Жанр: Фантастика
Орден святого бестселлера, или выйти в тираж
...детали — песчаная корка на
каплях крови, взгляд Червя полон участливого внимания, гудят рога герольдов от
крепости... Потом. Все это будет потом, подробно, обстоятельно, красиво, а
сейчас: иначе.
Проще простого.
— Я —
Рука Меча
! Пустите! Убью!
Бут-Бутан плакал, стыдясь слез и ничего не в силах поделать. Жалкий
вопль
Убью!
делал его похожим на беднягу Мозгача, порывающегося к схватке с
Алым Хонгром; сейчас Кра-Кра корчился под колпаком Аспид-Кисеи, поражаемый
ленивыми заклятиями, обманчиво-сонными, будто движения играющего с мышью кота,
— и сходство с горе-волшебником хлестало Куриного Льва наотмашь, размазывая по
щекам соленый стыд.
— Я —
Рука Меча
!
Крик прорастал шипами, разрывая глотку.
—
Рука Меча
Лучшего-из-Людей!
Кровь текла по бедру. Река, впадающая в смерть. Сонливость окутывала
душу теплым покрывалом:
Спи, маленький! Спи, сладенький!..
; хотелось закрыть
глаза, замолчать, сдаться на волю случая, неизменно враждебного к подкидышу, но
нити тянулись, трепетали, и хрип еще сотрясал паутину:
— Я!.. Рука...
Лучшего-из-Людей подтащили ближе. Он старался выронить копье,
поджимал ноги, отказываясь двигаться самостоятельно, брыкался — тщетно. Лучники
волокли его против воли, а лапищи тридесятника опять сомкнулись поверх кулаков
пленника, вынуждая волей-неволей держать древко. О Кривая Тетушка! Сейчас
Лучший-из-Людей был смешон также, как Бут-Бутан, если не больше, и это
трогательное сходство дарило парню надежду на встречу там, где рождаются
вовремя, живут с радостью и уходят, смеясь.
Пускай. Это хорошая смерть.
Самая лучшая.
Бут-Бутан вяло почувствовал: приподнимают. Разворачивают, обмякшего;
лицом к копью. Так удобнее. Что ж... Великан-тридесятник потянул руки Духа
назад, отводя копье для удара. Свободные лучники тесно обступили место казни,
подняв оружие к небу: спикируй Бой-Баба снова — напорется на частокол жал.
Голый по пояс, мокрый от пота, Лучший-из-Людей глупо дергался, пытаясь
высвободиться, но лицо невольного палача было отнюдь не смешным. На лбу вспухли
жилы, отвердели скулы, а в глазах появился удивительный блеск — сухой и
воспаленный, как барханы пустыни Шаддай-Кара.
— ...рука... я...
— Ты не рука! Ты не
Рука Меча
!
Это было подло: на пороге гибели услышать такое от Лучшего-из-Людей!
Это было настолько подло, что Бут-Бутан задохнулся, чувствуя, как обида
переплавляется в ненависть, ненависть — в растерянность и кипящий расплав
заполняет тело до краев, едва не разбросав лучников.
— Я!
Рука Меча
!
— Нет! Ты — Сердце! Сердце! Понял?!
—Я...
— Бейся! Бейся, и все! Пока ты бьешься...
И удар копья прошел мимо, потому что двое дюжих мужчин не сумели
удержать раненого подростка.
— Вы перепутали! Ошиблись! Я знаю!
— Не надо знать! Верь мне!
— Верю! Я Сердце! — В хватке лучников бились понимание, обретение и
восторг, бились так, как может биться только настоящее сердце, чувствуя, что
нити паутины становится вздутыми от напора жилами, чувства — кипящей кровью, и
остальные части Лучшего-из-Людей оживают, сойдясь наконец воедино, получая свою
толику восторга, понимания и обретения. На крыше храма встала Носатая Аю, в
прошлом бессильная
Рука Щита
, отныне и навсегда — Голова Власти. Ветер лег в
узкую ладонь девушки, свернулся нагайкой-камчой, вплетая меж нитями стальную
мелодию ярости; взмах — и рассеченная надвое Аспид-Кисея с шипением уползла
прочь. Вскинулся армейский маг, почуяв врага, безошибочно нашел взглядом
дерзкую, — изумление, недостойное и неподобающее, озарило лицо Алого Хонгра,
делая его похожим на змею, превращенную в человека и не знающую, что же теперь:
жалить или спрашивать?
