Жанр: Фантастика
Орден святого бестселлера, или выйти в тираж
Генри Олди, Лайон
Орден Святого Бестселлера, или Выйти в тираж
Однажды Влад Снегирь, модный писатель-фантаст и легкомысленный
молодой человек, узнает, что теперь он — рыцарь Ордена Святого Бестселлера.
Сочтя это дурной шуткой, Влад ошибся. Потому что впереди у него были девять
кругов весьма своеобразного
процесса
, дружба с Серебряной Гарпией,
превращение в Лучшего-из-Людей, знакомство с Книжным Червем и деловое
предложение
убить героя
. Новый роман Олди — странный, удивительный,
неожиданный, насквозь пронизан поэзией и глубоко личный
оптимистический
трагифарс
.
Итак, пять правил писательского успеха:
первое: вы должны писать;
второе: вы должны заканчивать написанное;
третье: вы должны воздерживаться от переделки, кроме случаев, когда на
изменениях настаивает редактор;
четвертое: вы должны выйти с вашим произведением на рынок;
пятое: вы должны держать его на рынке, пока его не купят.
Р. Э. Хайнлайн.
Как стать фантастом
(лекция, 1973 г., Аннаполис)
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
СНЕГИРЬ — ПТИЦА ГОРДАЯ
Говоря по существу: к черту фантазию, она не нужна, она не помогает нам
заглянуть дальше собственного носа, если бока ее не вздрагивают, как у ретивого
охотничьего пса.
Карел Чапек
I. СОНЕТ О БОЛЬНОМ ВОПРОСЕ (эрзац-пролог)
Я — пасынок Большой Литературы.
Ропщу ночами и не сплю с женой.
Скажите, с кем вы, мастера культуры?!
Не знаю, с кем, но только не со мной.
II. ОТСЕБЯТИНА:
ЛУЧШИЙ-ИЗ-ЛЮДЕЙ
Талантов особых за автором не числится, стилем Бог не наградил,
воображения невеликого, потому и решил уж так соригинальничать, до того
поразить читателя новизною, чтоб век не опомнился. Поразил. Для кого писано-то?
Сдается, что специально сатирическому журналу на поживу...
Из рецензий на книги В. Снегиря
Боже, как мне надоела эта гнусная каморка в храме Тетушки Кривой на
окраине Ла-Ланга! Паутина, хлопья пыли, запах плесени и фруктов, мирно сгнивших
за стенами, тяжкий аромат сандала — от курений даже стены, даже камень
ноздреватый пропитала злая сладость, мать ее и перемать...
Будучи раздражен или волнуясь, я всегда начинаю мыслить белым хореем.
Компенсаторная функция психики вместо банальщины
лексического ненормата
.
Дактиль для сугреву, амфибрахий — дом казенный, дорога дальняя, анапестом я
похмеляюсь, а если после пятой-шестой стопки кубарем скатываюсь в ямб (
ямбец
,
как шутила Настя до развода), то однозначно — скоро дам кому-то в морду. К
счастью, под рукой нет ни подходящей морды, ни поводов для ямба. Под рукой, под
ногой, я озябший и нагой...
Честно говоря, под рукой вообще ничего нет, кроме холщовых портков с
безрукавкой, которые я мрачно натягиваю на вопиющий от сквозняков организм.
Присаживаюсь на сундучок с храмовой утварью. Острый угол крышки — резьба по
кипарису: Старец-Облако злобствует на упившихся Вержегромцев — врезается в
ягодицу. Сижу, брюзжу. Без особого энтузиазма: могло быть хуже. И было. Думаю,
редкому демиургу вульгарис довелось приложить столь титанические усилия, дабы
обзавестись каморкой, вся ценность каковой — укромность. Возжелав натворить сей
шедевр зодчества, я долго чесал в затылке и вычесал нашествие диких бендулов,
захлебнувшееся в конце Эры Удрученья под дубиной партизанской войны и мощью
военного гения Виджай-Ниграма Лопоухого, прозванного злопыхателями Слоном.
