Жанр: Фантастика
Орден святого бестселлера, или выйти в тираж
...авершенность воплощения.
И рыцарь, слава и гордость Ордена Святого Бестселлера, наивно взявший
долгую передышку, рушится в аморфную, кипящую массу. День за днем. Сон за сном.
Спасение одно: начать собственный текст. Вернуться на круги своя:
контракт-заказ, аванс, рекламный абзац в прессе:
Известный писатель-фантаст
Имярек приступил к работе над новым...
Ты снова в колесе, но в колесе обжитом,
чуть ли не уютном. Жаль только, срок передышки становится короче с каждым
годом.
Жаль.
— Но Влад рассказывал... Вы же бросили! Перестали!
Сейчас она спросит: как?
— Почему?!
Удивительный вопрос. Эта девочка — первая.
В трупах заводятся черви.
В трупах книг — Книжные Черви?!
Habent sua fata libelli [книги имеют свою судьбу]
Своими руками убить человека... Человека? Опомнись! Это плод твоей
больной фантазии... Пусть! Частица вложенной души — и ее огнем? Металлом?!
Ядом?! Он уже не принадлежит тебе, у него отдельная жизнь, ты не вправе... Ха!
Не вправе?!
Я тебя породила, я тебя и убью!
Убью — в обмен на нужную как
воздух передышку в изматывающей гонке. Обеспечу Червя
столом и домом
на
многие века. О, возможность спокойно спать по ночам, не считая недели и дни,
оставшиеся до...
Не слишком ли велика цена, королева?
Не знаю.
Идя на очередную встречу, будучи готова согласиться, она отказалась.
Выпьем за тебя, упрямица. И посмотрим на меня. Смотри! Не смей
отворачиваться! Я вечно голоден, я одинок, у меня нет друзей, я вынужден раз за
разом скользить через хаотики (а ты знаешь, что это значит!) в поисках новой,
еще не засохшей кляксы, но скоро и она становится непригодной для меня, и
вновь, снова, опять... Это ад, королева! Мой ад. Хочешь стать такой же, как я?
И Червь был рыцарем. Давно, очень давно. Пыжился, раздувал грудь, из штанов
выпрыгивал... Помнишь, у Андрея Белого: В нас — рой миров. Вокруг — миры
роятся. Мы станем — мир. Над миром встанем мы. Безмерные Вселенные глядятся в
незрячих чувств бунтующие тьмы...
Погляди на меня теперь! Бог?! Ха! За все
надо платить, королева. Мечтал парить орлом? — поползай червем. До скончания
дней. Хочешь этого? Нет? Тогда убей его! Убей, дура!..
Ей стало страшно. По-настоящему. Ну что ты упрямишься, Царица Тамара?
Всего лишь крупинка яда, пущенная издалека стрела, толчок в спину на краю
обрыва... Тебе даже не придется смотреть ему в глаза. Пиши дальше, веди
мертвого, как живого, — так даже интереснее, можно круче завернуть сюжет...
Нет.
Пожалеешь, королева. Ты еще пожалеешь...
Нет.
Нет?
Она опаздывала! Впервые процесс зашел у Польских дальше обычного.
Начало третьего круга. Когда, проснувшись, люди не могут вспомнить: что же им
снилось?! — а память все шарит вслепую, раня пальцы и отказываясь признать
поражение. Близкие люди. В первую очередь территориально близкие, — но так уж
повелось, что в одной квартире с рыцарем Ордена...
Их ждали. Не ее. Мужа и дочь. Тех, кого третий круг накрыл в первую
очередь. Тамаре не хватило всего нескольких дней, но эти дни стоили вечности.
Седые волосы не в счет. Если б только волосы...
Мужа с дочерью хватали сразу по появлении в локусе. Флажки Червя
сработали отменно: местонахождение квартиры Польских было вычислено с
дотошностью педанта. Там постоянно дежурили солдаты Благой Инквизиции. Королева
сама создала мир, где в изобилии имелись виртуозы пыток. И сейчас проклинала
собственную изобретательность.