А Мозгач Кра-Кра с земли, стоя на четвереньках, прикипел глазами к
поясу, стягивавшему халат мага. Широкий такой пояс, тисненой кожи, с плоской
массивной пряжкой из металла: Старец-Облако воскрешает своего сына. Казалось,
волшебник-заика беззвучно разговаривает с вещью, с частью одежды, как однажды
разговаривал с боевой кувалдой, отнятой у злыдня-дюженника.
Прыгнул кошкой.
Сорвал.
Даже не обернувшись на Алого Хонгра, Мозгач несся тигриными прыжками
к храму, к другу, бьющемуся в тисках обидчиков, к Сердцу Лучшего-из-Людей. И в
руке заики, рассекая испуганный полдень, пел убийственный пояс. В правой руке.
В
Руке Меча
, отныне — и навсегда. Кожаное колесо полыхнуло на солнце
слепящими бликами пряжки, обожгло глаза, заставляя лучников на миг зажмуриться,
на неизмеримо краткий и бесконечно долгий миг. Смерч объял солдат раджи
Синг-Синга — кружа, увлекая, вырывая оружие, отшвыривая прочь. Тридесятник со
скоростью командира и истинного героя первым сообразил, что пора делать ноги.
Рванул с пояса шишковатую булаву-дробину, свалил дурака-однополчанина,
загораживавшего дорогу, но опоздал: пряжка подсекла ноги, на возврате
припечатав скулу. Кто и делает такие пряжки? — то ли дело махонькие, с
крючочками...
И булава в придачу рехнулась.
Вон, летает.
Упала.
Свобода свалилась на Бут-Бутана тяжкой ношей, вернув боль и слабость.
Поодаль, сидя на обломках копья, грязно ругался Лучший-из-Людей. Тоже —
свободный. А Червя нигде не было видно. Удрал, трусливая слякоть! Ну и
Ал-Лахудр с ним, трупоедом!
— Уходим! — Сердце билось ровно, мощно, наконец обретя себя. —
Скорей!..
Ноги
возникли рядом, словно по мановению волшебного жезла. На одном
из скороходов уже восседала Аю. Куриный Лев шагнул к другому верблюдю,
оглянулся на Лучшего-из-Людей...
Тот, перестав браниться, смотрел в небо.
Бут-Бутан задрал голову. Нет, Бой-Баба больше не кружилась над
храмом.
— Проснулась, — непонятно сказал Лучший-из-Людей. — С добрым утром,
Тамара Юрьевна! Как спалось, королева?
И повернулся к парню:
— Уходим? Куда? Зачем?!
— Ну... эти!.. Хватать станут!..
— Да ну вас к Судьбецам! — выразил общее мнение великан-тридесятник,
трогая пальцем шатающийся клык. От этого речь тридесятника была маловнятной, но
Бут-Бутан все чудесно понял. — Войне хана, братва фьюшку пьет, одни мы тут, как
шиши ядреные...
Лучники загалдели, присоединяясь.
— Не бей их больше, Кра-Кра! — Аю прыгала на горбе верблюдя, рискуя
свалиться или свернуть скороходу шею. — Нам некого бояться!
— Вам — некого. А бойцовому петушку... Ну что, дурачок? Ты до сих пор
волшебник?!
Мозгач набычился племенным бугаем, уставясь на Алого Хонгра.
Армейский маг тугриков — вернее, с недавних пор армейский маг в отставке, —
стоял на прежнем месте, и лицо Хонгра было удивительно ясным. Как нож в лучах
восхода. Налетевший от моря ветер трепал полы халата, делая мага крылатым;
головную повязку Хонгр только что размотал, дав волосам упасть на лоб. В его
краях такой жест означал вызов.