Мучаясь страхом, что бендулы разграбят и без того нищий храм, тогдашний
настоятель — рехнувшийся на почве аскезы скопец-извращенец — велел отвести угол
за алтарем Кривой Тетушки под тайник, спрятал там часть пожертвований, утварь и
одежду, после чего отравил строителей пыльцой шмель-бобов, во избежание... Сам
же над трупами сублимировал муки совести, поднял их в мозжечок по каналу
Дуй-Для и удалился во Свояси, завершив цепь рождений.
Как ни странно, идея прижилась, пролог
Лучшего-из-Людей
схавал и
благополучно переварил нововведения, отторгнув лишь муки совести (видимо, за
недостоверностью...), а я наконец смог прекратить свои явления народу голышом.
Заодно сделав храм заброшенным, посещаемым лишь редкими неудачниками,
рискнувшими воззвать к Кривой Тетушке, — для пущей надежности.
Короче, спи спокойно, дорогой товарищ.
Прихватив на память ларчик из посеребренного олова, трогаю спусковой
камень. Умели строить покойнички! Сперва в глухой стене образуется еле заметная
щель, позволяя осмотреть молельню. Если торчат посетители, надо снова тронуть
спуск — и в тишине каморки дождаться ухода незваных гостей. Мне везет: перед
алтарем никого нет. Снаружи течет сырой кисель рассвета, вымазывая известкой
деревянные колонны портика. Щель расширяется, приглашая окунуться в прохладу
утра. Следовало бы, конечно, натворить какую-нибудь шубейку, но сразу не
подумал, а теперь поздно. Хорошо хоть климат в Ла-Ланге теплый. Даже жаркий.
Это я молодец, без ложной скромности.
Когда иду через сад, собаки уже ждут. Здоровенный барбос Чудик-Юдик с
достоинством метит территорию, задрав косматую лапу. Между прочим, черный
терьер,
собака Сталина
. За вожаком, разлегшись на травке, сладко зевают два
министра: кусачий чау-чау Брыль и шарпей Мордач 1-й. Дальше — верноподданные
шавки. Борзые, сеттеры, ризеншнауцеры, левретки, пекинесы, бульдоги... Что
показательно, ни одной дворняги. Дворняг, приносящих в дом счастье на пять
поколений, в Ла-Ланге можно купить лишь за сотню казенных башликов, и выгнать
сокровище на улицу не решится самый закоренелый кинофоб. Ибо месть богов
неотвратима. Помнится, я страшно гордился выдумкой. Дела давно минувших дней...
Троица лидеров с достоинством ждет ритуала дружбы. Лобызанье с Чудиком-Юдиком,
шутейная свалка с Брылькой, а шарпею надо будет натянуть на голову всю шкуру с
задницы. Мордач это любит. Еще в первую встречу, разорвав добычу вдребезги, но
не сумев отобедать по причине
пшика
(о
пшике
позже...), псины прониклись ко
мне гигантским уважением. Оставив в дальнейшем любые попытки насилия.
— Ух вы мои... зубастые, злющие...
Все. Можно идти дальше.
У меня в наличии уйма планов. Обменять ларчик на обед в харчме
старого Хун-Хуза, ущипнуть за грудь пышку-служаночку, послушать сплетни. В
разговоры не встревать: к тихим бродягам здесь относятся равнодушно, это
выяснилось еще с первого визита к Хун-Хузу. Выпить манговой фьюшки. Лучше
светлой, она кислее. Почуяв приближение
пшика
, слинять обратно в храм. Или
хотя бы выйти из харчмы. Я столь явственно представляю будущие действия, что
кажется, будто они уже в прошлом.
Шаткий мостик через Грязнуху.
Пятеро людей сидят на корточках возле шалаша курьих пастухов. По
углам пентаграммы, начерченной палкой прямо на земле. Бояться, в сущности,
нечего, но ноги каменеют, а на лбу выступает испарина. Взятки с меня гладки,
убивать не за что, да и бесперспективно оно — убивать меня, беднягу, тихо
шедшего куда-то... Липкий ужас, ты откуда? Страх, скажи: откуда взялся? Почему
я робко прячу тело жирное в кустарник, где колючек много больше, чем желал бы
обнаружить?! Я от белого хорея заикаюсь и дурею, в панике, объявшей душу, я
смотрю исподтишка — пять недвижных, пять спокойных, пять в широкополых шляпах,
пять в плащах без капюшонов. Словно пятерня ладони перед сжатием в кулак.
