Жанр: Фантастика
Огнерожденный
...азговоры
вступали неохотно. Но потом Грендиру удалось их разговорить. Братья оказались не такими уж
зазнайками, какими поначалу казались Веселой троице. Начало дружбе была положено еще во
время совместных работ в приюте, и теперь она окрепла. Близнецы говорили немного и все
больше о доме. Выяснилось, что они родом из Тирасама - небольшого городка на южной
границе Сальстана. Они часто вспоминали свой городок, родителей, друзей. И всегда -
добрым словом, с благодарностями. Они были очень довольны своей судьбой и не желали
никакой другой. Вот только дорога давалась им тяжело, братья мерзли сильней других и потому
в первые дни пути почти не отходили от походной печки.
Фарах говорил мало, больше слушал, боялся, что ненароком раскроет свою тайну.
Сболтнет что-нибудь лишнее про деда и про Темных Жрецов, а там и до беды недалеко.
Поэтому предпочитал расспрашивать друзей об их планах, а сам помалкивал. Конечно, и
Грендир и Килрас помнили их разговор о Темных Жрецах, им было очень интересно, где Фарах
провел ночь перед отъездом, но они не решались при Састионе расспрашивать друга о
приключениях. Как-то раз удалось улучить момент когда воспитатель и братья отошли по
нужде. Друзья набросились на Фараха с расспросами: где пропадал, что случилось, почему
молчишь? Тот соврал в ответ, что, дескать, бегал к ученому и провел всю ночь у него. И
попросил друзей не раскрывать его секрет остальным. Килрас и Грендир, конечно, пообещали
хранить тайну и держали свое слово. Тем для разговоров и так было предостаточно.
Обсудив планы на будущее, перешли к теме войны. Потом к политике. Через пару дней,
видя, что наставник не вмешивается, воспитанники расхрабрились и завели разговоры о
развлечениях. Сначала речь шла о выпивке, а потом перешли к слабому полу - в любой
мужской компании рано или поздно затевается такой разговор.
Грендир, судя по его словам, имел большой опыт общения с женщинами. Бывший
уличный мальчишка рассказывал такие подробности, что братья таращили глаза, а Килрас
краснел. Он признался, что тоже разок попробовал с одной цветочницей, но, похоже, его опыт
окончился неудачно, потому как здоровяк на самом интересном месте сбивался и начинал
путаться. У остальных воспитанников подобного опыта и вовсе не было.
Грендир же в красках расписывал свои любовные похождения, не скупясь на детали.
Однако вскоре друзья сообразили, что он сильно приукрашивает реальное положение дел. Один
раз бывший воришка так заврался, что Састион, обычно игнорировавший болтовню
подопечных, расхохотался в полный голос. Тогда настала очередь краснеть Грендиру. Он
сбился и перевел разговор на скакунов. Друзья из солидарности поддержали тему, сообразив,
что Састион хоть и молчит, но все слышит.
Когда минула неделя с того дня, как они покинули Таграм, воспитанники выдохлись.
Наговорились вдосталь, до упора, на всю жизнь. Новизна обстановки уже не радовала, обозные
дни стали неимоверно длинными и скучными. Теперь каждую остановку ждали как подарка -
хоть какое-то развлечение. Время тянулось невыразимо медленно, дорога становилась в
тягость. Развлечений было немного, самым главным оставалось обсуждение новых слухов. Их
узнавали на вечерних остановках, от обозников, когда брали у них уголь и еду. И слухов и
новостей было немного: Вторая Армия уверенно продвигалась на север, а вестей из Хальгарта
обозники не знали. Это понятно - их дело заботиться о провианте, не более того. Запасы
пополнялись в городках и деревнях, попадавшихся по дороге, - свои, загруженные еще в
Таграме, до начала войны, берегли. Правда, добыть удавалось немного: армия, шедшая
впереди, обычно выметала все запасы дочиста. Воспитанники, как и все остальные, питались в
основном копченым мясом быков, жестким как подошва, да кашами, что варили в котелке
прямо на печке. Иногда приходилось оставаться и без ужина. Наесться до отвала не получалось,
припасы экономили, но ребятам было не привыкать - в приюте тоже кормили отнюдь не
по-королевски.
