Жанр: Фантастика
Орден святого бестселлера, или выйти в тираж
..., А МАГ РАЗМЫШЛЯЕТ О МИЛОСЕРДИИ...
Кем нам быть в этой жизни и кем нам вовеки не стать,
Мы едва ли узнаем, поскольку меж адом и раем —
Лишь прожекторный луч, протянувшийся кромкой листа,
Ибо сцена пуста, ибо мы не на нейдоиграем,
Ибо в бездне огонь, и над ним не построить моста...
Диана Коденко
...Над головой — низкий потолок из некрашеной доски-
вагонки
.
Лампочка без абажура на белом двужильном шнуре. Выключена. Потому что — день. И
так светло.
В окне кувыркается солнце.
Я на даче у Марии Отаровны. Здесь тепло, даже жарко: наверное, АТВ
или печку вовсю растопили. Голова чистая, ясная, медовая свежесть растекается в
сознании, будто и не кололи мне наркоз здесь, не били по башке там. Шестеренки
мыслей крутятся быстро, легко, без скрипа, одна мысль сама собой цепляет
другую, та — следующую, все мудрые, тонкие, афористичные...
У меня очень мало времени. Очень. Глупо тратить его на ерничанье.
Откуда я это знаю?!
Неважно.
Поворот головы. Вправо. Рядом, на раскладушке — грузное, беспомощное
тело. Разметались седые волосы. Восковая бледность на знакомом лице. Слышно
хриплое, натужное, из последних сил дыхание. Что ж вы так, Мария Отаровна?..
Старуху заслоняет фигура парня в тельняшке и линялых джинсах. На
тельняшке, под левой лопаткой, круглая дырка с опаленными краями. След от пули?
На миг вспыхивает безумный вывод: это не человек. Это герой, персонаж, плод
воображения, убитый автором. Измученный процессом рыцарь Ордена согласился,
поддался на уговоры: нож не годится, слишком близко, кровь брызжет в лицо,
копье устарело, яд — противно, зато пистолет в самый раз, нажать на спусковой
крючок, ты даже не увидишь, не услышишь, не поймешь, только тельняшка останется
смутным напоминанием, когда рыцарь продолжит рассказ о парне — как бы живом,
типа существующем, строчку за строчкой, абзац за абзацем...
Наваждение уходит еще быстрее, чем явилось.
— Что с ней?
Парень резко оборачивается. Широкие скулы, губы плотно сжаты,
непослушные каштановые вихры падают на лоб; чуть раскосые глаза смотрят
изучающе. Будто их обладатель прикидывает, стоит ли вообще со мной говорить.
Для принятия решения ему хватает секунды.
Стоит.
— Приступ. Сердце. Из больницы позвонили. Сообщили: у Антона почки
отказали. Все, дрова. Не вытащат. День, от силы — два. Тут бабу Маню и
схватило. Я
Скорую
вызвал, по вашей мобиле. Баба Маня сказать успела: мол, не
надо Антошу — сюда. Вообще не надо. Пусть там... И все. Я еле подхватить
успел...
Время!
Тиканье часов грозит перейти в набат Лунного Гонга.
— Костя! — Он ведь Костя? Мария Отаровна говорила, я помню... — У
меня в сумке статуэтка. Птица серебряная. Премия. Под подушку ее мне!
Костя моргает.
Не понимает Костя.
— Быстро! Я...
Успеваю увидеть, как он кивнул. В крови, в мозгу пожирая мед ясности,
просыпаются шершавые щупальца наркоза. Спрут обвивает изнутри — так бывает? да,
так бывает... — скручивает, пеленает словно мумию, выворачивает наизнанку, свет
меркнет, иду на дно, в вязкий ил, чавкающий от вожделения...
...чавкает.
Под ногами.
В чем мамка Вовку родила, стою у алтаря волхвов. На прежнем месте,
где мы с врачихой ждали Червя. Только хуанодон оказался лжеинкарнантом, —
сбежал, подлец, возродившись, и волхвы сбежали, если не пали, растоптанные
гнедыми конями тугриков, и лиану какой-то подлец растоптал, превратил в липкое
месиво. Я вступил, вот оно и чавкает, а еще в колючках пихтусов жужжат кусачие
мухи-дроздофилы, и мне это больше не кажется смешным, напротив, раздражает
глупостью и наивом, но ведь они жужжат, эти дурацкие мухи, они вьются, и мое
раздражение, воистину смешное, глупое и наивное, не колышет даже густой, остро
пахнущий воздух леса...
