Жанр: Эзотерика
Дискурсивный мир. Эзотерика рассудка
...озможности в разряд
факта. Вы можете не ограничиться постом Президента, но одновременно считать
себя Наполеоном, Чингисханом, кем угодно, меняя с каждой появляющейся у вас
мыслью свое "внутреннее" состояние - в любом случае ваше фактическое
положение (положение "в миру") будет определяться не вашим воображением, а
отношением к вам окружающих. По сути, признание самодостаточности вещи для
ее определенности (а следовательно, и существования) равнозначно попытке
определения чего-то через самого себя (вроде "слон - это слон"). Понятно,
что такой подход ни к чему определенному не приведет. Для того чтобы
разобраться, какое же из качеств действительно присуще данному нечто,
обязательно потребуется сторонний наблюдатель-арбитр. В приведенных
рассуждениях отчетливо прослеживается простая мысль: любое определение, в
том числе и факта существования, характеризует отношение между разными
нечто. Поэтому гарантом существования чего-либо может выступать только
что-то другое по отношению к нему. Но тогда любое нечто, как совокупность
существующих проявлений, это комплекс его воздействий на наблюдателя!
Разумеется, эти воздействия не исчерпываются чувственно воспринимаемыми -
говоря о восприятии, мы будем подразумевать под ним весь спектр воздействий
одного конкретного нечто на другое, какими бы незначительными (а тем более
осознанными или нет) они ни были. Ввиду особой важности только что
сделанного вывода остановимся на нем подробнее. 1.3. "ВЕЩЬ В СЕБЕ" Из
сказанного вытекает, что непознаваемой "вещи в себе" принципиально не
существует (слово "вещь" здесь используется по традиции, как синоним слова
"нечто"). В Кантовском понимании существует лишь "вещь для других", или,
если хотите, "для нас". Это не значит, что когда-нибудь мы замеряем все
воздействия или даже просто осознаем факт бытия любого из существующих для
нас проявлений, но потенциально такое возможно.
Диалектико-материалистическая трактовка "вещи в себе" как еще не познанной,
но поддающейся исследованию части объективной действительности согласуется с
нашим выводом во всем, за исключением "одного" - она настаивает на
независимости бытия объекта от воспринимающего его нечто. Между тем, из
предыдущих рассуждений следует прямо противоположная идея: бытие без его
свидетеля лишено смысла. Препятствует принятию этой, в общем-то, простой
мысли наша непоследовательная, но оправдывающая себя в быту привычка
отрывать любую вещь от окружающего мира, рассматривать ее не как комплекс
определенных проявлений этого мира, а как что-то самостоятельное, неизвестно
кем и для чего данное. Эта привычка поддерживается весьма слабой
способностью человека влиять на окружающее. Но наша неспособность изменить
вещь не равнозначна ее существованию независимо от нас. Частица "не" в
предыдущей фразе материалистом обычно опускается. Почему?! На каком
основании невозможность изменения связи приравнивается к ее отсутствию как
таковой? Неужели же в мире недостаточно примеров, указывающих на
взаимообусловленность формально независимых явлений? Мы такой подмены делать
не будем. Используемый нами критерий существования явно указывает на объект
и субъект как неразрывно взаимосвязанную систему. Закономерности ее
функционирования нам и предстоит выяснить. Сама же постановка вопроса о
существовании "вещи в себе" предполагает, что эта вещь является чем-то
оторванным и автономным. Но поскольку само для себя ничто не определено (см.
выше), неизбежен вопрос: кто же тогда определяет ее внутреннюю суть и
связывает вещь с другими столь же самостоятельными? Если эти функции не
возложить на уже известного нам субъекта - того, для которого вещь, как мы
утверждаем, существует, то придется прибегнуть к помощи чего-то непонятного
и запредельного! А для этого запредельного возникнет точно такая же проблема
- суть вещи полностью определяется либо им, либо другим "запредельным", еще
более непонятным и загадочным. Подобная формальная "объективизация" вещи
либо ничего не меняет по сути, либо сводит ее к непознаваемому началу.