Шершавый ослик
,
Мешок-с-котом
,
Жилистая
Дева
. Тамара Юрьевна, со всем арсеналом замечательных премий-артефактов,
узнала об этом не сразу. А узнав, как назло всякий раз
промахивалась
по
времени, не успевая прийти на помощь.
Муж по утрам ходил тихий, словно пришибленный. Отвечал невпопад.
Моргал близорукими глазами, вздрагивая, когда от сквозняка хлопала форточка.
Взял отгул на работе. Страх копился на самом дне, поверхность была тиха и
спокойна, но черти плясали в глубинах омута.
С дочерью было еще хуже. Ее увезли в психиатрическую клинику: проходя
медосмотр, во время анализа крови младшая Польских кинулась на медсестру.
Она призналась. Не могла больше скрывать.
Муж подал на развод.
Королева была близка к тому, чтобы наложить на себя руки. Лишь
безумное, маниакальное желание: найти и убить проклятую тварь! — помогло не
вскрыть вены. Она явилась во всеоружии. В сверкающей броне, с мечом,
извергающим пламя, и ярость кипела в глазах Ее Величества. Храбрые бежали с
пути королевы, отважные умирали.
Она быстро нашла Червя. Подозрительно быстро.
И оказалась бессильна.
Книжный Червь просто исчезал. Уходил в складки пространства
(текста?!) еще не засохшей кляксы, просачивался водой меж пальцев. Издевался.
Мстил за отказ. А она ничего не могла сделать. Даже отплатить.
Тогда она попыталась убить его отсюда. Ввести в ткань романа, в плоть
Безысходной боли
, — и убить. Руками главного героя, Сероглазого Короля.
И снова — провал. Текст сопротивлялся, отторгая инородное вторжение.
Спустя неделю она поняла, что во сне, как лунатик, садится за компьютер и
стирает написанное за день.
Все было бесполезно.
Тамара поставила последнюю точку и отправила текст в издательство.
В сентябре дочь вышла из клиники, отец забрал ее, и они уехали в
другой город.
А королева поняла: все. С нее достаточно. Что такое ад хаотиков по
сравнению с пережитым?
Она еще не знала, на что идет.
Треклятая Башня ла-лангского мага светилась изнутри густым
ультрафиолетом, покрывая врагов нездоровым загаром, и гудела, как силовой
трансформатор, — даже отсюда слышно. К башне тугрики соваться не рисковали:
военный устав строго-настрого запрещал вступать в полемику с магами. А Алый
Хонгр, единственный, кому устав был не писан, запаздывал.
— Ну ты и наворотил! — В бормотании Книжного Червя мне чудится легкий
оттенок уважения. — Веселишься? Издеваешься? Черепица из арбузных корок, в
ветвях золотухи чирикают, в кустах канделябры скачут... А все равно
super
penis non saltos
, Снегирь. Выше головы не прыгнешь. Архетипы. Одни архетипы —
и больше ничего.
Рано, выходит, обрадовался. Уважение? Дождешься от Нежного, как же!
— Сам ты архетип! — Защищая родное детище, Снегирь бывает страшен. —
Архетипчик! Тут находок на полное собрание сочинений! Что такое
словотворчество
, знаешь?!
— Творчество-шкворчество! — презрительно кривится Червь, сплевывая. —
Находки! А
хохма
на иврите значит
мудрость
, и цвет ее белый...
Первооткрыватель Христофор Колумбович: магия-шмагия, герой-недоросль, квест,
препятствия, завоеватели с имперскими амбициями... Рыцари Ордена! Штамповщики у
конвейера вы, а не рыцари! Слышишь, барабан рокочет:
штамп-штамп-штамп-конъюнктура?! Стервятник ты, Снегирь. Армагедоныш. Народ
тысячами кладешь. А твои более удачливые коллеги — миллионами. Бабы, рожай! —
убьем для тиража... Иначе читатель скривится, скучно ему станет, бедненькому,
без баталий. В тепле, на диванчике, очень приятственно сощурить левый глаз:
Пал, и взгремели на мертвом доспехи!