— Вот она!
И в мертвой хватке, тихо взявшись ниоткуда — закричав, забившись! —
тело, ослепляя белизной...
III. УЛ. ГЕРОЕВ ЧУКОТКИ. 26, КВ. 31. С ПЕРЕРЫВОМ НА ЧЕРЕПНО-МОЗГОВОЕ
Мне кажется, Влад Снегирь прекратил творчество и начал зарабатывание
денег. Если его ранние книги создают настоящий театр, с вешалкой, подмостками и
актерами, то последние тексты... Да, есть вешалка, подмостки и актеры, но театр
— кукольный. Сложил, сунул в карман, пошел дальше. С каждой книгой — все хуже.
Причину можно изложить очень коротко: эксплуатация одного набора
психологических профилей персонажей и одного стиля.
Из отзывов читателей
Сдох, скис, исписался!
Кураж, где ты?! — не говоря о таланте, которого у меня, видать, сроду
не водилось. Кураж, тираж...
Мираж.
Работа стояла насмерть, как ополченцы на стенах осажденной Дангопеи.
Надо было брать город штурмом, учинять резню в переулках и, после дозы
подвигов, — гнать наивного лопуха Бут-Бутана, Куриного Льва, дальше, за
Канборнский хребет, в поисках расчлененки Лучшего-из-Людей. Особых препятствий
вроде бы не предвиделось. В смысле, у меня, любимого не предвиделось. Зато
героям звезды обещали кузькину мать по полной программе. В плане черным по
белому: засада горных гульденов, чернокожий маг-психопат — адепт секты
Насильственного Милосердия, Ущелье Безнадежно-Входящих (непременно с заглавных
букв, назло надменному эстету!)... Бери перо, ваяй нетленку. А тут,
нате-здрасте, приступ творческой импотенции. Битвы-байты-килобайты, весь этот
квест задрипанный вдруг опостылел до тошноты: фальшь, чушь, высосано из
оттопыренного пальца. Мир гнилой, персонажи — картон Жидачевского комбината...
И я, автор, кумир молодежи — шабашник-графоман.
Прошу не любить и не жаловать.
Душно, братцы. Скучно. Яду мне, яду!.. Сдохни герои от чумки — по
барабану. В расстроенных чувствах, с горя-облома, сунулся в сеть. Выкачал
почту: фигня. Маета и томление духа.
Дарагой Влад пеши больше я от тебя балдю.
Твой фан Godzilla
. Куча спама. Ага, повторное приглашение на конвент.
Оргкомитет? — нет, от издателя. Чего волнуешься, барин? Неужто я,
дарагой
Влад
, такое
большое ЦэБэ
?! Приеду, кормилец, приеду, и водочки с тобой
выпью, и бумажечки подпишу, бумажулечки, бумажоночки... Не уведомили тебя,
болезного? Исстрадался весь?! Хорошо, лови персональную цидулю: так, и так, и
растак, буду. С благодарностью за хлопоты. С уважением. С наилучшими
пожеланиями. И подпись: Влад Снегирь.
Уехало.
По форумам лазить раздумал — при моем теперешнем сплине от ихнего
бардака одно расстройство желудка. Возьмут слово
жопа
, хохмачи виртуальные,
повторят раз триста и сообщают:
Интегральные характеристики предложенного
текста позволяют утверждать, что автором отрывка с вероятностью 62% является
Влад Снегирь...
