Жанр: Фантастика

Орден святого бестселлера, или выйти в тираж

сторінка №18

детали — песчаная корка на
каплях крови, взгляд Червя полон участливого внимания, гудят рога герольдов от
крепости... Потом. Все это будет потом, подробно, обстоятельно, красиво, а
сейчас: иначе.
Проще простого.
— Я — Рука Меча! Пустите! Убью!
Бут-Бутан плакал, стыдясь слез и ничего не в силах поделать. Жалкий
вопль Убью! делал его похожим на беднягу Мозгача, порывающегося к схватке с
Алым Хонгром; сейчас Кра-Кра корчился под колпаком Аспид-Кисеи, поражаемый
ленивыми заклятиями, обманчиво-сонными, будто движения играющего с мышью кота,
— и сходство с горе-волшебником хлестало Куриного Льва наотмашь, размазывая по
щекам соленый стыд.
— Я — Рука Меча!
Крик прорастал шипами, разрывая глотку.
— Рука Меча Лучшего-из-Людей!
Кровь текла по бедру. Река, впадающая в смерть. Сонливость окутывала
душу теплым покрывалом: Спи, маленький! Спи, сладенький!..; хотелось закрыть
глаза, замолчать, сдаться на волю случая, неизменно враждебного к подкидышу, но
нити тянулись, трепетали, и хрип еще сотрясал паутину:
— Я!.. Рука...
Лучшего-из-Людей подтащили ближе. Он старался выронить копье,
поджимал ноги, отказываясь двигаться самостоятельно, брыкался — тщетно. Лучники
волокли его против воли, а лапищи тридесятника опять сомкнулись поверх кулаков
пленника, вынуждая волей-неволей держать древко. О Кривая Тетушка! Сейчас
Лучший-из-Людей был смешон также, как Бут-Бутан, если не больше, и это
трогательное сходство дарило парню надежду на встречу там, где рождаются
вовремя, живут с радостью и уходят, смеясь.
Пускай. Это хорошая смерть.
Самая лучшая.
Бут-Бутан вяло почувствовал: приподнимают. Разворачивают, обмякшего;
лицом к копью. Так удобнее. Что ж... Великан-тридесятник потянул руки Духа
назад, отводя копье для удара. Свободные лучники тесно обступили место казни,
подняв оружие к небу: спикируй Бой-Баба снова — напорется на частокол жал.
Голый по пояс, мокрый от пота, Лучший-из-Людей глупо дергался, пытаясь
высвободиться, но лицо невольного палача было отнюдь не смешным. На лбу вспухли
жилы, отвердели скулы, а в глазах появился удивительный блеск — сухой и
воспаленный, как барханы пустыни Шаддай-Кара.
— ...рука... я...
— Ты не рука! Ты не Рука Меча!
Это было подло: на пороге гибели услышать такое от Лучшего-из-Людей!
Это было настолько подло, что Бут-Бутан задохнулся, чувствуя, как обида
переплавляется в ненависть, ненависть — в растерянность и кипящий расплав
заполняет тело до краев, едва не разбросав лучников.
— Я! Рука Меча!
— Нет! Ты — Сердце! Сердце! Понял?!
—Я...
— Бейся! Бейся, и все! Пока ты бьешься...
И удар копья прошел мимо, потому что двое дюжих мужчин не сумели
удержать раненого подростка.
— Вы перепутали! Ошиблись! Я знаю!
— Не надо знать! Верь мне!
— Верю! Я Сердце! — В хватке лучников бились понимание, обретение и
восторг, бились так, как может биться только настоящее сердце, чувствуя, что
нити паутины становится вздутыми от напора жилами, чувства — кипящей кровью, и
остальные части Лучшего-из-Людей оживают, сойдясь наконец воедино, получая свою
толику восторга, понимания и обретения. На крыше храма встала Носатая Аю, в
прошлом бессильная Рука Щита, отныне и навсегда — Голова Власти. Ветер лег в
узкую ладонь девушки, свернулся нагайкой-камчой, вплетая меж нитями стальную
мелодию ярости; взмах — и рассеченная надвое Аспид-Кисея с шипением уползла
прочь. Вскинулся армейский маг, почуяв врага, безошибочно нашел взглядом
дерзкую, — изумление, недостойное и неподобающее, озарило лицо Алого Хонгра,
делая его похожим на змею, превращенную в человека и не знающую, что же теперь:
жалить или спрашивать?
А Мозгач Кра-Кра с земли, стоя на четвереньках, прикипел глазами к
поясу, стягивавшему халат мага. Широкий такой пояс, тисненой кожи, с плоской
массивной пряжкой из металла: Старец-Облако воскрешает своего сына. Казалось,
волшебник-заика беззвучно разговаривает с вещью, с частью одежды, как однажды
разговаривал с боевой кувалдой, отнятой у злыдня-дюженника.
Прыгнул кошкой.
Сорвал.
Даже не обернувшись на Алого Хонгра, Мозгач несся тигриными прыжками
к храму, к другу, бьющемуся в тисках обидчиков, к Сердцу Лучшего-из-Людей. И в
руке заики, рассекая испуганный полдень, пел убийственный пояс. В правой руке.
В Руке Меча, отныне — и навсегда. Кожаное колесо полыхнуло на солнце
слепящими бликами пряжки, обожгло глаза, заставляя лучников на миг зажмуриться,
на неизмеримо краткий и бесконечно долгий миг. Смерч объял солдат раджи
Синг-Синга — кружа, увлекая, вырывая оружие, отшвыривая прочь. Тридесятник со
скоростью командира и истинного героя первым сообразил, что пора делать ноги.