Рокочет вдали барабан: штамп-штамп-конъюнктура!
Война бьет людьми в туго натянутую кожу.
Цирк шапито: тра-та-та, смертельный номер...
Я все знаю: Все. Как вернуть Антона домой, в умирающее тело с
отказавшими почками — знаю. Проще простого: убить фигуриста здесь и встретить
там.
Не надо!
— хрипит инфарктная Фурункель, и это я тоже знаю. Что не надо.
Как избавиться от процесса — знаю. Любимый глагол
убить
: на сей раз Куриного
Льва, ходячую горстку фраз. Как ублажить Гобоя: знаю. Все знаю. Все.
Абсолютно.
Я, придурок, всеведущ.
Я, гаденыш, ничегонемогущ.
Я, сукин сын, уж никак не всеблаг. Господи, за что?! Пронес бы чашу
мимо, я б спасибо сказал...
Происходящее напоминало финальный запой. Когда ни грамма, ни
капельки, от спиртного воротит, и только пишешь, избиваешь клавиши, кричишь,
несешься к завершению, видя, что текст местами сценарен, что кости скелета
просвечивают сквозь плоть, — ерунда, потом, позже, вдохнув наконец воздуха,
успокоив сердце; а сейчас схватки делаются сильнее, финишная ленточка близится,
прикидываясь опущенным шлагбаумом, и порвать ее грудью, расколоть надвое или
расколоться самому — как родиться заново.
Рокочет барабан.
Они ждут тебя, рыцарь. Королева, Бут-Бутан... Червь.
— Да где же ты?!
С неба рушится тень, сотканная из невесомого серебра. Острые коготки
впиваются в плечо. Молодец, Костя в тельняшке! Сделал-таки!
— Снегир-р-рь — р-р-рыцарь! Ур-р-ра!
А мне чудится:
Дур-р-рак...
Читай, Гарпия. Мысли читай. Желания.
Куда надо рыцарю Печального Ордена?! Правильно, туда. К храму. И пусть у рыцаря
потом голова хоть вдребезги расколется, как от самого жуткого похмелья.
Сможешь, птичка? Чтоб сразу?!
Одень меня в кого-нибудь: плащ ветра, накидка молнии...
Когти рвут плечо. Больно. Очень больно. Боль распространяется по телу
— боль, голод, жуткий, ядовитый. Голод, похожий на удушье. Мне нечем дышать!
Воздух иссыхает, делаясь песком; вскоре он засыплет мне ноздри, забьет гортань,
вынуждая бежать, искать, вновь, снова... Руки — гибкие, чудовищно розовые. Кожа
на лице тянется резиной. Вместо позвоночника — жгут из каучука. Во рту руины
порченых зубов. Окружающая клякса сохнет с ужасающей быстротой, но складки
пространства похожи на страницы книги; их можно листать походя, не глядя,
оказываясь в нужном тебе месте со скоростью читателя, открывающего текст на
закладке...
Кем ты меня сделала, Гарпия?!
— Р-рыцар-рь... чер-р-рвь...
Карканье премии звучит глухо, на пределе — вот-вот сорвется в хрип.
Тускнеет серебро. Листаю страницы: к храму Кривой Тетушки. Туда, где ждут.
А что выбрал ты? Червь, ты ведь однажды выбрал?!
Королева моя! Он выбрал... теперь я точно знаю, что он выбрал...
Алый Хонгр дико не любил опаздывать. Еще служа в учениках Мангра
Шатена, будущий чародей поражал наставника пунктуальностью. Всего дважды ему
довелось нарушить Обещанье Срока: о первом случае, стоившем магу шрамов на
ягодице и десяти лет строжайшей епитимьи, Хонгр старался вспоминать пореже,
особо в дни самобичевания, а второй случай творился прямо сейчас. Наверное,
следовало бы еще в Дангопее решиться, вызвать демона по кличке Летальный Исход
или оседлать клин сизых пролетариев, но тогда Алый Хонгр израсходовал бы
слишком много сил, дав изрядную фору хитрецу Нафири-су. И все же явиться
обессиленным, возможно, было бы предпочтительнее.