Поэтому приходится выбирать - либо познаваемость мира, либо бытие,
независимое от своего свидетеля. Эта книга для тех, кто голосует за
познаваемость. Вступать в дискуссию с категорическими сторонниками
противоположного выбора (равно как и противниками самой альтернативы) имеет
смысл лишь после того, как ими будет предложен другой, но не менее четкий и
понятный критерий существования. Тем же, кто сомневается в выборе, следует
обратить внимание на такую немаловажную деталь. Выделение "вещей в себе" как
самостоятельных сущностей не может объяснить общеизвестный факт: свойства
системы не являются простой суммой свойств составляющих ее элементов - она
обладает и такими качествами, которыми не обладает ни один из них. Но откуда
эти качества берутся - до объединения элементов их не было, а стоило
изменить, например, их относительное положение (которое на сущности самих
элементов никак не сказывается) и качество появилось? Ответ может быть
только один: с появлением системы новое качество не возникает "ниоткуда" -
просто формируются условия, позволяющие заметить то, что раньше было
неразличимо. Получается, что вещь является не непосредственным носителем
свойства, а "ключом", позволяющим проявиться одному из качеств чего-то
значительно более общего. Обладателем, носителем, "собственником" всех
свойств является единое всепорождающее первоначало (в его роли сущее как раз
и выступает). Поэтому утверждение о том, что любое нечто - это определенная
совокупность проявлений этого первоначала (какой-то его аспект), вполне
правомерно. А из него прямо следует, что "вещи в себе", как автономной
единицы, не существует - по крайней мере формально. (Может возникнуть
впечатление, что, ссылаясь на сущее как первоисточник, мы апеллируем к тому
самому "запредельному", от которого только что отказались. Это неверно, т.к.
сущее не рассматривается в качестве субъекта, осуществляющего отбор.) Кто-то
возразит: для меня эта вещь выглядит так, для вас иначе, а какая она на
самом деле? Встречный вопрос - а что значит на самом деле? И следом другой:
почему вы вообще решили, что мы смотрим на одно и то же? Основание для
такого решения может быть только одно - наша с вами договоренность называть
определенную совокупность проявлений одним именем. Если и вы, и я сходимся в
том, что наши восприятия соответствуют этой договоренности, значит, мы
смотрим на одно и то же. "Но договоренность может выполняться, а восприятия
отличаться",- продолжит оппонент. Может, если это предусмотрено в договоре
(определении вещи). Например, при взгляде с одной стороны она должна
выглядеть так, при взгляде с другой - иначе. Т.е. для одинаковой
идентификации воспринимаемых нами нечто они, опять-таки, должны
соответствовать одному определению, но уже с учетом условий наблюдения. При
этом обязательно должно выполняться следующее требование: все наблюдатели,
участвующие в договоре, попав в одинаковые условия, должны воспринимать эту
вещь одинаково, иначе договор теряет смысл. Но и в этом случае
"объективность" определения будет относительной - оно окажется справедливым
лишь для группы почти тождественных наблюдателей. Если же и после такой
поправки не удается согласовать наши восприятия, значит, вещи дано не
строгое определение - мы дали имя не конкретному нечто, а семейству
подобных. Как правило, так и происходит - говоря, казалось бы, об одном,
каждый интерпретирует обсуждаемое по-своему. Спор не возникает до тех пор,
пока не затронуты нюансы личных восприятий. Причина этого "люфт" в принятом
определении. Прямым подтверждением рассмотренной точки зрения является
процесс становления человека как деятельной личности. Не секрет, что
большинство наших договоренностей о сути вещей являются правилами
неписаными. Основной принцип обучения, используемый людьми, это показ
обучаемому родственных предметов для самостоятельного ознакомления с ними и