Когда вспыхнула первая ссора - Сасим поцапался с Грендиром из-за дурацкой
шуточки, - в дело вмешался Састион. Он рявкнул на подопечных, мгновенно возвратясь к
роли наставника. Те затихли, разом вспомнив о том, что у них есть старший. Но воспитатель
словно очнулся от сна. Он разговорился: выругал всех разом и каждого по отдельности - за
лень и нерадивость. После чего объявил, что больше не позволит воспитанникам бездельничать
и проводить в праздности дни. По мнению Састиона, они уже достаточно отдохнули и настала
пора браться за ум.
С этого дня он возобновил уроки, словно они и не покидали стен приюта. Как ни странно,
ученики этому только обрадовались. Нашлось наконец занятие, способное развеять дорожную
скуку. Пожалуй, еще никогда они не слушали Састиона так внимательно. Более того еще
никогда так прилежно не выполняли все задания и упражнения. Даже Грендир, бездельник и
лентяй, старался изо всех сил.
Уроки проходили очень просто. Састион, не оборачиваясь, диктовал ученикам задания -
в основном моления, - а те повторяли за наставником, пытаясь интонациями превратить
тексты в молитвы. Састион объяснял тонкости: ударения, продолжительность звуков,
длительность пауз. Потом воспитанники должны были произнести моления самостоятельно.
Слушая учеников, наставник часто ругался, не жалея крепких слов, чего никогда не позволял
себе в приюте. Иногда даже бросал вожжи, оборачивался к ним и высказывал все, что думает об
их происхождении и умственных способностях. Потом, правда, подробно разбирал ошибки
нерадивых учеников, поясняя, где и как те ошиблись. И как этого избежать. В приюте Састион
так не делал, обычно он просто вдалбливал молитвы в головы воспитанникам, заставляя
повторять нужные слова до тех пор, пока они не запоминались накрепко.
Новый подход к учению быстро принес плоды. Воспитанники, неглупые ребята, старались
изо всех сил, и вскоре Састион перестал ругаться. Моления получались у них все лучше,
нужные интонации усваивались на раз, слова запоминались быстро. Килрас и Грендир, обычно
отстающие, схватывали все на лету, ничуть не отставая от других учеников. Однажды Васка
набрался храбрости и заметил Састиону, что такой метод обучения гораздо эффективнее
старого и неплохо бы по возвращении в приют продолжить занятия в том же духе. Састион
раздраженно глянул на него, склонив голову набок, потом поджал губы, ткнул в храбреца
сухим длинным пальцем и сказал, что если им доведется вернуться в приют, то он не только
сохранит такую манеру преподавания, но и на радостях пробежится голышом по двору.
Воспитанники сначала онемели от такого замечания, потом захихикали. Тихо, в кулаки. Когда
воспитатель промолчал - засмеялись уже в полный голос, представляя Састиона, скачущего по
двору в чем мать родила.
Лишь Фарах не смеялся. Конечно, сначала он улыбнулся, но потом подумал, что Састион
и не думал шутить. Воспитатель дал понять ученикам, что если они вернутся в приют целыми и
невредимыми, это будет чудо. Такая вероятность ничтожно мала, как сказал бы Ламеранос.
Ведь они ехали на войну, а это вовсе не загородная прогулка, это жестокая игра со смертью.
Фараху приходилось видеть смерть. От магии, от меча, от болезни. Он и сам едва не
отправился на тот свет, причем не раз. И вот впереди снова замаячил призрак костлявой
старухи, рассыпающей порошок забвения. Фарах отвернулся к печке и сделал вид, что греет
руки, хотя на самом деле пытался скрыть слезы, внезапно навернувшиеся на глаза. Ему стало
холодно. В горле застыл тугой комок, стало трудно дышать. Он помнил о гороскопе. Один раз
ему удалось обмануть смерть. Но на войне... Два месяца. Два месяца!