Ненавидя опоздания, маг втрое больше ненавидел вот такие ситуации:
что ни выбери — пожалеешь.
Эскорт он бросил сразу за Судьбоносным Урочищем, едва последние
алатырь-камни скрылись от взгляда. Верблюди спотыкались, кашляли, вздрагивая
горбами; пришлось наложить на скороходов чары Марш-Броска, притупляющие
усталость, но способные погубить неосторожного. Дорога плясала под толстыми,
ороговелыми подошвами, качка паланкина терзала Хонгра морской болезнью, вызывая
тошноту, Лунный Гонг надвигался с неотвратимостью приговора, — армейский маг
чуял его приближение отбитым копчиком! — но честь и долг, долг и честь гнали
главу братства Насильственного Милосердия вперед, а маг гнал тупо моргающих
верблюдей.
Опаздывая.
Сожри вас Худой Берген, владыка рая Голодных Скотов! — опаздывая...
Ла-Ланг он прошел насквозь, с севера на восток, срезая путь к
Треклятой Башне. Увы, на окраине города, возле заброшенного храма Кривой Тетки,
языческой идолицы, чары Марш-Броска иссякли. Верблюди стали, как вкопанные, не
имея сил даже упасть. Хонгр покинул паланкин за миг до того, как руки
носильщиков разжались. Наскоро оглядевшись, маг понял, что судьба еще любит
своего маленького волшебничка. Двое свежих верблюдей, в которых он узнал
скороходов-близнецов,, брошенных на Великом Хлопчатобумажном Пути, паслись в
зарослях. Близнецы встревоженно косились на стаю собак, загнавшую в храм кучку
местных бездельников, но особого страха не проявляли: псу ни за что не догнать
здорового, сытого верблюдя.
Посему Алый Хонгр недоумевал: отчего тревожатся беговые рабы?
Кто-то из собачьих пленников подкармливал его слуг?!
А-а, какая разница, если отсюда, с кручи, была прекрасно видна
Треклятая Башня ла-лангского Нафири-су, сплошь окутанная фиш-волшбой. Надо было
спешить.
— Ц-ц-ц! Цоб-цобе, тпр-ру! Хаш, хаш...
Говоря на тайном языке верблюдей (сами скороходы предпочитали
изъясняться жестами), маг приблизился к зарослям. Участь людей в храме была
Хонгру безразлична: собаки разорвут, победившие тугрики замордуют, вернутся
домой после Лунного Гонга целые-невредимые — их рок, их забота.
— Сейдзен!
Почему-то верблюдь заартачился. Вместо того чтобы выполнить приказ и
встать на колени, давая магу возможность вскарабкаться на спину, скороход
отбежал на два шага и зафырчал, плюясь.
— Дзадзен! Дза!!!
Нет.
Упрямец отказывался служить.
У мага не оставалось времени для примерного, вдумчивого и долгого
наказания ослушника. Пальцы наскоро скрутили Мудру Власти: пасс, другой, и
верблюдя словно по загривку дубиной шарахнули. Оглушенный, он качнулся к
господину, упал на колени, закрывая глаза в смертной тоске...
Маг уже почти сел ему на плечи, когда верблюдь лег.
— Тварь!
Скороход лежал плашмя, и Алый Хонгр чувствовал: убить можно, поднять
— вряд ли. А смерть наглеца не помогла бы магу быстрее достичь Треклятой Башни.
— Оставь! Оставь его в покое!
Кричали с крыши храма. Машинально маг глянул в сторону крикунов:
девица, носатая и растрепанная, чахлый недоросль с обручем на шее...
— Я в-в-в...! В-волшебник я! Уб-бью!