Рванул с пояса шишковатую булаву-дробину, свалил дурака-однополчанина,
загораживавшего дорогу, но опоздал: пряжка подсекла ноги, на возврате
припечатав скулу. Кто и делает такие пряжки? — то ли дело махонькие, с
крючочками...
И булава в придачу рехнулась.
Вон, летает.
Упала.




Свобода свалилась на Бут-Бутана тяжкой ношей, вернув боль и слабость.
Поодаль, сидя на обломках копья, грязно ругался Лучший-из-Людей. Тоже —
свободный. А Червя нигде не было видно. Удрал, трусливая слякоть! Ну и
Ал-Лахудр с ним, трупоедом!
— Уходим! — Сердце билось ровно, мощно, наконец обретя себя. —
Скорей!..
Ноги возникли рядом, словно по мановению волшебного жезла. На одном
из скороходов уже восседала Аю. Куриный Лев шагнул к другому верблюдю,
оглянулся на Лучшего-из-Людей...
Тот, перестав браниться, смотрел в небо.
Бут-Бутан задрал голову. Нет, Бой-Баба больше не кружилась над
храмом.
— Проснулась, — непонятно сказал Лучший-из-Людей. — С добрым утром,
Тамара Юрьевна! Как спалось, королева?
И повернулся к парню:
— Уходим? Куда? Зачем?!
— Ну... эти!.. Хватать станут!..
— Да ну вас к Судьбецам! — выразил общее мнение великан-тридесятник,
трогая пальцем шатающийся клык. От этого речь тридесятника была маловнятной, но
Бут-Бутан все чудесно понял. — Войне хана, братва фьюшку пьет, одни мы тут, как
шиши ядреные...
Лучники загалдели, присоединяясь.
— Не бей их больше, Кра-Кра! — Аю прыгала на горбе верблюдя, рискуя
свалиться или свернуть скороходу шею. — Нам некого бояться!
— Вам — некого. А бойцовому петушку... Ну что, дурачок? Ты до сих пор
волшебник?!
Мозгач набычился племенным бугаем, уставясь на Алого Хонгра.
Армейский маг тугриков — вернее, с недавних пор армейский маг в отставке, —
стоял на прежнем месте, и лицо Хонгра было удивительно ясным. Как нож в лучах
восхода. Налетевший от моря ветер трепал полы халата, делая мага крылатым;
головную повязку Хонгр только что размотал, дав волосам упасть на лоб. В его
краях такой жест означал вызов.
Вызов равному.
— Если волшебник — возвращайся. Я жду.
Носатая Аю потянулась к солнцу. Тихим огнем блеснула в ладони девушки
чакра о семи углах, но маг лишь отрицательно покачал головой, не двигаясь.
— Я... я не могу, — изумляясь самой себе, шепнула Аю, выронив чакру.
— Не должна. Он ведь прав... он обещал...
Кра-Кра, демонстративно сплюнув на песок, шагнул было к Алому Хонгру,
но дорогу ему преградил юноша-Отщепенец. По-прежнему связанный кушаками
лучников, он держался легко и спокойно.
— Куда ты? — спросил юноша.
Мозгач хмыкнул, сдвинув брови: куда? Драться!