Хоть один рыцарь пробовал написать
сказку? Утопию? Чтобы в кляксе жить хотелось, а не выживать? Да такие книги по
пальцам пересчитать можно!
Молчу. В тряпочку. Метко бьет, гад. Хоть переполнись разумным,
добрым, вечным под завязку, без Святой Троицы — Сюжет, Герой и Баталия — ни
арапа не выйдет. Ну как же в хорошем, крепком тексте да без старой доброй
драчки? Никак нельзя! И одни ли мы, фантасты презренные да люмпен-детективщики,
убойством грешим? Ой, богатыри — не мы! Взять классиков, Толстых-Шекспиров,
Львов с Вильямами, — мало варначили, окаянные? Будь хоть трижды классиком и
семи пядей во бронзовом лбу — Каренина на рельсах, старушка с топором в башке,
датский принц весь в трупах, как рождественская елка в гирляндах. Ну, мысли
мудрые с порывами душевными — это само собой, это как положено, как заведено...
Мы хоть и мимо школьной программы, мы не Рабле, Рабле не мы, а понимаем!
Зараза, разбередил душу.
После такого героя грохнуть — не фиг делать.
— ...Ну что может быть банальнее: автор попадает в придуманный им
мир?! Или не автор, а случайный человек, лучше десантник. Тонны бумаги извели!
И вот, нате-здрасте: вы здесь! А за вами медведи на велосипеде, жабы на метле!
Ничего не напоминает?
— Напоминает. Может, потому столько людей и пишет об этом... Из-за
процесса. А остальные в кильватер спешат пристроиться?
— Наоборот! Все наоборот, смешной вы мой человечище! Процесс — не
причина, а следствие. Сколько прыщавых тинейджеров и вечных мальчишек с пивными
животиками об этом мечтают! Чтоб вдруг все исчезло, провалилось в тартарары,
сгинуло, и ты — на белом коне с мечом в руке! Или за пультом боевого звездолета
с готовыми к пальбе аннигиляторами. Или — великий волшебник, непременно с
посохом, глаза молнии мечут, мантия развевается... Смешно, наивно? Да. А они
все равно мечтают. Сотнями, тысячами. Миллионами. Это закон природы,
человеческой природы. Вот вы и пишете: раз есть спрос — будет предложение. Даже
если это спрос на мечту. На суррогат чуда, втиснутого в переплет. Получите ваше
чудо! Обыкновенное! По полной программе! Кляксы, кляксы, кляксы... Все
Мироздание в кляксах. В них тоже рыцари Ордена со временем заводятся — сам
видел! Ваяют, в тираж выходят, новые кляксы плодят. Наверное, это теперь тоже
закон. Вселенский. Вы его создали, этот закон, всем скопом, рыцари-логофилы,
имя которым — легион!
Красный, потный, он умолк, переводя дыхание.
Я вновь глянул в сторону цитадели. Первый приступ защитники успешно
отбили, и тугрики перестраивали боевые порядки, готовясь к новому штурму.
Треклятая Башня перестала гудеть-светиться; вокруг нее смерчем закручивался рой
серебристого конфетти, жужжа странную мелодийку наподобие
Чижика-Пыжика
.
Похоже, Нафири-су, пользуясь безнаказанностью, готовил атакующим новую каверзу.
— Ах, Владимир Сергеевич! Бросьте! Не стоит принимать наш разговор
близко к сердцу. Вы — человек ироничный, с чувством юмора... Отнеситесь к
происходящему как к игре. Помните, у классика:
Что наша жизнь? Игра!
Смею вас
заверить — он прав! Классики всегда правы. Сделайте по-моему, послушайтесь
умного совета и обретете покой. Игра стоит свеч. Ведь убивая персонажей на
страницах книги, вы не мучаетесь угрызениями совести? Так какая разница? Тем
более, что дома вы от этих убийств получаете жалкий мизер: ну, известность, ну,
деньги... А я предлагаю вам однозначный и надежный выигрыш. Плюс спасение
Антона. Вы еще не забыли о мальчике? О настоящем, не выдуманном второпях?
