как массивный Петров, не ко
сну будь помянут, образовался между нами и солдатом. Тугрик попятился,
вскидывая копье: зрелище было не для слабонервных. Петров, в чем мать родила,
деловито огляделся, нимало не смущаясь похабным видом себя, любимого. Потянул
носом, чихнул.
— Какой козел?.. — мрачно спросил отставной майор. После чего увидел
меня, и во взгляде Петрова ясно отразилось:
А-а... вот какой...
— Сри минангкаб! С тщанием вылизывая колесницу господина, имею
возвестить, в недомыслии расстилаясь...
— Короче, наружу вывернутый!
— Здесь новый! Жирный...
— Тоже лазутчик?
— Столбенея и беленясь, умишком скорбным не в силах постичь..,
— Короче! Загрызу!
Чмокнуло сбоку. Чавкнуло поодаль. Всхлипнуло ближе к его
превосходительству. Булькнуло у костров дозорных, хлопнуло за спиной солдата.
Ложбина стала напоминать финскую баню: нагишом, хихикая, вопя, тряся телесами и
визжа от прохлады, вокруг начали возникать старые знакомые. Требовал немедленно
добавить Распашонка. Эльф искал Петрова, алкая мести. Обживал укромный кустик
страдалец Шекель-Рубель. Славка Неклюев тащил за руку спокойную, как крокодил,
Березку, — Лидка, идол фэнтези-феминисток, в костюме Евы оказалась вполне
съедобной! — чего-то требуя от Петрова. Майор отгавкивался.
— Снегирь, паскуда! — донеслось до меня. — Его работа!
— Какой круг?!
— Похоже, третий! Я думал, он с Гобоем договор подмахнул...
— Дрянь текст, — равнодушно заметила Березка, ловя мой восхищенный
взгляд и поворачиваясь спиной для лучшего обзора. — Проходняк. Снегирь, ты в
тираж вышел?
Ответить я не успел. От костров к нам бежали солдаты, размахивая
оружием, сри минангкаб гнусаво блажил:
Взять этих! Которые!..
, а ближайший
вояка, тот самый велеречивый придурок, с перепугу ткнул в Березку копьем.
Фыркнув, Лидка увернулась с прытью, несообразной для дамочки средних лет, образ
жизни сидячий, любимый вид спорта — ориентирование по запаху.
Второй раз ударить вояке помешали: Петров, отодвинув копье, пнул
Лидкиного обидчика в
роковое место
. После чего набрал полную грудь воздуха.
— Мочи ментов! — огласил ложбину рык майора Сидорова, столь памятный
младым уркам Куряжской колонии, славнейшей меж пенитенциарными учреждениями
страны. Правда, в Куряже майор-воспитатель вряд ли призывал к таким
противоправным действиям.
— Мочи!
— Душу выну!
— Сри минангкаб! Их много!..
— Сыны Тугрии! Плечом к...
— Их очень много!
— Мочи!
Чмокало. Чавкало. Булькало. Человек тридцать критиков, литераторов,
фэнов, редакторов, художников-иллюстраторов и прочих воинственно настроенных
полиграфистов сцепились с передовым дозором тугриков. Голые черти, неуменье
искупавшие задором, а страх — убежденностью, что во сне ничего плохого
случиться не может, они кидались на копья, сбивая врага с ног, колотя головой о
камни, упоенно вгрызаясь в шеи и конечности. Танком пер майор Петров, животом
прикрывая осатаневшую Березку, Неклюев являл миру чудеса жизнеспособности,
забывший о поносе Шекель-Рубель вселял страх. Юркий Эльф вертелся в гуще
событий, ужасный в пламенеющих очках, и даже я, поддавшись общему азарту, сунул
кому-то в челюсть. Кажется, Петрову, но он не заметил. Дважды, сталкиваясь в
суматохе с Лидкой, я слышал, как она язвительно бросала:
Творила!