— Но ведь ты действительно не волшебник?
— Й-я-я! В-во...
Юноша молчал, не отводя взгляда. Ждал Алый Хонгр. Ждали лучники.
Возле Бут-Бутана трудился Лучший-из-Людей, неумело перевязывая рану лоскутами
чьей-то рубахи. Тоже ждал. Топтались встревоженные верблюди, порываясь бежать.
Обойдя Отщепенца, — Руку Щита! — шел к магу Мозгач Кра-Кра. Лицо
заики дергалось, под глазом билась синяя вспухшая жилка, словно клещи
косноязычия отпустили речь, но вцепились в рассудок чародея-неудачника.
Какая-то мысль клокотала, дребезжала, отказываясь сложиться до конца, запинаясь
на понимании вещей настолько простых, что душа захлебывалась этой кипящей
простотой.
Шел Кра-Кра. Шаг за шагом.
Дошел.
— Я не волшебник, — отчетливо сказал Рука Меча. — Извини,
пожалуйста.
Алый Хонгр кивнул:
— Это и есть Насильственное Милосердие, дурачок. Отдай мой пояс. Тебе
он больше не нужен.
— 3-зачем?
— Ты не знаешь, зачем людям бывает нужен пояс? Ты еще глупее, чем я
предполагал. И потом, он мой. Я купил его в лавке.
Когда маг уходил, все смотрели ему вслед. Не летел, не прыгал в
Доставь-Зеркальце, не звал почтовых недопырей. Просто уходил. Медленно. С
достоинством. Отойдя всего ничего, шагов на двадцать, обернулся.

— Если захочешь учиться, — он говорил с девушкой так, будто остальных
сдуло ураганом, — ты знаешь, где меня найти.
— Я... я не знаю...
— Знаешь. Если, конечно, захочешь учиться по-настоящему.
— Я... я не найду!.. Не смогу!
— Значит, не сможешь. И это тоже будет Насильственным Милосердием. До
встречи, колдунья.
Вдали качалась Треклятая Башня, и на стенах цитадели подвыпившие
тугрики братались с пьяными ла-лангцами.

XXIV. УЛ. ГЕРОЕВ ЧУКОТКИ. 26. КВ. 31. НОЧЬ

На блюдце рюмка —
Пустая.
Яблоком хрумкну —
Устану.
Ночь тянет руку
Меж ставней...

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ОСТРЫЙ ПРИСТУП ЭПИЛОГОФИЛЛИИ

Зададимся же вопросом: какой смысл человеку, который не хочет, чтобы его
считали безумцем или обманщиком, выдумывать что-то несуществующее? Есть только
один ответ, к счастью, ясный и несомненный: оставьте его в покое — он не может
иначе. Он поступает так не по своей воле, его тянет, как на аркане, он гонится
за чем-то, и его извилистый путь — это путь необходимости.
Карел Чапек

I. КВАРТА ЛИМЕРИКОВ

Убивать эстетов, понятно,
лучше всего дорогими предметами искусства,
чтобы, испуская дух,
они возмущались таким святотатством.
Генрих Бёлль

Литератор, живущий в Сарапуле,
Заявил, что его оцарапали, —
Не гвоздем, не ножом,
А большим тиражом
Той фигни, что коллеги состряпали!