— Здравствуй, дурачок, — одними губами прошептал Алый Хонгр. — Не
следовало тебя отпускать: ты везунчик. Вот и сейчас: я обещал убить тебя, если
еще раз встречу как волшебника, я привык исполнять обещания, ан нет, извини, —
спешу, малыш, тороплюсь... Гляди, не искушай Кривую Тетку в третий раз. Вывезет
ли?
Оставалось последнее средство. Взбежав на косогор, чародей плюнул
против ветра, готовясь вызвать из геенны Летальный Исход и мчаться на спине
демона к Нафири-су. Руки мага взлетели плетьми — так охотники Дикого Гона
глушат на скаку хищных тушканов, не испортив шкуры — но врата ада пренебрегли
зовом Хонгра, ибо Лунный Гонг наконец ударил.
Знаете ли вы, как бьет Лунный Гонг? Нет, вы не знаете, как бьет
Лунный Гонг! Если все уши мира превратить в пластины из белой бронзы, а все
кости мира сделать ылдайскими колокольцами, и листья на деревьях — бубенцами
скомороха, и звезды на небе — висячими рельсами, птиц обратить сушеными
косточками сливы, собрав в единый маракас неба, выбить семь склянок из равнин,
а горы перелить на колокола, взяв молнию билом, и каждую каплю воды в морях
уронить на головы слушателей, как делают палачи в далеком Оохене-Заплечном, и
натянуть нервы струнами, сердца взять колками, а хребты — грифом одной
великанской лиры, и по всему этому, звенящему, гудящему, булькающему,
тренькающему и брякающему на разные лады, шарахнуть восьмиручной
тумак-колотушкой, обмотанной тряпьем, ибо сильны демоны-Палиндромы, одинаково
сильны из начала в конец и из конца в начало...
Короче, изрядно было грохнуто.
Когда слух вернулся к Алому Хонгру (зрение запаздывало...), первое,
что услышал армейский маг, было:
— ...ш-шебник! Й-я-я!
Война кончилась. Завершился БИП, осаждающие скучно сидели под стенами
цитадели, вытирая трудовой пот, защитники открывали ворота, неся тугрикам
хлеб-соль, Треклятая Башня от усталости клонилась сразу на шесть сторон света,
из храма Кривой Тетушки, спотыкаясь, выходили пленники собачьей стаи, а с крыши
все несся вопль Мозгача Кра-Кра, пропустившего удар Лунного Гонга мимо ушей,
потому что иначе гнев разорвал бы ему селезенку:
— Волшебник! Я!
Парень даже заикаться перестал.
А Алому Хонгру отныне некуда было торопиться.
Кривая Тетушка подвела Мозгача. Вывезла под копыта. Маг смотрел на
дурачка слепым, змеиным взглядом, размышляя о сущности Насильственного
Милосердия. Если наивной простушке, носящейся со своей девственностью, как
юродивый с писаной сумой, вечером во ржи встречается благородный разбойник,
измученный воздержанием, — это правильно. Ибо иначе простушку неделю спустя
заезжий некромант ободрал бы на кожу для переплета
Memento mori
. Если лекарь
тайком дает яд больному скоротечной чухонкой, уверив несчастного в
действенности нового снадобья, — это верный поступок. Ибо в противном случае,
припозднись лекарь с ядом, больной на третий день превратился бы в чудь
белоглазую, пробираясь по ночам в дома родичей и щекоча насмерть спящих
старцев. Если банда юных сорвиголов регулярно поколачивает заморыша-флейтиста,
вынуждая последнего разбить флейту о камень и наняться служкой-метельщиком в
дом Го Бойена, мастера боя на шлепанцах, — сорвиголовы творят добро, ибо
однажды их, терроризирующих деревню, встретит грозный Тхуг Ляпсус, приемный сын
мастера Го, не знающий пощады. А флейтистом Тхуг все равно стал бы дрянным. И
Мангр Шатен, величайший из чародеев, некогда поступил согласно заветам
Насильственного Милосердия, силой отобрав у вдового горшечника Джавахарлала его
единственного внука, надежду на безбедную старость, ибо мир потерял юного
глиномеса Хо, но обрел Алого Хонгра, будущего главу братства, не делающего
различий меж добром и злом, а потому обитающего в раю.
— Иди сюда, — тихо сказал маг.