Слушая, как посмеиваются его друзья, Фарах угрюмо размышлял о том, что они, в
сущности, еще дети. И Грендир, мечтающий о карьере гонца, и Килрас, уверенный в том, что
война состоит лишь из подвигов и побед. Даже рассудительные Васка и Сасим, довольные
судьбой, похоже, плохо понимали, что их ждет. Фараху стало почему-то больно и обидно. Ему
хотелось сказать об этом друзьям. Предостеречь их, объяснить или хотя бы напугать, чтобы они
серьезнее отнеслись к этому путешествию. Не как к забаве, не как к большому учению. Не надо
шутить, не надо смеяться - надо думать как уцелеть. Смех его раздражал. Он уже повернулся
чтобы сказать им об этом, но тут же поймал взгляд Састиона. Холодный взгляд прищуренных
глаз, предостерегающий и повелевающий: "Молчи. Ты понял, но молчи". И Фарах промолчал.
Натужно улыбнулся, кивнул смеющемуся Грендиру и промолчал.
На следующей остановке Фарах выпрыгнул из фургона первым и отошел в сторону от
дороги, чтобы набрать в котелок чистого снега: пришло время пополнить запасы воды.
Остальные остались в фургоне. Набирая снег, Фарах услышал подозрительный шорох и резко
обернулся, обмирая от страха. Но оказалось, что это всего лишь Састион. Покачиваясь с пятки
на носок, заложив руки за спину, он внимательно рассматривал Фараха. Его крючковатый нос
казался воспитаннику птичьим клювом. Да и вообще Састион напоминал птицу - впрочем, как
и половина южан.
- А ты умнее, чем я думал, - сказал воспитатель. - Посмотрим, насколько ты
талантлив. Быть может, Эшмар и не ошибся в тебе.
После этого он развернулся и побрел к фургону. Не оборачиваясь.
2
На следующий день Састион сменил тему занятий. Моления о благополучном завершении
пути, о теплой ночи, о ниспослании удачи - все осталось в прошлом. Воспитатель отбросил их
прочь, как отбрасывают старые игрушки, и распахнул перед воспитанниками двери, ведущие к
новым знаниям. Он стал учить воспитанников, как пользоваться своим Внутренним Огнем в
бою.
Конечно, Фарах и раньше знал, что Жрецы пользуются силой Огня как оружием. Он даже
видел это, но и представить не мог, что ему придется изучать их секреты. Тексты подобных
молений не встречались в обычных жреческих книгах и учебниках. Они не входили и в
четвертый том собрания Молений, куда довелось заглянуть Баске и Сасиму. Да и в пятом, по
слухам, их тоже не было. Свитки с описанием подобных молитв хранились в строжайшем
секрете, за стенами храмов, и только самые опытные Жрецы могли получить к ним доступ.
Причем, опять же по слухам, в каждом храме были свои, уникальные моления. Они
составлялись опытным путем, методом проб и ошибок, и ценились много дороже золота.
Когда Састион произнес слова первого моления - о вызове огненного шара, Фарах
поразился тому, насколько просто оно составлено. В нем оказалось всего три строки, по три
слова в каждой. Их следовало произносить быстро, за одном дыхании. Ударения были
простыми, значимых пауз всего три, интонации запоминались с первого раза. Но оказалось, что
не все так просто.
Весь день Састион потратил на объяснение метода концентрации внимания. Ученикам
следовало обращаться к Энканасу и к первородной силе Огня, получая от нее ответ. То, на что
раньше уходили часы непрерывного повторения молитвы, надо было осуществить за доли
секунды. Это и было самым сложным. Произнести фразу - легче легкого. Но получить ответ...