Вызов равному.
— Если волшебник — возвращайся. Я жду.
Носатая Аю потянулась к солнцу. Тихим огнем блеснула в ладони девушки
чакра о семи углах, но маг лишь отрицательно покачал головой, не двигаясь.
— Я... я не могу, — изумляясь самой себе, шепнула Аю, выронив чакру.
— Не должна. Он ведь прав... он обещал...
Кра-Кра, демонстративно сплюнув на песок, шагнул было к Алому Хонгру,
но дорогу ему преградил юноша-Отщепенец. По-прежнему связанный кушаками
лучников, он держался легко и спокойно.
— Куда ты? — спросил юноша.
Мозгач хмыкнул, сдвинув брови: куда? Драться!
— Но ведь ты действительно не волшебник?
— Й-я-я! В-во...
Юноша молчал, не отводя взгляда. Ждал Алый Хонгр. Ждали лучники.
Возле Бут-Бутана трудился Лучший-из-Людей, неумело перевязывая рану лоскутами
чьей-то рубахи. Тоже ждал. Топтались встревоженные верблюди, порываясь бежать.
Обойдя Отщепенца, —
Руку Щита
! — шел к магу Мозгач Кра-Кра. Лицо
заики дергалось, под глазом билась синяя вспухшая жилка, словно клещи
косноязычия отпустили речь, но вцепились в рассудок чародея-неудачника.
Какая-то мысль клокотала, дребезжала, отказываясь сложиться до конца, запинаясь
на понимании вещей настолько простых, что душа захлебывалась этой кипящей
простотой.
Шел Кра-Кра. Шаг за шагом.
Дошел.
— Я не волшебник, — отчетливо сказал
Рука Меча
. — Извини,
пожалуйста.
Алый Хонгр кивнул:
— Это и есть Насильственное Милосердие, дурачок. Отдай мой пояс. Тебе
он больше не нужен.
— 3-зачем?
— Ты не знаешь, зачем людям бывает нужен пояс? Ты еще глупее, чем я
предполагал. И потом, он мой. Я купил его в лавке.
Когда маг уходил, все смотрели ему вслед. Не летел, не прыгал в
Доставь-Зеркальце, не звал почтовых недопырей. Просто уходил. Медленно. С
достоинством. Отойдя всего ничего, шагов на двадцать, обернулся.
— Если захочешь учиться, — он говорил с девушкой так, будто остальных
сдуло ураганом, — ты знаешь, где меня найти.
— Я... я не знаю...
— Знаешь. Если, конечно, захочешь учиться по-настоящему.
— Я... я не найду!.. Не смогу!
— Значит, не сможешь. И это тоже будет Насильственным Милосердием. До
встречи, колдунья.
Вдали качалась Треклятая Башня, и на стенах цитадели подвыпившие
тугрики братались с пьяными ла-лангцами.
XXIV. УЛ. ГЕРОЕВ ЧУКОТКИ. 26. КВ. 31. НОЧЬ
На блюдце рюмка —
Пустая.
Яблоком хрумкну —
Устану.
Ночь тянет руку
Меж ставней...
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ОСТРЫЙ ПРИСТУП ЭПИЛОГОФИЛЛИИ
Зададимся же вопросом: какой смысл человеку, который не хочет, чтобы его
считали безумцем или обманщиком, выдумывать что-то несуществующее? Есть только
один ответ, к счастью, ясный и несомненный: оставьте его в покое — он не может
иначе. Он поступает так не по своей воле, его тянет, как на аркане, он гонится
за чем-то, и его извилистый путь — это путь необходимости.
Карел Чапек
I. КВАРТА ЛИМЕРИКОВ
Убивать эстетов, понятно,
лучше всего дорогими предметами искусства,
чтобы, испуская дух,
они возмущались таким святотатством.