Думаю, в
данном контексте это было именем существительным и именовало совершенно
конкретное существо. Но я не обижался, тем более что в хриплом голосе Березки
крылся даже слабый намек на уважение. Битва кипела забытым на огне чайником,
друзья-коллеги, погибшие от копий, вспыхивали бенгальскими огнями, расплескивая
туман, искры катились по траве, трепетали в воздухе,
сыны Тугрии
пятились,
взывая к Лобастой Форели, а вокруг чмокало, булькало, чавкало...
— Мужики! Лидку... эти гады Березку... Мочи!
— Мочи-и-и-и-и!!!
Ко мне прорвался Бут-Бутан. Лицо Куриного Льва пылало вдохновеньем
пророка:
— Бей! Бей их! Макай! — Слегка перепутав боевой клич, малыш
захлебывался восторгом. — Я знаю! Знаю, кто ты! Ты — Лучший-из-Людей! Его дух!
Я... мы будем такими, как ты! Тобой! Целым! Мы... Аю, гордись, — он упал на
тебя!..
Красный от смущения и куража, я смотрел вослед бегущим тугрикам.
Чуя приход
пшика
.
XII. ОТКРЫТИЕ, ПЛАВНО ПЕРЕХОДЯЩЕЕ В БАР И БРЕД
Прочь интеллектуальные эксперименты, прочь нытье и копание в душах! Они
серьезные ребята, не уважающие дилетантизм. Они пришли с кованым железом в
руках, черными поясами, университетскими дипломами и уверенностью в том, что
прекрасно знают историю. Хорошим тоном считается с презрением относиться к
собственной продукции и посмеиваться над массовым читателем.
Новые времена — новые игры.
Из статьи в
Литературном клозете
, №6, стр. 12
У дверей конференц-зала меня поджидал Петров, грандиозней Колизея и
душевней утопления комдива Чапаева. Екнуло сердце: похоже, будь его воля и
найдись в пансионате карцер...
— Ты чего творишь, пернатый? Охренел?!
— А чего я творю?
— Горбатого лепишь?! Ладно, пошли в зал. После открытия забиваем
стрелку здесь, у входа. И не вздумай слинять! Понял?!
Вот это
понял
меня достало.
— Слушай, у тебя бодун, да?! Злой как собака, на людей бросаешься...
— Добро б на людей. А то на всяких страусов...
Последняя реплика прозвучала чуть более миролюбиво. Ничего, пока
открытие, туда-сюда — перебесится.
Начало традиционно затягивалось. По рядам гуляли бутылки пива и фляги
с коньяком; стайка
молодых писателей
, сверкая лысинами, лениво бродила по
залу; время от времени недорезанным поросенком визжал микрофон, сопротивляясь
насилию звукооператора. Наконец на сцене объявился оргкомитет во главе с
Робертом Саркисовым: все в костюмах, при галстуках, один лишь Робби — в
цветастой гавайке навыпуск и джинсах. Молодцом! Прямо сердце радуется.
— Мы приветствуем собравшихся на нашем конвенте... — завел он
нудятину, глядя в мятую бумажку, — ...рады, что... надеемся на... задать всем
присутствующим один вопрос...
Роберт оторвал взгляд от бумажки, обозрел зал от партера до галерки,
дождался гробовой тишины и раздельно поинтересовался:
— За каким чертом вы сюда приехали? Водку пьянствовать? Безобразия
хулиганить?
— И сексом трахаться! — орут с балкона.
— Правильным путем идете, товарищи! — резюмирует Саркисов, исполнясь
величия. — Все это, а также семинары, доклады, диспуты, премии и презентации
новых изданий будет иметь место на нашем конвенте!
Зал взрывается овациями.
Нет, честное слово, хорошо! А то задолбал вечный официоз.
Потом
люди в черном
долго озвучивали призыв
Возьмемся за руки,
друзья!
; зал вяло соглашался, меньше всего собираясь пропадать по одиночке.
Помянули благодетелей-спонсоров, назойливо вымогая мзду аплодисментов после
каждой фамилии. Воздали честь старикам. Зачитали приветствия. Под занавес,
не
отходя от кассы
, вручили парочку премий:
Василию Кепскому, автору сериала
Кладбище домашних мертвецов
, за создание светлого образа сил Зла в
современной литературе
и... Шекель-Рубелю!