С первого раза не получилось ни у кого. И со второго - тоже. И с третьего... и с двадцать
третьего... Ученики никак не могли сосредоточиться. Они бормотали слова молитвы без
остановки, словно безумные, пытаясь достучаться до Всеблагого Энканаса и получить ответ.
Но все - впустую. Повторением тут ничего не добиться.
Састион не ругался. Он лишь мрачнел на глазах и в сотый раз объяснял, как надо
чувствовать ответ. К вечеру воспитатель настолько охрип, что объяснялся исключительно
жестами. Васка и Сасим отпаивали его горячими травяными отварами, но те мало помогали.
И все же это получилось - у Фараха. В какой-то момент, повторяя заветные слова, он
почувствовал знакомое жжение в пальцах. Бывший подмастерье знал, что это означало. Так
было и в ночь нападения разбойников на караван, и в ночь, когда Темные Жрецы выманили его
из приюта. Огонь. Его пальцы помнили белое ослепительное пламя, появлявшееся в минуту
опасности. Сейчас он почувствовал нечто подобное, ухватился за эту подсказку, попытался
снова ощутить огонь на пальцах...
Это было похоже на натянутую струну. На удар мечом. На порыв ветра. Это было похоже
на все сразу. Краткое мгновение между двумя ударами сердца, когда мир замирает в томной
неге и время останавливает бег. В такой момент, краткий, как взмах ресниц, и происходило
это...
Когда на пальцах вспыхнул огонь, Фарах не почувствовал боли. Он завороженно
уставился на них, охваченных белым пламенем, ощущая, как оно бьется в такт сердцу. Пламя
задрожало и потекло по ладони вниз, капая на пол фургона. Мир снова замер. Все молчали и
просто смотрели на Фараха. И он тоже - смотрел. На пламя.
Когда задымился мешок с одеялами, воспитанник очнулся, тряхнул рукой, и пламя
исчезло. Тут же стало шумно - Килрас бросился гасить начинающийся пожар, Грендир
испуганно шарахнулся в угол фургона, повалив восторженно вопящих братьев. Састион,
отчаянно жестикулируя, разразился шипящими звуками, яростными и злыми. Он вскочил,
оттолкнул Килраса, подхватил тлеющий мешок с одеялами и выбросил его из фургона. Потом
быстро обнял ошеломленного Фараха, выпустил из объятий и тут же отвесил ему крепкий
подзатыльник.
Когда все успокоились, друзья подвергли Фараха настоящему допросу, выпытывая, как
ему удалось вызвать огонь. Тот пытался объяснить, но не смог. Это нельзя было рассказать
словами - надо было почувствовать. Дальше дело быстро пошло на лад. На следующий день
Килрас тоже достучался до небес. Огонек получился небольшим, не больше пальца, но жарким.
Састион, обретший к тому времени голос, скупо похвалил воспитанника. Но Килрасу для
полного счастья хватило и того - раньше на его долю доставались лишь упреки в нерадивости.
Сасим и Васка взяли упорством. На третий день занятий получилось и у них. Уязвленные
тем, что Килрас и Фарах раньше них приобщились к таинствам боевой молитвы, братья
занимались день и ночь и наконец добились результатов. Грендир стал последним, кому
открылись секреты боевых молений. Ему никак не удавалось ухватить принцип концентрации
внимания. Но в конце концов все же и он - после многочисленных объяснений и поучений -
смог вызвать огонек.
Дальше обучение пошло быстрее. Освоив простейшее моление, ухватив саму суть
краткого воззвания, воспитанники смогли понять и более сложные молитвы. Теперь во время
остановок воздух вокруг фургона воспитанников расцветал огненными вспышками: шары,
лучи, ленты и даже огненные стены - все у них получалось. Обозники, и раньше с опаской
относящиеся к Жрецам-недоучкам, боялись приближаться к фургону. Теперь за провиантом к
ним ходил Састион - как старший.
Воспитатель был доволен больше всех. Похоже, он не рассчитывал на такой быстрый
прогресс учеников. Састион часто потирал руки и даже улыбался, совершенно искренне
радуясь успехам воспитанников. Фарах подозревал, что они порядком удивили учителя, так
быстро ухватив суть воззваний.