Забудешь с тобой, как же...
И тут, прерывая наш увлекательный диспут, в три глотки:
—Гав!
Ну конечно, старые приятели-раздиратели: Чудик-Юдик, Брыль и Мордач.
Пока без свиты-своры. Пришли засвидетельствовать свое почтение. Но остальные
псы тоже где-то рядом, можно не сомневаться.
— Это ко мне, — радуясь возможности ненадолго отвлечься, развожу
руками и иду к собакам. Чудик-Юдик, умильно насупясь, склоняет голову набок.
Брыль ворчит на Червя — не по душе лохматому чау-чау
Кныжковый Хробак
, пахнет
от него едким, жгучим. Мордач с подозрением осматривается. Слишком много чужих,
слишком...
Но я уже рядом.
Ритуал. Валяние, обнимание, облизывание, чесание брюх, натягивание
шкуры с задницы на башку. Поздно замечаю, что играю с собаками не один:
хохочущий Антон, фигурист-коматозник, вместе с черным терьером валяют друг
дружку по траве. Черт! Они же дикие! Вечно голодные! Я — другое дело, а парня
псы сейчас — в клочья!
В клочья...
Язык опережает медлительную, не оформившуюся до конца мысль:
— Антон, сдурел?! Порвут!
— Кого? — смеется парень, отпихивая Чудика-Юдика, норовящего
обслюнявить жертву. — Меня?! Я с собаками ладить умею. Еще с детства.
А ведь правда — умеет. Иначе бы...
В клочья...
И вновь хитрюга мысль ускользает, оставив горький привкус озарения.
Кусты напротив храма взрываются разноголосицей лая, рычания, отчаянных криков.
Мгновением позже наружу с треском выпадают Бут-Бутан, Кра-Кра и Носатая Аю! А
за ними: клыки, пасти, лапы, шерсть дыбом...
Стая нашла добычу!
— Назад! Фу! Стоять! Не сметь!
Вожак стряхивает Антона. Срывается с места, опережая мой наивный,
нелепый вопль.
Министры
лишь на полпрыжка отстают от владыки. Три зверя
проносятся мимо, обдав пылью и жаркой волной воздуха. Минуя испуганных
подростков, врезаются в стаю. Клыки против клыков, власть против голода. Кто
посмел рыкнуть на Чудика-Юдика?! Какая шавка оскалилась на Мордача?! Бей
мятежников! Секунда, другая, и все кончено. Никто никого не грызет, обед
отменяется: не тех выследили, болонки пустоголовые! Понимать надо...
Возвращается троица лидеров медленно, нога за ногу, едва не лопаясь
от собственного достоинства и чувства выполненного долга.
— Бут-Бутан? Как ты тут оказался?
Вопрос, приличествующий идиоту. Вот сейчас он ухмыльнется, пожмет
плечами и ответит с безразличной, до боли знакомой интонацией:
Стреляли!
Тогда у меня точно крыша набекрень съедет.
— Спасали...
— Кого? Кого спасали?!
— Тебя...
— Зачем?!
— Молодцы! — вмешивается Книжный Червь, лучась от счастья. — Хорошие
герои! Снегирь, браво! Спасайте родителя, детки, воистину спасайте, не ведая,
что творите... Взять их!
Наконец-то лучникам нашлась привычная, понятная работа: хватать,
держать и не пущать. Что и было сделано с завидной сноровкой.
— Решайтесь, рыцарь. Достаточно убить одного, главного. Остальных и
пальцем не тронут. Чем вам будет удобнее? Ножом? Слишком близко? Тогда копьем?!
У меня в перстне есть яд. Превосходный яд: без боли, без мучений.
Очень быстро. Или, хотите, повесим? Главное, чтобы вы вышибли опору из-под ног.
Ну же! Пустяк, мелочь, и все отправляются домой жить-поживать: Антон — к
любящей бабушке, вы — к тиражам и поклонникам, я остаюсь здесь, вполне
удовлетворенный...
Стою столбом. Вавилонским Столбом, за миг до падения.