Даже рукой махнул — если бывший шут не услышит.
Мозгач кубарем скатился с крыши, приземлившись на четвереньки, с
ловкостью мартышки кинулся к обидчику. Пока он бежал, Алый Хонгр дергал нити из
эфира, плетя Аспид-Кисею — колпак для поединка магов. Вокруг двоих засуетились
стеклянные змейки: шипя, переплетаясь, роняя прозрачные чешуйки, змейки
укладывались рядами, как виноделы Гжеля укладывают гадин кольцами вдоль стенок
бутыли, готовя целебную настойку
Геть-Хандреж
, — вскоре Аспид-Кисея надежно
окутала Хонгра с Мозгачом, позволяя зрителям любоваться представлением, слегка
размытым и нечетким, но оттого еще более величественным.
Звуки снаружи легко проникали в колпак, дабы маг-победитель мог
насладиться овациями, а проигравший услышать собственный позор.
Но из-под колпака не вырывалось и шепота.
— Волшебник? — спросил Алый Хонгр. — Значит, все-таки волшебник?!
XXII. РОМАНСЕРО
СЛАВНЫЙ РЫЦAPЬ...
Читал охотно Апулея, а Цицерона не читал...
А. С. Пушкин
Славный рыцарь дон Родриго
Поражает диких мавров,
Истребляет злых драконов,
Укрощает василисков,
Служит королю Алонсо,
Любит донью Изабеллу,
Андалузские пьет вина,
Заедает жгучим перцем.
Славный коммодор Мартинес
Поражает плазмой монстров,
Истребляет злых пришельцев,
Укрощает звездолеты,
Служит рейнджером в десанте,
Любит проститутку с Марса,
Пьет бальзам
Особый звездный
,
Заедает биомассой.
Славный богатырь Добрыня
Поражает всех, кто рядом,
Истребляет лютых змеев,
Укрощает Сивок-Бурок,
Служит Володимир-князю,
Любит пить по воскресеньям,
А в день будний — и подавно,
Заедая, чем придется.
Славный айгент федеральный
Поражает террористов,
Истребляет экстремистов,
Укрощает генералов,
Служит верно президенту,
Любит Андерсон Памелу,
Пьет лишь пиво, из закусок
Чипс сухой предпочитая.
Славный чародей Просперо
Поражает файерболом
Всех своих коллег по цеху,
Укрощает вражьи чары,
Служит Князю Преисподней,
Любит ясеневый посох,
Пьет на завтрак эликсиры,
Заедая мандрагорой.
Славный вурдалак Влад Цепеш
Поражает бледным видом.
Ему зомби верно служат,
Упыри в дверях толкутся.
Гроб — вампирское жилище,
Кол осиновый — награда.
Пьет он кровушку без меры,
Закусив красотки шейку.
Славный рыцарь дон Писатель
Пишет день про коммодора,
А второй — про вурдалака,
Третий день — про чародея,
И четвертый — о Добрыне,
Пятый посвятив Родриго,
Агенту шестой оставив.
На седьмой же день недели,
На последний день творенья,
Вытирая пот усталый,
Озирая твердь и влагу,
Ход сюжетный и интригу,
Антураж и персонажей,
Скажет тихо дон Писатель:
Хорошо же, блин, весьма!
Славный рыцарь дон Читатель...
XXIII. СЕРДЦЕ ЛУЧШЕГО-ИЗ-ЛЮДЕЙ ЕЩЕ БЬЕТСЯ
Это означает работать, когда вам не хочется работать, несмотря на то, что
никто не говорит вам, что вы должны. Это означает отказ от встреч с вашими
лучшими друзьями, когда вы пишете, и приказание вашей жене и детям выйти из
кабинета...
Это означает оскорбление людей, которые не могут понять, что процесс
написания нельзя прерывать — ни для званых обедов, ни для дней рождения, ни
даже для Рождества.