формулировки для этих предметов собственного определения. И лишь после того,
как подобным образом накоплен определенный базовый набор понятий, появляется
возможность для формулировки вторичных, обобщающих, синтетических
определений, не связанных непосредственно с чувственным восприятием. Но
независимо от степени обобщенности и отвлеченности этих вторичных
определений они, в конечном итоге, целиком базируются на личном опыте
обучаемого. Сходство определений, даваемых разными людьми, говорит лишь о
сходстве и взаимосвязи отдельных систем "объект - субъект", но не более
того. А это вполне естественное сходство (люди, в целом, мало отличаются
друг от друга) вовсе не означает, что и для любых других наблюдателей во
Вселенной "те же самые" нечто будут обладать тем же самым бытием. Можно
расширить определение вещи, подразумевая под ней сумму (объединение) сходных
по какому-то признаку проявлений, регистрируемых разными наблюдателями,
например, людьми. Но в этом случае речь будет вестись, фактически, не о вещи
для отдельного человека, а о вещи для человечества. Т.е. она останется вещью
для другого - поменяется лишь имя и суть наблюдателя. Конечно, можно
рассматривать вещь для человечества (или наблюдателя еще более общего) как
"вещь в себе" для конкретного индивида. Фактически, к этому и сводится
диалектико-материалистическая трактовка термина "вещь в себе". Но разве
такой формальный прием в принципе что-нибудь меняет? Это уже вопрос не сути,
а условностей. Зависимость объекта от воспринимающей системы (хотя бы и
большего размера) остается и в этом случае. Вместе с тем, возникают
проблемы, связанные с попыткой объединения в рамках единого описания
противоречивых восприятий существенно разных наблюдателей. Типичный пример
тому - парадоксы теории относительности. Если продолжать двигаться в этом
направлении, т.е. учитывать в определениях мнения все новых и новых
наблюдателей, находящихся во все более разнообразных условиях наблюдения,
то, в конце концов, всякая определенность конкретной вещи будет утеряна -
все сольется в единое, многоликое нечто (то же всеобобщающее сущее). Поэтому
целесообразно выделить лишь два полярных варианта определения: максимально
широкий - сущее и максимально узкий - конкретный набор проявлений,
воспринимаемых конкретным наблюдателем. Любые промежуточные варианты
оказываются расплывчатыми и нестрогими. Это, конечно, не исключает
возможности их использования - по крайней мере, проблема коммуникации
разумных наблюдателей без подобных определений не разрешима. Но мы
увлеклись. В гносеологические вопросы не стоит погружаться до тех пор, пока
не составлено более-менее четкое представление об онтологическом аспекте
мироздания. Поэтому прервем преждевременно начатое обсуждение процесса
становления сложного (системного, коллективного) наблюдателя и подчеркнем
наиболее важный вывод из вышесказанного: 1.4. БЫТИЕ ОТНОСИТЕЛЬНО
Рассмотренная трактовка бытия допускает ситуацию, когда одно и то же нечто
существует для одного наблюдателя и не существует для другого - у нас нет
оснований для введения жесткого ограничения: если существуешь для одного, то
существуешь и для всех. Иначе говоря, из этой трактовки вытекает принцип
"относительности существования". Этот принцип - та палочка-выручалочка,
которая позволяет нам выбраться из тупика, связанного с невозможностью
существования сразу нескольких миров. Становится ясным, что любой мир, по
сути являющийся одной огромной "вещью", может существовать лишь для своего,
вполне определенного наблюдателя. Для другого же будет существовать другой
мир. Это не значит, что нечто, существующее в одном мире, не может
существовать в другом - одни и те же проявления могут регистрироваться
разными субъектами. Из сказанного следует, что само существование мира, как
и всякого нечто, тесно связано с понятием "наблюдатель", невозможно без него
и, поэтому, имеет относительный, субъективный характер. Эта идея - жесткая