Беззвучно шевелятся губы Червя.
Тихо вокруг.
Хоть бы закричал кто...
Убить легко. Копьем — как авторучкой. Фломастер — меч. Яд — порция
чернил. Толкнуть с обрыва, связанного, в спину, — как вымарать абзац. Убить
легко.
За что?
— взмывает одинокий крик, чтоб кануть в Лету. Глупый. Ни за
что. Ты виноват уж тем, что мной рожден: смешной, нелепый, лишний персонаж, и о
тебе приятней сочинять успешный квест, чем встретиться однажды лицом к лицу.
Да, хочется мне кушать, и вот: небрежно вымаран абзац по имени Содом, за ним
другой, по имени Гоморра: Продолжать? Зачеркнуты жена и дети Иова. Зачеркнут
ты. Не бойся. Ты умрешь не навсегда. Я воскрешу твой труп — драконьими зубами
на снегу, метафорами, повестью о жизни, которая, подобно мотыльку, пришпилена к
бумаге: не летай, сожженный лампой, солнцем, тем огнем, к которому опасно
приближаться. И правде не открыться: ты убит. Я правду наряжу в одежды лжи — и
ложь одену в правды наготу. Я напишу, как ты взрослел, как рос и вырос наконец,
героем став, свершил деянья, бросившие небу столь дерзкий вызов, что небесный
свод зарделся от стыда; я расскажу, как великаны пали пред тобой, и сотни
ослепительных, красавиц пришли к тебе, и сотни мудрецов на твой вопрос ответа
не нашли.
Убить легко.
Позволь тебя убить. Не укоряй. И не молчи — покорность
доверчиво-безгласной немоты иль бунт немой равно бесцельны. Знаешь, мне очень
больно убивать тебя. Ты чувствуешь: я ямбом говорю, как будто ямб сумеет
укрепить мое решенье. Убивать легко. Ты чувствуешь, сочувствуешь, молчишь, без
осужденья смотришь на меня и ждешь решенья. Жди. Сейчас. Сейчас...
Проклятый ямб.
А Настя говорила:
Ямбец, Снегирь. Войдя в такой размер, известно
наперед: полезешь драться
.
Она была права. Убить легко.
Кого? Тебя? Себя?!
Я никогда...
Баллада Рыцаря
Я никогда не стану здесь своим.
Я — лжец, а люди вдребезги правдивы,
И если происходят рецидивы,
То лишь по наущению Змеи.
Я никогда не стану вам родней.
Я — пьяница, а вы воспели трезвость,
И если где царит хмельная резвость,
То лишь в беспутных, вскормленных Свиньей.
Мне никогда не быть одним из вас.
Я горд, а вы неизмеримо кротки,
И, где в почете цепи и решетки,
В опале грива честолюбца Льва.
Давно пора мне на сковороду.
Домой. В геенну. Смейтесь! — я в аду.
Но если дом горит, и плачут дети,
И псу подстилкой служит добродетель,
И кротость с беззаконьем не в ладу, —
Тогда зовите.
Мрачен или светел,
Как летний дождь, как ураганный ветер,
Лев, и Свинья, и Змей, за все в ответе, —
Зовите, люди!
Громче! — я приду.
XX. КОРОЛЕВА, РЫЦАРЬ И ЧЕРВЬ
Предпоследних страниц загибая углы дрожащей рукой,
Мы с глазами в цвет солнца покорно вошли в расступившийся строй.
Мы не пели; и здесь завершилась эта судьба,
И у цели проклятья нам были росой на губах.
Евгения Точицкая
— А что выбрал ты? Червь, ты ведь однажды выбрал?!
Королева выступила из дверей храма. За спиной Польских, в пыльной
тьме молельни, правым уголком рта ухмылялась Кривая Тетушка — у подательницы
случайной удачи было своеобразное чувство юмора. Лучники попятились, впрочем,
не отпустив пленников. Тамара Юрьевна всякий раз удивлялась первичному действию
артефакта из Ливерпуля: эти кольчужные сетки, пластины, шипастые оплечья, пояс,
усеянный бляхами, наручи-поножи — жуткий, колючий металл едва ли не на голое
тело! — но результат был налицо. Казавшийся смешным рыцарю Ордена, доспех
неизменно вызывал оторопь у обитателей локусов.