За многолетнюю и последовательную
борьбу с начинающими литераторами
.
На этой мажорной ноте открытие иссякло.
Петров уже маячил у выхода, поджидая меня. Словно боялся, что подамся
в бега, устрашенный его пузом. Рядом с майором обнаружились Березка и Неклюев.
Оп-па! Все мэтры в гости будут к нам. Только Эльфа не хватает, для комплекта.
— Летим на юг! — с угрозой буркает Петров, устремляясь к бару.
По дороге, не в силах удержаться, кошусь на сосредоточенную Березку.
Нет, во сне она смотрелась куда симпатичнее! Лидка перехватывает мой взгляд,
двусмысленно усмехается, но не произносит ни слова.
— Разговор будет серьезный. — Оккупировав угловой столик, Петров с
грацией бегемота пододвигает даме стул. — Значит, по пятьдесят коньяка и кофе.
Тебе, Лидочка, мартини. Сухой. Я помню.
Березка благодарно кивает. Она, между прочим, постарше меня будет.
Года на три-четыре. А на вид никогда не скажешь. Форму держит прекрасно. И все
ее вслух называют Лидочкой. Знакомые, разумеется. Для остальных она — Лидия
Михайловна, звезда первой величины, автор бестселлеров с запредельными
тиражами, кумир молодежи... Или кумирица? Ох, некому Березку заломати...
Кумирица
строго смотрит на меня. Будто училка на провинившегося
школьника. Сейчас в угол поставит. Спиной к классу. И велит чуть-чуть
наклониться, для лучшего осознания.
— Как прикажешь тебя понимать, Влад? — Голос у Лидки проникновенный,
вкрадчивый. Ей бы тоже в органы. На пару с Петровым. Послать их, что ли, в эти
самые органы да пойти к ребятам?..
— Что —
понимать
?
— Арнольд с тобой бумаги подписал?
— Какой Арнольд?!
— Не прикидывайся идиотом! — встревает Петров. Злой следователь на
контрасте с добрым, старая фишка. Щеки майора трясутся, общая лопоухость резко
возрастает, делая его похожим на французского бульдога. — Гобой тебе что, за
красивые глаза машину подогнал?!
— Антип Венецианович?
— Ну! Вообще-то он Арнольд. Арнольд Вилфинэтович. Болгарин по отцу,
наверное... Но это неважно. Контракт подмахнули?!
— Петров, иди к арапу. Ты же знаешь, я на незаконченные вещи не
подписываю.
Дьявол! Я что, оправдываюсь?!
— Владимир, лапочка, ты не в курсе? — интересуется Неклюев,
обаятельный и томный. Прикуривает вкусную сигару неизвестной породы, пускает
олимпийские кольца дыма. — Или темнишь? Так здесь все свои, рыцари Ордена.
Можешь говорить смело.
— Это я темню?! Ну, братцы-сестрицы... В конце концов, это мое дело:
хочу — подписываю, не хочу...
Петров залпом опрокидывает в пасть коньяк. Жарко выдыхает:
— Ошибаешься, глупый пингвин! Это теперь не твое дело. Это наше общее
дело. Раз в тираж вышел, значит, общее. Понял? У него, едрена вошь, третий круг
в разгаре, а он Гоголя из Снегиря корчит!
Третий круг чего? Алкоголизма? На себя бы посмотрел! Вместе с любимым
соавтором.
— Слушай, Влад, ты что, правда не в курсе? Тебе Гобой о процессе
ничего не говорил? О критической массе тиража? О вторичных эффектах?
Помню, в одной книге про психушку врачи
процессом
именовали
шизофрению. Вялотекущую. Очень точно, судя по нашему разговору. Процесс
пошел...
— Нет, ничего. Пульс щупал, в глаз заглянул. В левый.
Отдохнуть советовал, текилы попить... А что?
Троица
звезд
озадаченно переглядывается.
— Та-а-ак...