Р. Э. Хайнлайн. Как стать фантастом
Бут-Бутан запутался в паутине. В самом центре липких кружев. Причем,
что совсем уж странно, парнишка ощущал себя не пойманной мухой, а
пауком-сердцеедом. Большим глянцевым паучарой с мохнатыми лапами, от которых во
все стороны тянутся нити, тонкие, упругие. Паутинки мелко подрагивали, пытаясь
сообщить хозяину важную весть, но паук Бут-Бутан тщетно силился разглядеть
(понять? почувствовать?), что таится на концах нитей, уходящих во мрак? Добыча?
Жалкая мошкара? Вряд ли... Он задыхался от новых, неведомых чувств. Словно,
оставаясь прежним Куриным Львом,
Рукой Меча
, предательски слабой в отсутствие
чуда, бродяга-подкидыш разделился линиями сложной пентаграммы, меняя поиск на
обретение — и отчаянно боясь демона, готового прийти на зов.
Вразуми и наставь, о Дух Лучшего-из-Людей!
Даруй милость, о Тетушка, мудрейшая в непредсказуемости кривизны!..
Терзаясь догадками, Бут-Бутан и думать забыл, в каком находится
бедственном положении. Впрочем, к плену парень давно привык: это счастье
частенько баловало Куриного Льва в его странствиях. Друзьям удалось бежать, и
значит, спасение не за горами! А Дух Лучшего-из-Людей вернется. Он и раньше
рассыпался летним звездопадом, возвращаясь снова. Он же Лучший! Неистребимый! И
Червь с лучниками еще пожалеют!..
Истошный вой стаи прошел мимо внимания Бут-Бутана: грезы о будущей
мести захватили парня целиком. Зато лучники сунулись к оконцам, и зря: ахнуло
так, словно алхимики Глоримундии нашли-таки корень мантикоры, вставили его
мирозданью, доверху набитому
горючими слезками
, вместо фитиля, чиркнули
ведьминым огнивом, и за миг до взрыва еще можно было услышать, как чмокнул в
предвкушении жадный рот Бездны Есть-Хочу.
Ух!
Ох!
Х-х-х...
Лунный Гонг! — мычащий от потрясения Бут-Бутан скорее угадал по
губам, чем разобрал слова тридесятника. — Отвоевались, братцы...
...Когда его вывели наружу, Куриный Лев сперва зажмурился: после
храмового полумрака солнце выжигало глаза. А едва проморгался — решил, что
грезит наяву. Или голову напекло. Да ну вас, насмешников! Сами смотрите!
Во дворе храма из солнца, пыли и эха Лунного Гонга возникал человек.
Нет, не человек: Червь! Близнец! А первый Червь стоял, тупо уставясь на
двойника. Нагой, как при рождении, гость являлся медленно, раскачиваясь стеблем
белого мака-сырца;
Палец, листающий страницы
, — пришло на ум Бут-Бутану
чудное сравнение. Воздух полнился сухим шелестом; стена храма возле
Червя-двойника вдруг сделалась слоеной, на известке проступили тайные письмена,
сменяясь иными знаками, и еще раз, и еще... Все замерло — только
шелест-призрак, запах пыли, кипенье солнца и фигура пришельца, обретающая
плоть. Заблестела розовая, будто смазанная жиром, кожа. Натянулась, распираемая
изнутри, высыхая на глазах.
Лопнула!
С треском.
Куколка раскрылась, выпуская бабочку. Опали, истончаясь, растворяясь
в сиянии полдня, лоскуты оболочки. Бут-Бутан тихо охнул: на месте
Червя-близнеца стоял Лучший-из-Людей! А над головой птица с женским лицом
натужно загребала крыльями, стремясь в поднебесье и не в силах...
Обнаженное тело гостя подернулось мелкой рябью: знакомая мантия,
синяя со снежными лилиями, затем сверкающий нагрудник, широкий балахон... Но
тут птица, будто сбросив непомерный груз, взмыла к облакам, вспыхнув на солнце
серебряной искрой, а Лучший-из-Людей остался стоять напротив Червя. Обнажен по
пояс, босиком, облаченный лишь в густо-фиолетовые шаровары заморского покроя.
Так смотрят друг на друга кровные братья, ставшие врагами не по своей
воле. Молча. Безнадежно. Слова больше не нужны, и все яснее ясного, оставляя
единственный выбор, а значит — никакого. Червь не выдержал первым:
— Хорошо, рыцарь. Ты сам этого хотел.