Литератор, живущий в Васильеве,
Заявил, что подвергся насилию, —
Мол, свирепый маньяк
Под лимон и коньяк
Извращенный рассказ голосил ему!

Литератор, живущий в Женьшеньево,
Заявил, что пал жертвой мошенников, —
В их рекламе роман
Про любовь и обман
Назван сагой о кровосмешении!

Литератор, живущий в Америке,
Прочитавши все эти лимерики,
Возбудился, как зверь,
Эмигрировал в Тверь...
Что, коллега? И вы мне не верите?

II. РЕЦЕНЗИЯ ЗАПАХ ЖИВЫХ ДЕНЕГ, ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА, № 25 (467)

В отличие от Настоящей Литературы, существует и литература со строго
целевым назначением. К данной категории мы относим дамские романы, примитивные
вестерны, фэнтезюшки и вообще всю бульварную (в принижающем значении этого
слова) литературу как факт. Основное ее отличие от нормальной состоит в том,
что она не ставит своей целью познание и осмысление окружающего мира, но, в
противовес этому, содержит только комплекс поглаживаний для нуждающихся в
этом людей.
Из статьи Приют графомана

В традициях школьного курса литературы принято говорить о раскрытии
темы. Нам всегда казалось, что истина где-то посредине между Неклюевым,
растолковывающим убогий сюжетец среднестатистическому братку, и Маржецким,
запутывающим профессора Аристотелевой логики. Известно, что любой неглупый
человек, умеющий складывать буквы в слова, а слова — в предложения, способен
написать книгу, которую читатель встретит если не с восторгом, то по крайней
мере с искренним любопытством. Что нужно для этого? Самая малость. Заморочить
читателя как следует, а потом дать ему найти идею и смысл произведения. Даже
если читатель найдет совсем другой смысл и совсем другую идею, — что ж, еще
интересней получится. В Лучшем-из-Людей, итоге более чем странного
соавторства откровенно коммерческого килобайтника В. Снегиря и Тамары
Польских, вернувшейся из малобюджетного мэйнстрима в объятия златого тельца
фантастики, авторы не стали отступать от традиций. Вначале старательно морочили
головы нам, бедненьким-несчастненьким, а затем потихоньку раскрутили сюжет до
логического конца. Более того, далеко ходить поленились, а написали о себе,
любимых.