Это, значит, тонкая шутка. Пиршество интеллекта. Короче,
закрыл окно
Netscape
, чтоб не дуло. Тупо воззрился на последний абзац текста,
видя отчетливый кукиш с маком. Слушайте, а кто придумал это мерзкое слово:
абзац
?! Небось мизантроп и параноик, убийца тараканов. Ладно, долой рефлексию
и ура творчеству. Итак:
Град стрел ливнем обрушился на северные башни. Казалось, сам камень
древнего города взвыл от боли. Но мужество защитников было крепче камня:
пекари, сукновалы, дубильщики и ювелиры, — вооруженные кое-как, наспех,
неумелые, но яростные, дангопейцы держали борону...
Подумал.
Исправил
борону
на
оборону
. Поржал над
град — ливнем
.
И грохнул всю эту чепуху на фиг.
Лечь, что ли, вздремнуть? И видеть сны, быть может? Боже, как мне
надоела эта тесная каморка!.. Перетрудился, инженер душ? Вместо штурма и
квеста, столь возлюбленных мудрым фаном Godzilloй, вместо верного куска хлеба,
— о чем изволите грезить? О храме Кривой Тетушки? О вшивом городишке Ла-Ланг,
который твои герои благополучно покинули еще в первой части романа? Трехскатные
крыши, крытые дубленой кожурой местных арбузов, Чудик-Юдик со стаей,
пентаграмма из людей в плащах... Загадочная штука — наше подсознание. А мое
подсознание и вовсе тайна великая. Ну, сны. Чудеса мозговой грыжи. Ура, я
сбрендил! Плевать на штурм Дангопеи! — желаю странного. Тишина, оскомина
манговой фьюшки, тайник за алтарем, настроение вместо действия, белый-белый
хорей... Я-то, может, и желаю, а Его Величество Сюжет быком прет в Дангопею,
под град стрел, который ливнем, и с бороной наперевес!
...Стоп, машина!
А кто, собственно, сказал, что герои непременно должны идти куда
подальше? Я сказал?! Так я личность творческая, непредсказуемая. Пускай
Бут-Бутан найдет левую ногу или печенку Лучшего-из-Людей не в замке рыцарей
Круглого Ствола, а в родимом Ла-Ланге! Опять же блестящий поворот: когда герои
одолели три четверти пути, развернуть их и пинками погнать обратно!
Оригинально-с!
© поручик Ржевский. Нужна лишь веская причина, дабы обратить
квестунов вспять: знамение, пророчество, глас из колодца:
Я, великий бог
Ахура-Вольво, истинно реку вам...
Телефон, тварь голосистая, заорал как раз поперек вдохновенья.
— Ой, Вова! Ой! Ой, горечко-то!
— Доброе утро, Анна Ильинична.
Это надолго. Все время забываю, кем мне приходится свекровь родной
сестры. Седьмая вода на киселе? Кладу трубку на стол: Анна Ильинична — мастер
монолога. Поддакивать необязательно, она сама справится. Небось молоко сбежало,
а Танька на работе, а Эсфирь Остаповна говорит, что СПИД — чума на оба ихних
дома, и скоро квартплата подорожает, потому как террористы, и все депутаты —
обман зрения...
— Ой, бурулька! Здорова така бурулька!.. Вовочка, ты чуешь? Аж сердце
захолонуло! Я валокордину накапала...
Похоже, малой кровью не отделаюсь.
— Ну, вызовите
Скорую
, если сердце!
— Та уже ж!
Скорая
Танечку и забрала...
— М-мать! Нет, это я не вам... Что с Танькой?!
— Та кажу ж: бурулька! Як ляпнулась, гадюка... Ой, божечки! А Костик,
шоб он сказывся, на конхверенции, а Ладочка бухыкает, лобик горяченький, я
выйти не можу...
— Куда увезли? В неотложку?!
— Ой, Вовочка!
Ой... Это она права. Таки ой.
Выметаясь к пастбищу такси, я опасливо косился на чудовищные фаллосы
изо льда — крыши и карнизы были сплошь усеяны этими подарочками февраля. Черт
побери, а почему они в Москве — сосульки, а у нас — бурульки? Потому что в
Москве их сосут, а у нас ими бурят? Буровят?! Бурулят?! Особенно если этажа с
шестого забурулит...
— К неотложке, шеф!
— Поехали.
Маячок
! Я 35-16! Везу клиента в неотложку!