Лучники поняли правильно. Бут-Бутан рванулся:
Я! Мы!.. С тобой!..
—
но его держали крепко. Вскоре Лучший-из-Людей, с завернутыми за спину руками,
стоял напротив Куриного Льва. Дух поднял голову, взглянул на парня и неожиданно
подмигнул:
— Не бойся, Годзилла.
— А я и не боюсь! — Бут-Бутан удивился странному прозвищу, но на
всякий случай гордо вскинул подбородок.
— Это правильно, — согласился Червь, ласково щурясь. — Смерти вообще
не надо бояться. Больно много чести ей, Костлявой. Эй, дайте рыцарю копье! И
держите, чтоб, случаем, не выпустил. Рыцари, они ребята с причудами...
Лучники с недоумением переглянулись, но — приказ есть приказ! — стали
выполнять. Трое вцепились в локти и плечи Лучшего-из-Людей, четвертый вложил в
руки копье, а тридесятник силой заставил сжать пальцы, накрыв сверху волосатыми
лапами.
— Пустое, Червь! Зря стараешься! Не я его убью — ты и твои люди...
— Отпустите! Не смейте! — надрывалась откуда-то сверху Аю, но
Бут-Бутану никак не удавалось вывернуть голову, чтоб увидеть
Руку Щита
. Он
очень надеялся, что лучники с Червем пренебрегут девушкой. Иначе забросают
копьями или просто стащат, за волосы.
Червь обождал, пока, повинуясь тайному знаку, скрутят юношу, в
котором Бут-Бутан безошибочно узнал Отщепенца. Юноша сопротивлялся, но силы
были неравны. Затем, шаркая, как глубокий старик, Червь приблизился к Куриному
Льву.
— Может, ты прав. Даже скорее всего прав. Но я обязан попытаться. —
Старый, старый, чудовищно старый, он смотрел на Бут-Бутана, а говорил с Духом.
Но вот: улыбка плотно сжатого рта, и Червь подмигивает парню, насмешливо
передразнивая Лучшего-из-Людей. — Так, значит, не боишься, молодой человек?
Умница. Хороший мальчик. Хотел спасти кумира? Спасай. Понимаешь, ему необходима
жертва. То, что он говорит вслух, — ерунда. Спазмы дуры-совести. А ты, надеюсь,
достаточно разумен. Любая жертва разумна, иначе искусство не требовало бы себе
жертв... Ладно, оставим лирику. Лучники! Помогите рыцарю ударить. Рыцарь
ослабел.
Глухо екнуло сердце в груди. Если это действительно нужно
Лучшему-из-Людей... Конечно, сам он никогда не согласится, у него совесть,
угрызения, честь, — но если надо...
— Не смей! Не слушай Червя!! Он лжет! Это совесть. Точно, это совесть
кричит...
— Не дай мне убить тебя!
Да, совесть. Вечная неудачница совесть. Хочется жить. Очень хочется.
Но если...
— Будьте внимательны: копье должно находиться в руках рыцаря. И
постарайтесь не промахнуться с первого раза: к чему мучить парнишку?
— Не-е-ет!!! Сволочи!..
Бронзовая купальщица Бюль-Бюль, сложив ладошки жалом копейного
острия, ныряет вперед.
В пучину сердца.
Совесть... ну и пусть...
— отрешенно успел подумать Бут-Бутан.
Сверху рушилась крылатая тень — наверное, Термидор Орленый, посланец
Старца-Облако, явился из рая за душой невинно убиенного. Вот, значит, ты какой,
посланец... Перед носом, едва не расплющив в лепешку, мелькает огромное копыто.
Треск, крики, острая боль пронзает левый бок, смещаясь к бедру. Кажется, еще
жив. Да какое там кажется! Жив!!! Бой-Баба, приемная мать Лучшего-из-Людей,
пришла на помощь своим детям!
Происходящее выглядело сотворенным наспех, скомканным и небрежным,
словно судьба собиралась позже заново вернуться к уже свершившемуся насилию:
доработать, расцветить подробностями, прописать
...Закладка в соц.сетях