Однако следует заметить: присуща нашим литераторам некоторая
беспринципность. Такое чувство, что лишь изначальная правильность (если вы нас
понимаете...) их героя не дает ему сбиться с честной дороги, а вовсе не рука
авторов, которые, увы, сами не знают, как в жизни лучше. И почему-то кажется,
что именно беспринципность (не слишком плохое качество в нашу переменчивую
эпоху) позволила Тамаре Польских вступить в соавторство с г-ном Снегирем уже
после сетевой публикации фрагмента будущего романа, заявленного как сольник
Снегиря. Впрочем, это правильно с коммерческой точки зрения: одновременно
захватываются две читательские аудитории. Особливо сей прием действен, если
соавторы — писатели известные и популярные. Но с точки зрения художественности,
если можно говорить о таковой применимо к современной фантастике, пребывающей в
затяжном кризисе... С позиций высокой словесности существует окраска стиля,
которую не вытравить, о чем бы человек ни писал. Стиль Снегиря, при всей его
детскости, достаточно оптимистичен, жить хочется, даже когда совсем не
катит
. А общий стиль Польских — видимо, привнесенный ею из эпохи заигрывания с
номкомиссией Букера, — можно назвать энергией распада. Герои на каждом шагу
что-то проигрывают и что-то теряют. Естественно, при литературном распаде,
как и при атомном, высвобождается энергия — определенной категории читателей
это нравится: читать и представлять, как все, что строилось веками, рассыпается
в одночасье. Круто. Адреналин плюс всякая химия, вырабатываемая организмом
специально для апокалипсисов. А что остается потом? Разумного, доброго,
вечного?
Ничего. Убийство бумажных человечков.
Если в скором времени научат компьютер сочинять фэнтези, не
исключено, что у него получится не хуже, а может быть, даже лучше. Такого рода
чтиво по отношению к литературе более или менее художественной напоминает
технический дизайн в сравнении с живописью — индивидуальное начало,
индивидуальный стиль не играют в нем принципиального значения. Автор этой
литературы давно уже умер (а быть может, никогда и не рождался) — он выступает
не как Творец-Демиург, а как инженер-комбинатор сюжетных мотивов, схем,
штампов, как ретранслятор современной урбанистической мифологии. Будь основная
часть текста записана в строку, а не многозначительным столбиком, роман стал бы
вдвое меньше по объему. Русским авторам, в отличие от Дюма, платят не
построчно, поэтому нельзя подозревать их в банальном денежном интересе.
Следовательно, речь идет о сознательной конструкции, обожаемой графоманами и от
которой бегут уважающие себя литераторы. Но ведь это требование рынка! — а
рынок, то есть клиент, всегда прав.
Пожалуй, хватит о грустном. Довольно цельный в художественном
отношении, роман получился неоднозначным. С известной долей правоты его можно
обвинить в кощунстве, вплоть до сатанизма. Тем не менее этический заряд книги
вполне гуманистичен; авторы хотя бы обозначают планку, ниже которой нельзя
опускаться в духовных поисках. Как здраво заметил на форуме издательства
Аксель-Принт один читатель: Ребята, не на своем поле редьку сеете! Просто
надо определиться для себя, кого мы называем русскими писателями, а кого —
русскоязычными текстовиками. Иначе: с кем вы, мастера культуры? Чем дольше
фантастика будет воспринимать себя в пределах того концепта, который сама же
привила массе, т. е. концепта литературы для подростков, тем дольше пророками
ее будет профессиональная штамповка имени В. Снегиря и духовные метания
королевы Польских между болотом фант-гетто и зияющими высотами мэйнстрима.
Признаем, что мы живем в мире победившей мифологии и всесокрушающего
инфантилизма. Для авторов Лучшего-из-Людей и прочих легких безделушек-fantasy
нет ничего проще, чем вынудить картонных персонажей вести себя так, как в
данную секунду хочется их создателям. Надо — герои будут целоваться, надо —
истекут клюквенным соком. Но главный фокус в том, что читатель (не под наркозом
и не под дулом пистолета!) двухтомник покупает.
Магия-с.
Октябрина Новомирова

III. РУБАИ ИЗ ЦИКЛА ОБИТЕЛЬ СКОРБЕЙ

Мне приснилось, что я — муж большого ума,
Чужд греху, чужд пороку, серьезен весьма,
Не курю и не пью, честен, верен супруге...
Пощадите! Помилуйте! Лучше тюрьма!!!

IV. СОЛО ДЛЯ СНЕГИРЯ БЕЗ ОРКЕСТРА

Удачи, автор, я буду тебя читать.
Из частной переписки В. Снегиря

Одинокий трубач на перроне терзал небеса серенадой Ты ж мэнэ
пiдманула
, на рефрене Я прыйшов, тэбэ нэма..., сбиваясь в Сулико. Впрочем,
столь же часто его уносило в любимое Без двадцати восемь.
Ибо число семь есть символ полноты, а также сходное с ним по
значению число сорок, в отличие от Числа Зверя, символизирующего обделенность
дарами духовными
. Сборник душеполезных текстов, конец цитаты.