— Куда ваш спецотдел смотрит?! — Это Неклюев.
— Ну, от Арнольда я такой подлянки не ожидала!..
— Проморгали! Прошляпили! Я еще в прошлом году криком кричал в
Акселе
: интут в порядке, а расчетчика пора гнать сраной метлой!
— Интересно девки пляшут...
— Ясно. Сидите здесь, а я пошел Гобоя искать. Чтоб сразу договорчик,
и закруглимся. Птичку на волю не пускать. Понял, Снегирь? Сиди тише водки, суше
рыбки. Можешь коньяку выпить. Чуть-чуть. Тебе контракт подписывать.
— Не собираюсь я ничего подписывать!
— Лидок, Славик, я на вас надеюсь. Захочет удрать— разрешаю все
приемы. О, Эльф! Давай сюда. Ты еще соображаешь? Тогда подключайся. А я
побежал.
Петров решительно двинулся к выходу из бара, изображая ледокол в
разгар навигации, а на место соавтора плюхнулся жердяй Эльф с бутылкой
Клинского
в деснице.
— Об чем совет держим?
— О пингвинах, королях и капусте. — Березка даже не улыбнулась.
Кремень баба, на такой жениться — лучше сразу ведро элениума сжевать. — Ты днем
спал, Дваждырожденный?
— А то! — с непонятной гордостью заявляет Эльф. — И восхищен талантом
Снегиря.
— Значит, ты тоже в деле. Как тебе Владев третий круг?
— Одурительно! Я троих завалил, ей-богу!.. Нет, пятерых! — Стекла
очков блеснули памятным пожаром, кулачки дробно ударили в грудь (пиво
расплескалось на футболку...), и бар огласил боевой клич:
— Я Конан! Варвар из Киммерии!!!
— Козел ты, варвар. Конанист-любитель. Хорошо, что это днем
выяснилось. Прикидываешь, что ночью будет?! А впереди еще три ночи... Народу до
фига, резонанс, а у Влада — третий круг. Перекинет на четвертый, сразу узнаешь,
где раки свистят...
— Кончай воспитывать, Лидочка. — Эльф слегка протрезвел, что
выглядело совсем уж фантастично. — Я рыцарь, я все понимаю. Договор надо.
— Так он не хочет!
— Не хочет?! Ну, дела... Снегирь если упрется, его танком не
сдвинешь. — Они говорили обо мне так, будто меня и не было рядом. — Тогда
цацку. Срочно. Лучше — две. В оргкомитете рыцари есть?
— Один Саркисов.
— Мало. Надо Гобоя трусить. Хотя голосованием было бы надежнее...
— Петров за Гобоем пошел.
И тут не вынесла душа поэта. Если это розыгрыш — нашим звездам надо
памятники при жизни ставить. За артистизм. А поскольку особых театральных
талантов за ними сроду не числилось...
— Люди! Гении, блин, светочи фантастики! Да скажите же вы толком, что
происходит?! Лю-у-у-ди!!!
Стихла музыка. Рассосался дым. Народ стал карнавалом теней:
отодвинулись, налились прозрачностью. В ушах гулко зазвенело, ударило зеркалом
об асфальт. А у стойки бара, одна-одинешенька в минутной пустоте, стояла
королева-мать — Ее Бывшее Величество, Тамара Польских, совсем-совсем старая.
Глядя с жалостью на беспутного дофина Влада Снегиря, попавшего как кур в ощип.
Конкретно. Без вариантов.
Аж душа опрокинулась от ее жалости.
С Тамарой Юрьевной мы познакомились одиннадцать лет назад на семинаре
в гурзуфском Доме творчества. Январь, Крым, кипарисы в снегу... Я, по тем
временам полный Чижик, был приглашен за счет устроителей — в качестве племени
младого, подающего надежды, — и заглядывал всем в рот, готовый в случае чего
подать не только надежды, но и пальто. Впрочем, чиркая перышком в блокноте,
тайком я сочинял гадкие стишки про местные нравы, теша гордыню. И одну ли
гордыню?