Генрих Бёлль
Литератор, живущий в Сарапуле,
Заявил, что его оцарапали, —
Не гвоздем, не ножом,
А большим тиражом
Той фигни, что коллеги состряпали!
Литератор, живущий в Васильеве,
Заявил, что подвергся насилию, —
Мол, свирепый маньяк
Под лимон и коньяк
Извращенный рассказ голосил ему!
Литератор, живущий в Женьшеньево,
Заявил, что пал жертвой мошенников, —
В их рекламе роман
Про любовь и обман
Назван
сагой о кровосмешении
!
Литератор, живущий в Америке,
Прочитавши все эти лимерики,
Возбудился, как зверь,
Эмигрировал в Тверь...
Что, коллега? И вы мне не верите?
II. РЕЦЕНЗИЯ
ЗАПАХ ЖИВЫХ ДЕНЕГ
,
ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА
, № 25 (467)
В отличие от Настоящей Литературы, существует и литература со строго
целевым назначением. К данной категории мы относим дамские романы, примитивные
вестерны,
фэнтезюшки
и вообще всю бульварную (в принижающем значении этого
слова) литературу как факт. Основное ее отличие от нормальной состоит в том,
что она не ставит своей целью познание и осмысление окружающего мира, но, в
противовес этому, содержит только комплекс
поглаживаний
для нуждающихся в
этом людей.
Из статьи
Приют графомана
В традициях школьного курса литературы принято говорить о раскрытии
темы. Нам всегда казалось, что истина где-то посредине между Неклюевым,
растолковывающим убогий сюжетец среднестатистическому братку, и Маржецким,
запутывающим профессора Аристотелевой логики. Известно, что любой неглупый
человек, умеющий складывать буквы в слова, а слова — в предложения, способен
написать книгу, которую читатель встретит если не с восторгом, то по крайней
мере с искренним любопытством. Что нужно для этого? Самая малость. Заморочить
читателя как следует, а потом дать ему найти идею и смысл произведения. Даже
если читатель найдет совсем другой смысл и совсем другую идею, — что ж, еще
интересней получится. В
Лучшем-из-Людей
, итоге более чем странного
соавторства откровенно коммерческого
килобайтника
В. Снегиря и Тамары
Польских, вернувшейся из малобюджетного мэйнстрима в объятия
златого тельца
фантастики, авторы не стали отступать от традиций. Вначале старательно морочили
головы нам, бедненьким-несчастненьким, а затем потихоньку раскрутили сюжет до
логического конца. Более того, далеко ходить поленились, а написали о себе,
любимых.
Однако следует заметить: присуща нашим литераторам некоторая
беспринципность. Такое чувство, что лишь изначальная правильность (если вы нас
понимаете...) их героя не дает ему сбиться с честной дороги, а вовсе не рука
авторов, которые, увы, сами не знают, как в жизни лучше. И почему-то кажется,
что именно беспринципность (не слишком плохое качество в нашу переменчивую
эпоху) позволила Тамаре Польских вступить в соавторство с г-ном Снегирем уже
после сетевой публикации фрагмента будущего романа, заявленного как
сольник
Снегиря. Впрочем, это правильно с коммерческой точки зрения: одновременно
захватываются
две читательские аудитории. Особливо сей прием действен, если
соавторы — писатели известные и популярные. Но с точки зрения художественности,
если можно говорить о таковой применимо к современной фантастике, пребывающей в
затяжном кризисе... С позиций
высокой словесности
существует окраска стиля,
которую не вытравить, о чем бы человек ни писал. Стиль Снегиря, при всей его
детскости
, достаточно оптимистичен, жить хочется, даже когда совсем
не
катит
. А общий стиль Польских — видимо, привнесенный ею из эпохи заигрывания с
номкомиссией Букера, — можно назвать
энергией распада
. Герои на каждом шагу
что-то проигрывают и что-то теряют. Естественно, при
литературном
распаде,
как и при атомном, высвобождается энергия — определенной категории читателей
это нравится: читать и представлять, как все, что строилось веками, рассыпается
в одночасье. Круто. Адреналин плюс всякая химия, вырабатываемая организмом
специально для апокалипсисов. А что остается потом? Разумного, доброго,
вечного?