— Счастливого пути вам и пассажирам! Всю дорогу я был благодарен
Маячку
за ласку. Жирную гиппопотамшу в гардеробе больницы угнетала лень.
Вставать лень, куртку мою на крючок вешать лень, номерок выдавать... Ее ожидал
раскрытый на середине супер-пупер-бестселлер.
Купе?..
— я присмотрелся. Нет,
хуже.
Купель Купидона-2
, серия
Мини-шарм
: на обложке раскинулась томная от
недосыпа дива, сплошь объята знойным мачо. На правой руке у мачо было шесть
пальцев. Знакомые шуточки: Сева Ермаш, мой приятель-художник, замучившись с
доставучим худредом, дождался приема работ и выхода книги в свет, сунул худреду
в нос свежий, пахнущий краской экземпляр:
Считай!
Что считай?!
— изумился
худред.
Пальцы!
И когда худред обнаружил у всех персонажей на всех
утвержденных им иллюстрациях по шесть пальцев, Сева сладострастно возопил:
Вот! Вот!!! Твое, козел, дело: не меня живописи учить, а пальцы заранее
считать!
Гулко возвратясь, гиппопотамша швырнула номерок на стойку, как собаке
кость, — и с разбегу нырнула обратно в
Купель
.
Аж брызги до потолка.
Где у них тут журнал приема? Тощенькая бабуся на санпропускнике
шуршит страницами: в семь сорок утра... Татьяна Беглова... черепно-мозговое,
палата №6...
Символичность номера угнетает.
Но недолго.
Наглость — второе счастье. Свернув за угол, быстро облачаюсь в белый
халат — память о проказах юности. Еще учась на третьем курсе бурсы, бегал сюда
проведывать душеньку-медичку, маскируясь под белую и пушистую ниндзю-черепашку.
Тут главное: спецодежду нацепил, морду кирпичом — и вперед,
с лица необщим
выраженьем
. Верней, с общим. Тогда примут за мед-брата. Что ж, Влад Снегирь,
умов властитель, тряхнем стариной? Сейчас, пожалуй, и за врача сойду. У вас,
больной, гангрена левого полушария! Клавочка, запишите: гильотина, УВЧ и
пассировать в масле до появления золотистой корочки!..
Так, второй этаж, черепно-мозговое отделение. Матовая стеклянная
дверь. Сбоку от входа грозится сакраментальное
Посторонним В.
. Минздрав
предупреждал: вторжение опасно для нашего здоровья. Плевать! Все его не
замечали, а проворный Белый Ниндзя резво шел по коридору. Морщась, воздухом
дышал он: пахнет супом, пахнет хлоркой, страхом, потом... Ненавижу эти запахи
больницы! До сих пор я удивляюсь: как больные человеки могут оживать в
миазмах?..
Это у меня нервное. Волнуюсь я за Таньку. До чертиков волнуюсь. До
зубной боли. Вот и веселю сам себя, подзуживаю, строю карточный домик шуточек:
несмешно, глупо, а помогает.
Давно проверил: помогает.
Все лучше, чем ныть.
— Простите, доктор, а Генрих Константинович сегодня со скольких?
— Генриха Константиновича не будет от стольких до воскресенья. Он
улетел в Буркина-Фасо, на симпозиум трепанологов. Но обещал вернуться. Милый,
милый...
Тетка в мятой пижаме моргает коровьими ресницами.
Белый Ниндзя удаляется.
Вот и палата номер шесть. Осторожно приоткрываю дверь на два пальца.
Воображение со злорадством садиста рисует: бинты, кровь на виске, всхлипы
товарок по несчастью. Бесчувственное тело трогательно свернулось калачиком под
простыней. На простыне — казенный штамп. Синий-синий, будто гематома. Танька,
бедолага, младше меня на десять лет и все норовила догнать: рано замуж
выскочила, рано Ладочку родила...
— ...нет, чувихи, прикидываете?! Без машинки, без оверлока, двое
суток как проклятая!..