Конечно, сил у воспитанников было не так уж много, огненные шары летели недалеко,
стены огня быстро гасли. Но все же, все же... Это было большим достижением для тех, кто
даже не прошел обряд посвящения в послушники. И Састион по праву наслаждался лаврами
учителя, сумевшего за столь короткий срок получить такие впечатляющие результаты.
Сам Фарах был весьма доволен самим собой. Ему удалось почти невозможное - он стал
лучшим. Как ни старались остальные воспитанники, им было далеко до Фараха. Он схватывал
все на лету, все молитвы творил споро, без ошибок и осечек. После молитв на удивление
быстро восстанавливал силы и был готов сотворить несколько чудес подряд. Казалось, у него
был прирожденный талант, раскрывшийся только сейчас.
Састион удивленно качал головой и не скупился, что было странно, на похвалы.
Однажды, когда они снова остались наедине - остальные воспитанники отправились
"привязать скакуна" в ближайшие кусты, - Састион вновь заговорил с учеником.
- Ну что же, - сказал он, - похоже, Эшмар не ошибся. Небеса слышат тебя. Очень
хорошо слышат.
Фарах расправил плечи и с самым серьезным видом кивнул. Ему были приятны эти слова,
они словно делали его старше и значимее. Как бы оправдывали все его предыдущие
злоключения.
Састион же склонил голову набок, снова став похожим на птицу. Он мазнул взглядом по
фигуре Фараха, отвернулся к лесу и добавил тихо-тихо, шепотом:
- Вот только не знаю, к добру это или к худу.
Фарах в один миг свалился с небес. Сжался в комок, чувствуя, как предательски екает
сердце. На секунду ему показалось, что Састион все о нем знает. И о старом Тейрате, и о
Темных Жрецах... И даже о том, что Фарах родился в Хазирский Полдень.
Ho Састион больше ничего не сказал. Отвел взгляд, словно никакого разговора и не было,
и стал равнодушно осматривать спины быков, кормившихся овсом из больших сумок,
накинутых им на шею. Вскоре послышались голоса ребят, и Фарах вздохнул с облегчением. Его
опасения оказались напрасными, Састион ничего не знал о его прошлом. Или делал вид, что не
знал. По-любому выходило, что пока что Фараху нечего опасаться.
И все же всю следующую неделю он старался говорить поменьше, следя за тем, чтобы не
сболтнуть чего лишнего. Он настороженно вслушивался в речи Састиона - не скользнет ли где
намек на то, что воспитатель знает его тайну. Или хотя бы тень намека... Ничего такого не
заметил и все же продолжал вести себя тихо - больше уже не надувался от гордости и не давал
друзьям ценные советы.
Примерно через две недели пути погода окончательно испортилась. Все отчаянно мерзли,
топливо экономили, так что приходилось несладко. Но люди это люди, они умеют терпеть и
надеяться, а вот животным было хуже. Быки пока чувствовали себя хорошо, но по обочинам,
вдоль дороги, стали все чаще попадаться трупы лошадей, заваленные снегом. Кавалерии
впереди не было, но кое-где в обозе вместо быков в фургоны запрягли лошадей, крепких
таграмских скакунов, привычных и к тягловой работе. Шли они ходко, ели немного, и обоз
поспевал за армией. Быки же двигались медленно, их приходилось все время подгонять,
поэтому они всегда плелись в хвосте. Раньше это казалось обидным, но теперь воспитанники
радовались тому, что их животные хоть и не быстроходны, но зато выносливы.
Между тем холода усиливались. Теперь уже и Састион порой передавал вожжи Фараху и
перебирался к печке - греться. Воспитанники почти не отходили от изобретения кузнецов.
Фарах же на удивление стойко переносил холод. После стычки с Темными Жрецами, когда он
всю ночь провел на улицах заснеженного Таграма, он стал почти нечувствителен к холоду. Это
и удивляло и настораживало его. Тем не менее он почти не мерз и, как ни странно, не болел.