Ничего. Убийство бумажных человечков.
Если в скором времени научат компьютер сочинять
фэнтези
, не
исключено, что у него получится не хуже, а может быть, даже лучше. Такого рода
чтиво по отношению к литературе более или менее художественной напоминает
технический дизайн в сравнении с живописью — индивидуальное начало,
индивидуальный стиль не играют в нем принципиального значения. Автор этой
литературы давно уже умер (а быть может, никогда и не рождался) — он выступает
не как Творец-Демиург, а как инженер-комбинатор сюжетных мотивов, схем,
штампов, как ретранслятор современной урбанистической мифологии. Будь основная
часть текста записана в строку, а не многозначительным столбиком, роман стал бы
вдвое меньше по объему. Русским авторам, в отличие от Дюма, платят не
построчно, поэтому нельзя подозревать их в банальном денежном интересе.
Следовательно, речь идет о сознательной конструкции, обожаемой графоманами и от
которой бегут уважающие себя литераторы. Но ведь это требование рынка! — а
рынок, то есть клиент, всегда прав.
Пожалуй, хватит о грустном. Довольно цельный в художественном
отношении, роман получился неоднозначным. С известной долей правоты его можно
обвинить в кощунстве, вплоть до сатанизма. Тем не менее этический заряд книги
вполне гуманистичен; авторы хотя бы обозначают планку, ниже которой нельзя
опускаться в духовных поисках. Как здраво заметил на форуме издательства
Аксель-Принт
один читатель:
Ребята, не на своем поле редьку сеете!
Просто
надо определиться для себя, кого мы называем
русскими писателями
, а кого —
русскоязычными текстовиками
. Иначе: с кем вы, мастера культуры? Чем дольше
фантастика будет воспринимать себя в пределах того концепта, который сама же
привила массе, т. е. концепта
литературы для подростков
, тем дольше пророками
ее будет профессиональная штамповка имени В. Снегиря и духовные метания
королевы
Польских между болотом
фант-гетто
и зияющими высотами мэйнстрима.
Признаем, что мы живем в мире победившей мифологии и всесокрушающего
инфантилизма. Для авторов
Лучшего-из-Людей
и прочих легких безделушек-fantasy
нет ничего проще, чем вынудить картонных персонажей вести себя так, как в
данную секунду хочется их создателям. Надо — герои будут целоваться, надо —
истекут клюквенным соком. Но главный фокус в том, что читатель (не под наркозом
и не под дулом пистолета!) двухтомник покупает.
Магия-с.
Октябрина Новомирова
III. РУБАИ ИЗ ЦИКЛА
ОБИТЕЛЬ СКОРБЕЙ
Мне приснилось, что я — муж большого ума,
Чужд греху, чужд пороку, серьезен весьма,
Не курю и не пью, честен, верен супруге...
Пощадите! Помилуйте! Лучше тюрьма!!!
IV. СОЛО ДЛЯ СНЕГИРЯ БЕЗ ОРКЕСТРА
Удачи, автор, я буду тебя читать.
Из частной переписки В. Снегиря
Одинокий трубач на перроне терзал небеса серенадой
Ты ж мэнэ
пiдманула
, на рефрене
Я прыйшов, тэбэ нэма...
, сбиваясь в
Сулико
. Впрочем,
столь же часто его уносило в любимое
Без двадцати восемь
.
Ибо число семь есть символ полноты, а также сходное с ним по
значению число сорок, в отличие от Числа Зверя, символизирующего обделенность
дарами духовными
.
Сборник душеполезных текстов
, конец цитаты.