Меня накрывает звуковая волна. Знакомая с отрочества. Вот она,
сестрица моя, бурулькой ушибленная, — на койке у окна. Тараторит без умолку. А
свекровь рыдала: помирает, ухи просит... Ага, разбежались!
Решительно вторгаюсь в палату.
— Привет, Танюха! Как жизнь молодая? Были б мозги, было б
сотрясение?!
— Вовка! Привет! Вечно ты со своими приколами... У тебя часы есть?
Сколько времени?! Гляжу на циферблат.
— Без четверти час. Дня, — уточняю зачем-то.
— Ну, чувихи! Ну, даю! Четыре часа в бессознанке! А кажется, будто
пару суток. Ой, Вовик, мне такие чудеса привиделись! Не поверишь! Я уже
девочкам рассказала, а они смеются...
Окидываю взглядом контингент. Три остальные койки оккупировали
дамы-мадамы, из которых
девочкой
можно назвать лишь одну. С большого бодуна.
— Вовик, зараза! — Танька обижена невниманием родного брата к ее
чудесам. — Ты слушаешь или где?! Выхожу из подъезда, сворачиваю к
Лампе
Аладдина
(секонд-хэнд новый, на вашем углу...), и тут рядом — бомба! Ба-бах! Я
с копыт, глядь: а меня уже волокут куда-то. Голую! Я визжать, а им хоть бы хны!
Пять чучмеков, блин! Ну, думаю, хорошо, если изнасилуют, а если напугают?!
Улицы кривые, халупы, вонища... Ноги по дороге сбила, босиком-то. А они,
гаденыши, меня продали. Как рабыню Изауру. Прикинул?! И я два дня, дура дурой,
галуны к мундирам пришивала. Тупой иголкой. Все пальцы себе исколола... А эти
смеются! Чувихи, вас бы туда...
Татьяна гордо вздергивает нос. Еще бы, наши глюки — не для скуки!
— Рабовладельцы хреновы! Прикинул, Вовик?! Четыре часа без чувств, и
то отдохнуть не дали. Гады!
Девочки
откровенно ржут басом.
— Что врач говорит? — Я стараюсь придать лицу озабоченное выражение,
хотя Танька явно живее всех живых.
Отставная рабыня машет рукой с ужасающим легкомыслием:
— А ничего не говорит! Пусть только явится, коновал! Я ему... Нашел
больную! Небось Жорик, — это ее шеф-цеховик, лицо кавказской ориентации, злой
черкес и вождь делаваров, — матом кроет: нам сегодня партию
алясок
сдавать.
Костя уехал, у Ладочки ОРЗ, свекруха, коза старая, с ней сидит... Некогда мне
разлеживаться!
— Остынь, Танюха. Полежи до завтра, расслабься. Мало ли... Не сдохнет
твой Жорик с
алясками
! Я Анне Ильиничне позвоню, скажу: пусть в ателье
сообщит.
— Что вы здесь делаете? Кто вас сюда пустил? Больную нельзя
беспокоить, у нее предполагается сотрясение мозга! Немедленно покиньте палату!
Ага, мою Таньку побеспокоишь! Она сама кого угодно побеспокоит...
Усатый айболит тянет меня за хлястик:
— Я кому говорю?!
— Прошу прощения... — Чуть не ляпнул:
Прощения просим, благородный
дон!
— Я брат... э-э-э... сотрясенной. Мне позвонили, я сразу примчался...
Усы айболита теряют воинственность.
— Тем не менее я все же попрошу вас покинуть палату.
— Да-да, конечно. Пока, Таня. Выздоравливай!
Сестрица Аленушка
театрально охает, притворяясь мученицей. За что и
любим стрекозу.
— Простите, вы ее лечащий врач?
— Да.
— Как вас зовут?
— Генрих Константинович.
— Генрих Константинович, можно вас буквально на пару минут? Вы
понимаете, у нее в детстве была травма головы...
За дверью палаты, угорев от смеха, хрюкают
девочки
.
Анне Ильиничне я позвонил с мобильника, прямо из такси.
Чудо-заклинание
Я с сотового!
действует на Танькину свекровь безотказно.