В небе над головой парила смутная запятая.
Королева знала: позови — явится.
— Ты убил? Согласился? Как, Червь? Ядом? Копьем? Огнем?! Убил и обрел
покой... Или все-таки не обрел? Отвечай, падаль!
Она блефовала. Не будучи полностью уверена в своих догадках, королева
била наугад с убежденностью наития. Такие стрелы, случается, попадают в цель
вернее, чем посланные с точным прицелом: ядовитые, случайные, долгожданные.
Червь отшатнулся. Ответ был написан на его младенчески розовом, тонкогубом
лице: ответ бывшего рыцаря, однажды убившего ради покоя и получившего взамен —
голод. Вечный. Беспощадный.
У голода не было проблем с зубами.
А у Книжного Червя — с ненавистью.
— Ты! — Вместо приказа схватить самозванку Червь метнулся к
ближайшему лучнику, с ловкостью площадного акробата, человека-змеи, вырвав из
рук копье. Перед ним насмехался отказ, не заслуживающий прощения; упрямство, не
рассчитывающее на пощаду; королева, презревшая раба. Таких надо убивать лично.
Вдыхая аромат крови. Даже понимая свою беспомощность в простейшем, яростном
праве: уничтожить. — Ты! Здесь!..
Взмах копья.
Дрогнула крылатая запятая в небе: нет, не успеть.
А Снегирь, глупый Чижик, почувствовал зуд в пальцах: прорастали
когти.
Тамара Польских видела, как они катятся по траве: Червь, мертвой
хваткой вцепившись в копье, и Влад, прыгнувший на плечи искусителю. Сбитый с
ног, извиваясь, скользя, Книжный Червь освободился бы сразу, но рыцарь бился
неумело, нелепо, страшно, по-бабьи хватая за волосы, пытаясь достать горло
любой ценой. Копье оказалось внизу, распоров бедро Снегиря острым краем
наконечника, кровь измазала гибкий, бескостный торс Червя, ускользающего прочь,
— и дикий вопль оглушил собравшихся:
— Не-е-ет!
Поздно. Великан-тридесятник, шагнув к дерущимся, наклонился и ахнул
рыцаря кулаком в висок.
— Идиот!
Фонтан искр ударил из Влада. Россыпь огней прокатилась по хребту,
ледяное пламя охватило талию. Наверное, он не сразу потерял сознание, —
пшик
длился долго, дольше обычного, заливая порог храма горящими брызгами, а все
стояли и смотрели, забыв, где они, что они, кто они...
Вскоре Червю стало некого уговаривать.
Усталый, опустошенный, бывший рыцарь Ордена, а ныне Книжный Червь
перевел взгляд на королеву.
И равнодушно, выжжен дотла, махнул рукой:
— Убейте дуру...
Польских ощутила, как ее губы непроизвольно кривятся в улыбке.
Горькой? Победной? Жалкой? Нет, только не жалкой.
— Ты опять проиграл, Червь.
Заезженная донельзя фраза: Тамара Юрьевна тридцать раз подумала бы,
прежде чем вставить ее в собственный текст (да и потом, наверное, вычеркнула
бы), но другой сейчас не нашлось. Потому что — правда. Потому что — проиграл.
И — остальным:
— Назад!
Солдаты запнулись, почуяв в королеве — силу. Тридесятник на всякий
случай покосился на Червя (вдруг передумает?!), и, упав в кольцо паузы, как мяч
в корзину, крылатая запятая рухнула с неба, разом обретая настоящий вид.
Она взлетела на спину Пегасу легко, в одно касание — молодая,
молодая, молодая!.. Ах, королева моя...
Последний меч Империи
покинул ножны.