Помнится:
Мы живем хоть на горе,
Но отнюдь не в конуре —
В этом Доме творчества
Помирать не хочется!
Для расстройства нет причин,
Так что, братец, не кричи:
Фантастических здесь женщин
Втрое больше, чем мужчин!
А мужчины, бросив муз,
Открывают в горле шлюз:
Член Союза
Пьет от пуза,
А уж пузо — как арбуз!..
Тамаре Юрьевне тогда стукнуло сорок пять, и поговаривали, что баба
ягодка опять. В смысле, крепко поведена на постельных делах. Правду сказали
знающие люди или просто злословили — не знаю. Не сподобился выяснить. Я,
мальчик-с-пальчиком, хамоватый юнец, чудом избежал мертвой хватки Польских.
Зато в остальном мэтресса оказалась выше всяческих похвал. Попав в ее группу,
творческий человек Владимир Чижик живо был выпорот на конюшне, ткнут носом в
каждый ляп поименно, узнал много нового о запятых и приучился сносить насмешки
со здоровым стоицизмом. Жаль, рукопись повести
Сыграть дурака
с личными
пометками Польских, язвительными, точными и обидно-справедливыми, затерялась со
временем — взяли к изданию в сборнике
Эфшпиль
, прошляпили, сунули в архив,
подвалы затопило водой...
Кстати, в одном Тамара Юрьевна прокололась. Я позже узнал: на
заседании редколлегии она не рекомендовала мою повесть к изданию. Точнее, к
изданию в
Эфшпиле
, намеченному к выпуску в мае месяце. С формулировкой:
Произведение, конечно, годится для печати. Но его объем, помноженный на
определенную элитарность и умозрительность конструкций, плохо укладывается в
ложе изданий, рассчитанных на крупный тираж и, увы, коммерческую цену. Сможет
ли, захочет ли автор сократить текст хотя бы вдвое?! Но публиковать в сборнике
— риск большой
.
Ах, мэтресса Польских, подвело вас чутье. Выстрел ушел
в молоко
.
Сыграть дурака
, впервые выйдя в свет через три года после вашего
приговора, на сегодняшний день выдержала шесть переизданий.
Впрочем, я о другом. Уже в те дни Тамара Юрьевна обладала
популярностью, какая нам, сявкам, и не снилась. Народ зачитывался книгами под
псевдонимом
Джимми Дорсет
(личина мадам Польских), роман
Последний меч
Империи
— случай небывалый! — вышел в двух крупных издательствах одновременно,
цикл
Старое доброе Зло
сподобился отдельного коллекционного издания, в
кожаном переплете и с цветными иллюстрациями; к буму девяносто шестого, когда
фантастика родных осин пошла на взлет, Тамара Юрьевна шумно раскрыла тайну
псевдонима, став публиковаться под настоящей фамилией. Издания, переиздания,
допечатки, именная серия
Миры Т. Польских
... И в девяносто восьмом — финита
ля комедиа. Польских изменила жанру. Ушла в глухой мейнстрим. Практически
порвала с тусовкой, ведя жизнь отшельницы. Говорят, много пила. Очень много.
Развелась с мужем, второго заводить раздумала. Ее новые книги публиковались по
старой памяти: максимум пять тысяч. Допечатки? Не знаю. Вряд ли. Зато королеву
долбили письмами, депешами,
телегами
и гласом вопиющих масс: ну! Воспряньте!
Взорлите! Как бывало раньше...
Тщетно.
Тамара Польских беспечально и бестрепетно становилась прошлым. Делом
давно минувших дней. Едва
Последний меч Империи
подзабылся, окончательно уйдя
из розницы, она вновь начала выбираться на конвенты. С удовольствием
сплетничала, вспоминала былые проказы. Если просили, давала советы: жесткие,
хирургически беспощадные. Не просили — молчала. Никогда не обливала грязью
удачливых коллег. Не пила спиртного. Чихала на все премии оптом. И не отвечала
на простой вопрос: почему?!
Спрашивать перестали.
Последними сдались Эльф с Пе
...Закладка в соц.сетях