Ностальгия с диагнозом
deja vu
: февраль, достать чернил и плакать,
вокзал, трубач, вороний грай, офени дружно месят слякоть, прощай, ни пуха ни
пера, — ах, к чему ритмы и рифмы, если время остановилось, следуя транзитом по
маршруту
Вчера — Завтра
, и забежало в рюмочную унять тоску! Вот только снегу
навалило от души, не в пример прошлогоднему скупердяю-февралю. Предчувствия
меня не обманули: на платформе тоскует (токует?..) вселенский страдалец
Шекель-Рубель. Поезд еще скучает в тупике сортировки, а критическое светило уже
взошло. Вальяжно приосанясь, кусая жидкий ус, вешает лапшу собеседнику — парню
в круглых очках, с непропорционально большой головой, отчего парень сильно
смахивает на водолаза.
Водолаз внимает с почтением.
— Привет величайшим из великих, сотрясающим твердь подошвами своих
идей!
— А, Вла-а-адинька... Здра-а-авствуй, здра-а-а... Познакомься: твой,
положа руку, коллега. Из Ахтырки, в одном купе ехать будем: Андрюша Вухань,
прошу любить и жаловать. Между прочим, весьма подающий надежды молодой человек.
Будущий рыцарь, вне сомнений.
МБЦ
его у
Гипериона
летом увело...
— Влад. Снегирь.
— Ух ты! — Наив ахтырчанина умиляет. Теплый наив, душевный, словно
оренбургский пуховый платок. Хочется водолазу в рыцари, до чертиков хочется.
Думает, Шекель пошутил. — А я Андрей Сестрорецкий. Это псевдоним.
Ясное дело, псевдоним. Нашел кому объяснять: Чижику с Фонтанки. С
такой хохляцко-шанхайской подначкой — Вухань!.. — без псевдо никак. Небось в
школе проходу не давали. Хотя это еще цветочки-василечки! Знавал я интеллигента
в шестом поколении с фамилией Тупорыльник...
— А вы? Вы тоже?..
Самое время провести воспитательно-разъяснительный ликбез.
— Значит, так, брат Вухань. Во-первых, начав с
ух ты!
, на
ох,
вы...
не переходят. Я сегодня попросту, без чинов. Во-вторых, заруби на
переносице: все фантасты обязательно попадают в рай. Так говорил Заратустра, а
я ему верю. Но в рай — это позже, а сейчас мы едем на
МакроНомиКон
,
учрежденный безумным меценатом Джихадом Альхазредовым, где все друзья, коллеги
и братья во Spiritus Vini. С минуты на минуту Эльф явится — перед ним что,
вообще шапку ломать? Ты понял, оруженосец?
— Ага! — радостно возвещает наш юный друг. — Понял! Две бутылки
Медовой с перцем
. В сумке. И мама трех цыплят поджарила. С чесноком.
— Ай, молодца! Куришь? Нет? А я, братец, закурю. Авось быстрее состав
подадут.
— И последнее, Андрюшенька-а...
Шекель-Рубель всегда выглядит обиженным, а нынче — вдвое. Подходят
всякие, понимаешь, умыкают ценных собеседников. Тигр герменевтики, оскалив
клыки в мой адрес, берет Вуханя-Сестрорецкого под локоток, спеша возобновить
прерванный монолог:
— ...Запомните, милый мой: читатель добр. Читатель участлив и
заботлив. Он вас любит. И с памятью у читателя все в порядке. Выйди у вас
очередной труд — читатель не обойдет книгу своим вниманием. Он непременно
разыщет в сети ваш адресок (у вас ведь есть е-мэйл, Андрюша?.. примите мои
соболезнования...) — так вот, читатель этот адрес из-под земли достанет, как бы
вы его ни скрывали. И за три дня до того, как лично вы возьмете родное детище в
руки, в почтовом ящике закипит разумное, доброе и, увы, вечное. Ибо читатель,
ваш ум, честь и совесть, не в силах более скрывать жестокую правду. Он откроет
вам глаза. Поверьте, вы живо ощутите вину за вырубленные леса, пошедшие на
бумагу для вашей книги. Когда у вас депрессия, болит сердце, и вы глотаете
валидол — о, читатель добр! Он всегда готов поддержать любимого автора в
трудную минуту. Предупредить:
Исписался!
Напомнить:
Бездарь!