Два мощных крыла взвихрили воздух, швырнув в глаза лучникам облако
пыли, Пегас рванулся к облакам, унося на себе суровую амазонку, и в следующее
мгновение внизу начался беспредел. Другого слова для творившегося безобразия
Польских, несмотря на богатый литературный язык, подобрать не смогла. В конце
концов, это локус Снегиря, значит, слово — вполне подходящее. Пусть сам
отдувается, мальчишка.
Из кустов, из высокой травы на косогоре, из-за храма горохом
посыпались собаки. Два десятка, не меньше. Больше! И добро б шавки-дворняги,
хвосты бубликом: бультерьер, ньюф, шарпей, две овчарки, мраморный дог... Первым
несся черный терьер:
собака сильная, злобная, уверенная в себе, с квадратным
или приближенным к квадратному форматом
. Псы кинулись на людей, клыки
вцепились в древки копий, дробя сухое дерево. Лая не было: только яростное,
утробное рычание, вопли укушенных, топот...
— В храм! Все в храм! Быстро!
— Это она, она наслала!
— Бой-Баба!
— Зря этого... Отщепенца! Били зря! Не надо бы...
Люди пятились к храму, надеясь на милость Кривой Тетушки, судорожно
отмахиваясь копьями от наседающих псов, промахиваясь, попадая, ломая жалкое
подобие строя, которое солдатам ненадолго удалось создать. Из толпы вывернулись
двое: парнишка с медным обручем на шее и девица, растрепанная, визжащая, в
изорванных лохмотьях. Сука колли, ощерясь щучьей пастью, устремилась за
беглецами, но парнишка отчаянно подпрыгнул, уцепился за лозы, оплетшие храмовые
стены, изогнулся ловким бесом, помогая девице вскарабкаться на крутой скат, и
оба кошками полезли на крышу. Остальные жертвы стаи ломились в двери храма,
словно тайная сила всасывала людей в бездонное чрево.
Королеве было хорошо известно имя этой силы.
Паника.
— Пленников! Держи!
— Болваны! — орет Червь. — Последнего не упустите! Главного!
— В храм!
— Не бросайте! А-а-а! Помоги-и-и-и...
Самый медлительный из солдат споткнулся, упал и уже не смог подняться
под грудой собачьих тел. А если бы и смог, это ничего не меняло: дверь храма
захлопнулась, лязгнув внутренним засовом. Псы жадно рвали кровавую плоть,
рычали под дверью, безуспешно пытаясь в прыжке протиснуться сквозь узкие
оконца-щели. Беглец с обручем и девица-растрепа, оседлав конек крыши, глазели
вверх, на парящую королеву. Или как там местные выразились? Бой-Бабу? Тоже
неплохо, хотя и вульгарно. Впрочем, Снегирь никогда не отличался
политкорректностью.
Королева осмотрелась. Вдалеке, у крепости, возвышавшейся над заливом,
шел бой. Это нормально. В подобных сочинениях вечно кто-то кого-то осаждает.
Традиция. Нападающие лезли на стены по чудным лестницам-
гармошкам
, защитники
пытались
гармошки
сложить, упираясь суставчатыми шестами. Поодаль, над
Трижды-Пизанской башней, кишмя кишела чистая как слеза магия. А вот у опушки
леса пасутся старые знакомые — двое беговых горбунов. Видала мельком,
прорываясь во Владов локус. Горбуны топтались на месте, нервно обгладывая
свежие ветки. Обедают? Беспокоятся за пленников? Вовсе случайно забрели?!
А-а, ерунда.
Пора уходить, не прощаясь. В последний раз окинув взглядом пейзаж,
королева рассмеялась: готовый эпизод для романа. Бери целиком, вставляй в
финал. Самое сладкое дело: массовая финальная
раздача
с привлечением главных,
второстепенных и пушечного мяса. Разве что, пиши это Польских, непременно ввела
бы явление чародея.
Внизу испуганно заскулили псы, кинувшись наутек.
А в небе над лесом мелькнула серебряная точка, заставив откликнуться
ржанием крылатую запятую Пегаса.
XXI. РЫЦАРЬ ЛИСТАЕТ СТРАНИЦЫ
...Закладка в соц.сетях