Ностальгия с диагнозом deja vu: февраль, достать чернил и плакать,
вокзал, трубач, вороний грай, офени дружно месят слякоть, прощай, ни пуха ни
пера, — ах, к чему ритмы и рифмы, если время остановилось, следуя транзитом по
маршруту Вчера — Завтра, и забежало в рюмочную унять тоску! Вот только снегу
навалило от души, не в пример прошлогоднему скупердяю-февралю. Предчувствия
меня не обманули: на платформе тоскует (токует?..) вселенский страдалец
Шекель-Рубель. Поезд еще скучает в тупике сортировки, а критическое светило уже
взошло. Вальяжно приосанясь, кусая жидкий ус, вешает лапшу собеседнику — парню
в круглых очках, с непропорционально большой головой, отчего парень сильно
смахивает на водолаза.
Водолаз внимает с почтением.
— Привет величайшим из великих, сотрясающим твердь подошвами своих
идей!
— А, Вла-а-адинька... Здра-а-авствуй, здра-а-а... Познакомься: твой,
положа руку, коллега. Из Ахтырки, в одном купе ехать будем: Андрюша Вухань,
прошу любить и жаловать. Между прочим, весьма подающий надежды молодой человек.
Будущий рыцарь, вне сомнений. МБЦ его у Гипериона летом увело...
— Влад. Снегирь.
— Ух ты! — Наив ахтырчанина умиляет. Теплый наив, душевный, словно
оренбургский пуховый платок. Хочется водолазу в рыцари, до чертиков хочется.
Думает, Шекель пошутил. — А я Андрей Сестрорецкий. Это псевдоним.
Ясное дело, псевдоним. Нашел кому объяснять: Чижику с Фонтанки. С
такой хохляцко-шанхайской подначкой — Вухань!.. — без псевдо никак. Небось в
школе проходу не давали. Хотя это еще цветочки-василечки! Знавал я интеллигента
в шестом поколении с фамилией Тупорыльник...
— А вы? Вы тоже?..
Самое время провести воспитательно-разъяснительный ликбез.
— Значит, так, брат Вухань. Во-первых, начав с ух ты!, на ох,
вы...
не переходят. Я сегодня попросту, без чинов. Во-вторых, заруби на
переносице: все фантасты обязательно попадают в рай. Так говорил Заратустра, а
я ему верю. Но в рай — это позже, а сейчас мы едем на МакроНомиКон,
учрежденный безумным меценатом Джихадом Альхазредовым, где все друзья, коллеги
и братья во Spiritus Vini. С минуты на минуту Эльф явится — перед ним что,
вообще шапку ломать? Ты понял, оруженосец?
— Ага! — радостно возвещает наш юный друг. — Понял! Две бутылки
Медовой с перцем. В сумке. И мама трех цыплят поджарила. С чесноком.
— Ай, молодца! Куришь? Нет? А я, братец, закурю. Авось быстрее состав
подадут.
— И последнее, Андрюшенька-а...
Шекель-Рубель всегда выглядит обиженным, а нынче — вдвое. Подходят
всякие, понимаешь, умыкают ценных собеседников. Тигр герменевтики, оскалив
клыки в мой адрес, берет Вуханя-Сестрорецкого под локоток, спеша возобновить
прерванный монолог:
— ...Запомните, милый мой: читатель добр. Читатель участлив и
заботлив. Он вас любит. И с памятью у читателя все в порядке. Выйди у вас
очередной труд — читатель не обойдет книгу своим вниманием. Он непременно
разыщет в сети ваш адресок (у вас ведь есть е-мэйл, Андрюша?.. примите мои
соболезнования...) — так вот, читатель этот адрес из-под земли достанет, как бы
вы его ни скрывали. И за три дня до того, как лично вы возьмете родное детище в
руки, в почтовом ящике закипит разумное, доброе и, увы, вечное. Ибо читатель,
ваш ум, честь и совесть, не в силах более скрывать жестокую правду. Он откроет
вам глаза. Поверьте, вы живо ощутите вину за вырубленные леса, пошедшие на
бумагу для вашей книги. Когда у вас депрессия, болит сердце, и вы глотаете
валидол — о, читатель добр! Он всегда готов поддержать любимого автора в
трудную минуту. Предупредить: Исписался! Напомнить: Бездарь! Оградить:
Вторичен, но остальные и вовсе лабуда!.. Вы бледны, Андрюшенька? Полно, в
ваши-то годы...
Деловито погромыхивая, с лязгом объявляется поезд. У Шекеля нюх: мы
оказываемся строго напротив любимого вагона нумер тринадцать. До отправления
— полчаса. Курим дальше, в ожидании Эльфа. Жаль, Петрова в этот раз не будет.
Приболел майор. Вспомнил, где у него сердце.
— Сынок, купи фарфору? Чашки-блюдца?
Рядом обнаруживается небритый дед-коробейник в кудлатом треухе и
пуховике Made in China. Из-под ватных штанов нагло сверкают кроссовки на
толстенной подошве. Дед заговорщицки подмигивает, брякая чувалом товара.
Пароль: У вас продается славянский шкаф? Отзыв...
Придвигаюсь к деду вплотную. Доверительно склоняюсь к волосатому уху:
— А ДШК есть? Или хотя бы стингер?!
Скоростные данные у деда на высоте. Ишь, рванул, заячьей скидкой!
Может, он за ДШК побежал?! У меня ж денег не хватит...
— Владимир Сергеевич! Здравствуйте!
Батюшки-светы! Малярия Катаровна Фурункель собственной персоной.
Вместе с камуфляжным Костей (вот кому стингер!) и этой... как ее? Леночка,
кажется?
Симпатичная...