Даже вездесущий насморк, одолевавший всех его товарищей и Састиона, и тот обходил его
стороной. Наставник, приметив устойчивость воспитанника к холоду, все чаще просил
подменить его на козлах.
Управлять фургоном Фараху понравилось. Знай посиживай на козлах, подгоняй быков да
старайся не терять из виду зад фургона, идущего впереди. Хоть какое-то занятие. Дорога
перестала быть скучной. Бывшему подмастерью хорошо было сидеть на толстом одеяле,
уложенном на доски, дышать свежим морозным воздухом и рассматривать окрестности.
Правда, это мешало ежедневным занятиям с наставником, но у Фараха и так все задания
получались отлично. Поэтому Састион предпочитал сидеть в фургоне, у печки, и заниматься с
остальными учениками, пытаясь втолковать им то, что Фарах понимал инстинктивно, душой.
Вскоре заснеженные поля с перелесками и холмы сменились густыми лесами. Дорога
сузилась, превратившись в ленту, тянувшуюся меж лесных великанов. Фарах с интересом
рассматривал деревья, украшенные белыми шапками снега. Узнавал он только ели, они были на
картинках, показанных на занятиях Ламераносом, а вот большинство деревьев видел в первый
раз. Внешне они походили на ели, но выглядели более высокими и массивными. Да и колючие
лапы у них были много больше, мощнее. Кроме того, вдоль дороги кое-где рос кустарник с
острыми иголками вместо листьев. Его названия никто не знал.
О том, что они въехали в Хальгарт, воспитанники услышали в один из вечеров от
Састиона, когда тот пришел от обозников. Воспитатель принес с собой мешок корма для быков,
немного крупы и ворох новостей. Первая, самая главная, гласила, что они уже на землях
Хальгарта. Вторая новость касалась цели их путешествия - стало понятно, что обоз вслед за
войсками движется к крепости Халь. Она до сих пор была главным оплотом военных сил
Сальстана на территории Хальгарта. И наконец, последняя новость - до конца путешествия
оставалось не так уж много, от силы неделя.
Обрадовались все, даже Састион улыбался и потирал ладони. Было ясно, что впереди их
ждут новые тяготы и лишения, война и смертельная опасность, но все равно и воспитатель и
ученики радовались тому, что вскоре долгий путь на север подойдет к концу.
Ровно через пять дней обоз прибыл в долину Халь, к одноименной крепости. Это
случилось под вечер, когда багровое солнце уже цепляло нижним краем верхушки деревьев.
Закат заливал красным и небо и снежную равнину, вспаханную тысячами солдатских ног. В
заходящих лучах солнца огромные тучи, степенно плывшие по небу, казались
темно-фиолетовыми. Они так и норовили упрятать в свое нутро заходящее солнце, но оно
опускалось все ниже, прячась от своих преследователей в западные леса.
- Как-то все здесь неправильно, - сказал Килрас, когда воспитанники выбрались из
фургона, чтобы осмотреться.
Фарах тоже представлял себе место сбора войск немного по-иному. Ему казалось, что
равнина перед крепостью должна быть уставлена ровными рядами шатров, синих и белых. Над
каждым должен развеваться вымпел полка или отряда. Солдаты должны сидеть вокруг костров,
травя армейские байки, а весь лагерь - окружать цепочка часовых. Стены крепости, у чьих
ворот стояла армия, должны быть высоки, неприступны и непременно украшены башенками
для лучников. Вокруг стен должен быть выкопан ров, наполненный, самое малое, острыми
кольями.
Как бы не так. То, что Фарах увидел, ничуть не напоминало картинку из его фантазий.