Слово
сотовый
ассоциируется у нее со словом
мед
, тот, в свою очередь, тянет
за собой
рынок
и
драть три шкуры
, а дальше цепочка достраивается до
оплата
разговора
. Такие ассоциации Анна Ильинична уважает. Meстами даже благоговеет.
Посему отделался я от говорливой свекрухи быстро. Утешил, ободрил и откланялся.
— Приехали, шеф.
Хлопнув дверцей, выхожу в туман, мутный, как буряковый самогон.
У подъезда топталась
сладкая парочка
: знаменитый меж гражданами
бомж Горец и его закадычный дружбан, спившийся котельщик Федор Михалыч. На вид
— два сапога, одинаковых с лица.
Я, красавица, не сексуальный маньяк, а
алкаш-собеседник!
Но если котельщик ничем, кроме имени-отчества, примечателен
не был, то Горец свое прозвище оправдывал со старательностью идиота. Однажды
его пустили погреться на сеанс в видеозал (
точку
все равно на днях закрывали
за неуплату аренды), и фильм с Кристофером Ламбертом потряс беднягу до
основания. Бомж уверовал и проникся, при каждом удобном случае пересказывая
сюжет всем желающим. Вплоть до собак и кошек. В его пересказе средненький
холливуд
делался эпосом древности: там царил гений, парадоксов друг. Особенно
мне запомнился взрыв АТС, когда в бессмертного Ламберта, наполняя энергией,
вместо молний лупили обрывки чужих разговоров. Я прям-таки обзавидовался
фантазии Горца. Также бомж полюбил орать по поводу и без:
Остаться должен
только один!
Здесь крылся тайный смысл, ибо неуязвимость бомжа была под стать
его кинокумиру. Дважды горел в им же устроенных пожарах, попадал под
грузовик-мусоросборник, огребал тяжелыми предметами по голове, страдал в зубах
ротвейлеров с питбулями, травился дустом и крысиным ядом, на спор залпом выпил
бутылку метанола... И всякий раз не просто оставался жив: несокрушимость его
здоровья вошла в список легенд нашего района. Даже участковый Поросюк, редкой
души мент, при встрече с бомжем ласково ронял:
Когда ж ты сдохнешь, падлюка?
Падлюка
безнадежно икала, разводя руками.
— Ы-ы-ы, Володя... — сипло поздоровался Горец, с тоской взирая на
новенький кодовый замок. Плети дикого винограда, черные и сухие зимой, свисали
с балконов, их вид погружал душу в пучину меланхолии. Ощутив приступ
милосердия, я ткнул в нужные цифирки. Замок ответил за распальцовку, щелкнув
затвором трехлинейки.
Люмпен-приятели мигом просочились следом, в теплое нутро подъезда.
— Мы тово... погреться. Зябко там, Володя. Мы ж, значит, культурно.
Если чево, и налить можем...
Интересное предложение. А что? С кем вы, мастера культуры? Надо быть
ближе к народу. Сесть на грязную ступеньку, тяпнуть из горла
ряженки
,
занюхать хлебцем из мусорки. Красота!
— Спешу, Горец. В другой раз.
— А... ну, спеши, быстрей жизнь минет...
Хрен с ними. Пусть греются. Лишь бы в подъезде не гадили. Хотя нет,
Горец — аккуратист. Блевать непременно во двор уползал, в любом состоянии.
Запирая за собой дверь квартиры, слышу умиротворенно-риторическое:
— Стаканы взял?
— Обижаешь! Эти... одноразы...
А я, наивный, —
из горла
! Аристократический нынче бомж пошел. Рост
благосостояния масс. Бокал
Губернаторской
, ломтик сосиски, полуденная сиеста
в гранд-подъезде... Аж завидки берут. Лечь, что ли, самому? Придавить
часок-другой? Подскочил сегодня ни свет ни заря, от зевоты в такси чуть челюсть
не вывихнул...
Разумеется, телефон сразу откликнулся на эту идею гнусным мявом.
Словно на шнур ему, гаду, наступили. Межгород, однако.
— Алло!
— Владимир Сергеевич?
...Закладка в соц.сетях