— Здрасьте, Мария Отаровна. Какими судьбами?
— Да вот, книжку нашу... то есть вашу... Подпишете?
О да! Прав пессимист Шекель. Читатель — он завсегда рядом. Жаль, про
опусы своих собратьев по финскому перу наш светоч тактично умалчивает. Помню,
как хохотал над приснопамятным пассажем: ...низкопробный прием, когда автор
нарциссирует, предаваясь публичному самолюбованию...
Хищнику, жгущему глаголом
нарцисса-низкопробца, было невдомек, что все эпизоды от первого лица писала
королева. И вообще, это была ее идея: я спорил до хрипоты, а потом вдруг
почесал в затылке... Кстати, Польских вчера звонила. Сборник стихов у нее
вышел. Тираж мизерный, полтыщи экземпляров, а радовалась, будто Нобелевку
отхватила! На конвент обещала привезти. Хочу!
— Владимир Сергеевич... — Госпожа профессор чувствует себя неловко.
Мнется, стесняется. Хотя, казалось бы, после киднэпинга под наркозом мы,
считай, родственники. — Вы продолжение... ну, дальше?.. Не планируете?
А, вот она о чем...
Не хочется огорчать Марию Отаровну, но врать и вовсе подло.




— Вы можете меня вернуть?
— Могу, Антон.
Умен, фигурист. Все понял без лишних многоточий.
— Так плохо?
— Бабушка сказала: день, от силы — два. Тебе некуда возвращаться.
Он улыбнулся, словно успокаивая меня. А может, так оно и было.
— Не расстраивайтесь. Не надо. В конце концов мне здесь даже
нравится. Хотя я больше любил детективы...
И я понял, что обязан успеть. Новообретенная Рука Щита должна войти
в текст как родная; влиться в плоть и кровь книги раньше, чем...
Домой я попал к вечеру того же дня. Костя привез, на такси. Жаркий
сумбур встречи, слезы Насти (Ну что ты, успокойся, все в порядке, все
хорошо...
), морщинки в уголках глаз Польских. Плевать на круги! Четвертый? Да
хоть шестьдесят шестой! — фигурист, брось волноваться, хищный Снегирь уже
кружит над добычей: слова, слова... И эхом: Не расстраивайтесь... Это он мне!
Нет, это он мне, да! Володя, я тут почитала текст, прикинула: финал первого
тома надо делать здесь... Спасибо, ваше величество. Я согласен. Стрельнем у
Эльфа ноутбук, вы режьте по живому, без наркоза, я теперь наркоз нен

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.