Крепость Халь, видневшаяся на той стороне долины, стояла у самого леса и почти сливалась с
ним. Стены - из неотесанных бревен, высотой чуть больше человеческого роста. Забор, а не
стены. Внутри крепости виднелось несколько бревенчатых зданий, больше напоминавших
загоны для скота. На одном, самом высоком - аж в два этажа, - укреплен длинный шест. На
нем гордо реял королевский стяг, означавший, что король в крепости. Вся долина, лежавшая
сейчас между фургоном воспитанников и крепостью, была занята войсками. Кое-где все же
виднелись шатры. Расставленные как попало, без всякого порядка, они ничуть не напоминали
те, что представлялись Фараху, - даже не шатры, а жалкие палатки, сделанные из чего попало,
в том числе из сшитых солдатских одеял. Между ними большими группами слонялись воины.
Костры были разложены вразнобой - то три рядком, то вовсе ни одного. Снег вспахан так,
словно здесь уже состоялось сражение. Никаких часовых не видно. Над долиной стоял
устойчивый шум от приказов, криков, брани...
- Пожар в борделе, - сухо сказал Састион. - В деревенском.
Грендир коротко хохотнул, но его никто не поддержал. Зрелище было на редкость
безрадостным. Оно не вселяло в сердца ни надежду на скорую победу, ни уверенность в
боеспособности сальстанской армии. Фараху было грустно и стало жаль Килраса. Тот спал с
лица и выглядел так, словно вместо праздничного пирога на серебряном блюде ему подсунули
кусок собачьего дерьма в глиняном горшке. В треснувшем глиняном горшке.
- Смотрите! - Грендир ткнул пальцем в ближайший фургон. - Они разворачиваются.
Обоз явно не собирался подходить к войскам. Напротив, фургоны повернули и теперь
двигались к дальнему концу долины, подальше от крепости.
Састион нахмурился, кивнул головой и скомандовал:
- Марш на место. Будем держаться обоза. Нечего тереться возле солдатни.
Обозники поступили мудро: они отъехали на соседний край долины и разбили свой лагерь
там, подальше от солдат. Кто знает, как поведут себя эти бравые воины, когда рядом с ними
окажутся фургоны с провиантом.
После увиденной картины воспитанники тоже не горели желанием познакомиться
поближе с солдатским бытом. Во всяком случае, большинство. Килрас, правда, порывался
отправиться к кострам, но Састион быстро его образумил, напомнив, как в армии старшие
обращаются с молодыми. Килрас был уже наслышан - как и потому быстро сник.
Наставник перегнал фургон поближе к центру лагеря обозников и запретил
воспитанникам покидать его пределы.
Обозники устраивались на ночлег. Надобности в палатках не было - фургоны служили
хорошим убежищем от холода. Но костры все же решили развести. Тапаран - глава обоза,
временно произведенный в чин сотника, - отрядил небольшой отряд за дровами.
Воспитанники тоже внесли в это мероприятие посильную лепту: Састион отправил Килраса с
дровосеками, чтобы тот размялся и немного остудил свой пыл.
К наступлению темноты лагерь был обустроен. Фургоны стояли ровными рядами, между
ними разгорались костры. Промерзшее дерево горело неохотно, но куски угля из оставшихся
запасов помогли разгореться.
Састион решил не разводить костер около фургона. С наступлением темноты он загнал
воспитанников внутрь, поближе к печке, и провел очередной урок, словно ничего и не
случилось. Но на этот раз воспитанники были рассеянны и в тонкости урока вникали плохо. Их
всех занимал один-единственный вопрос: "Что дальше?" Но на все их обращения Састион
коротко отвечал: "Завтра". Закончив урок, велел всем ложиться спать, а сам ушел к Тапарану.
Вернулся воспитатель поздно, ближе к полуночи. Воспитанники не спали - не могли
уснуть, ждали новостей. Но Састион ничего нового им не сказал. Выругал за то, что не спят, и в
сотый раз повторил, что все решится завтра. И еще сказал, что Тапаран выставил часовых.
Фарах так и не понял, чего глава обоза опасался больше - внезапного нападения северной
О
...Закладка в соц.сетях