Оградить:
Вторичен, но остальные и вовсе лабуда!..
Вы бледны, Андрюшенька? Полно, в
ваши-то годы...
Деловито погромыхивая, с лязгом объявляется поезд. У Шекеля нюх: мы
оказываемся строго напротив любимого вагона
нумер тринадцать
. До отправления
— полчаса. Курим дальше, в ожидании Эльфа. Жаль, Петрова в этот раз не будет.
Приболел майор. Вспомнил, где у него сердце.
— Сынок, купи фарфору? Чашки-блюдца?
Рядом обнаруживается небритый дед-коробейник в кудлатом треухе и
пуховике
Made in China
. Из-под ватных штанов нагло сверкают кроссовки на
толстенной подошве. Дед заговорщицки подмигивает, брякая чувалом товара.
Пароль:
У вас продается славянский шкаф?
Отзыв...
Придвигаюсь к деду вплотную. Доверительно склоняюсь к волосатому уху:
— А
ДШК
есть? Или хотя бы
стингер
?!
Скоростные данные у деда на высоте. Ишь, рванул, заячьей скидкой!
Может, он за
ДШК
побежал?! У меня ж денег не хватит...
— Владимир Сергеевич! Здравствуйте!
Батюшки-светы! Малярия Катаровна Фурункель собственной персоной.
Вместе с камуфляжным Костей (вот кому
стингер
!) и этой... как ее? Леночка,
кажется?
Симпатичная...
— Здрасьте, Мария Отаровна. Какими судьбами?
— Да вот, книжку нашу... то есть вашу... Подпишете?
О да! Прав пессимист Шекель. Читатель — он завсегда рядом. Жаль, про
опусы своих собратьев по
финскому перу
наш светоч тактично умалчивает. Помню,
как хохотал над приснопамятным пассажем:
...низкопробный прием, когда автор
нарциссирует, предаваясь публичному самолюбованию...
Хищнику, жгущему глаголом
нарцисса-низкопробца, было невдомек, что все эпизоды
от первого лица
писала
королева. И вообще, это была ее идея: я спорил до хрипоты, а потом вдруг
почесал в затылке... Кстати, Польских вчера звонила. Сборник стихов у нее
вышел. Тираж мизерный, полтыщи экземпляров, а радовалась, будто Нобелевку
отхватила! На конвент обещала привезти. Хочу!
— Владимир Сергеевич... — Госпожа профессор чувствует себя неловко.
Мнется, стесняется. Хотя, казалось бы, после киднэпинга под наркозом мы,
считай, родственники. — Вы продолжение... ну, дальше?.. Не планируете?
А, вот она о чем...
Не хочется огорчать Марию Отаровну, но врать и вовсе подло.
— Вы можете меня вернуть?
— Могу, Антон.
Умен, фигурист. Все понял без лишних многоточий.
— Так плохо?
— Бабушка сказала: день, от силы — два. Тебе некуда возвращаться.
Он улыбнулся, словно успокаивая меня. А может, так оно и было.
— Не расстраивайтесь. Не надо. В конце концов мне здесь даже
нравится. Хотя я больше любил детективы...
И я понял, что обязан успеть. Новообретенная
Рука Щита
должна войти
в текст как родная; влиться в плоть и кровь книги раньше, чем...
Домой я попал к вечеру того же дня. Костя привез, на такси. Жаркий
сумбур встречи, слезы Насти (
Ну что ты, успокойся, все в порядке, все
хорошо...
), морщинки в уголках глаз Польских. Плевать на круги! Четвертый? Да
хоть шестьдесят шестой! — фигурист, брось волноваться, хищный Снегирь уже
кружит над добычей: слова, слова... И эхом:
Не расстраивайтесь...
Это он мне!
Нет, это он мне, да! Володя, я тут почитала текст, прикинула: финал первого
тома надо делать здесь... Спасибо, ваше величество. Я согласен. Стрельнем у
Эльфа ноутбук, вы режьте по живому, без наркоза, я теперь наркоз нен
Закладка в соц.сетях