привязка мира к конкретному наблюдателю - не может не вызвать протеста, еще
большего, чем в случае отказа от существования "вещи в себе". Разве исчезнет
мир, если умрет, к примеру, мой сосед? Мир этого соседа - возможно (об этом
надо было бы спросить соседа). Но, как говорится, есть мир и есть мир. То,
что мы привыкли называть миром, это не мир конкретного человека. Как минимум
его следовало бы отождествить с миром наблюдателя, имя которому
"человечество" (это имя мы уже упоминали). Оставаясь частичкой этого
человечества, каждый из нас (или, во всяком случае, очень многие)
непоколебимо верит в объективность (в смысле - существование, независимое от
субъекта) указанного мира. Еще бы, факт, как говорится, налицо - другие
исчезают, а для нас, остающихся, практически ничего не меняется. Ну так
давайте и остановимся на том, что мы знаем достоверно - мир остается
неизменным и "объективным" лишь для тех, кто не потерял с ним связи, мнения
же "выпавших" из системы, равно как и наблюдателей, принципиально отличных
от нас, мы просто не знаем! Утверждать, что мир объективен, а следовательно,
и одинаков, хотя бы в основных своих чертах, для любых наблюдателей, мы не
имеем права по той же причине, по какой жилец, никогда не покидавший наглухо
закрытого дома, не может утверждать, что тот выглядит одинаково и снаружи, и
изнутри. Пожалуй, пример с жильцом-домоседом удачно отражает господствующее
ныне мировоззрение. Если предыдущие рассуждения читателю убедительными не
показались, быть может, эта аналогия поможет делу! Не имея опыта проживания
в других мирах (или не помня его) все мы с готовностью уподобляемся
затворникам, запершимся в тесной комнате и утверждающим, что все живущие
видят именно эти стены (читай - "законы природы", ограничивающие наши
возможности). Указывая на одежду, сброшенную вышедшим наружу соседом, они
торжественно провозглашают: "Вот доказательство нашей правоты! Это останки
того парня, которого все мы прекрасно знали. Он умер, но вокруг ничего не
изменилось, потому что окружающее не зависит ни от одного из нас - мир
объективен!" Сколь нелепыми кажутся эти слова тому самому парню,
переходящему из комнаты в комнату или, еще того более, вышедшему на улицу и
увидевшему множество домов со множеством комнат, в каждой из которых сидят
свои мудрецы, выводящие из нескольких известных им фактов глобальные
обобщения. Кто-то не согласится с тем, что эта аналогия удачна - в какую бы
комнату не заходил наш путешественник, стены, которые его окружают, хотя и
различны, но одинаковы для любого входящего, а следовательно "объективны".
Так ли это? Предположим, что в комнате находятся двое - слепой и глухой.
Сколько бы один из них не восхищался великолепной акустикой помещения, а
второй - замечательными узорами на обоях, понять друг друга они не смогут.
Лишь в одном у них полное согласие - в том, что стены тверды и шершавы. Все,
что сверх того, совместным решением признается субъективным и не достойным
внимания. И вот появляемся мы, наделенные и слухом, и зрением. С высоты
своего положения мы сразу ставим все на свои места. Оказывается, что
фантазии, считавшиеся раньше пустыми и вздорными, на самом деле отнюдь не
фантазии. С этим соглашается и вошедший вслед за нами безрукий. Но он
категорически заявляет, что все разговоры о "шершавости" - это вздор. Мы
спорим до хрипоты, до драки пока вдруг не осознаем простую вещь - вот сейчас
войдет еще кто-нибудь, наделенный 6-м, 7-м,..., 12-м чувством, но лишенный
первых пяти, и заявит, что на самом деле... Так что же это за пресловутое
"на самом деле", в которое мы упираемся уже не первый раз? Кто может внятно
объяснить это так, чтобы все поняли: вот истина, а вот ложь? "Критерий
истины - практика",- заметит философ. Но разве не расхождение именно в
практическом опыте послужило причиной возникновения спора? Кто может его
разрешить? "Тот, кто возвел эти стены",- уверенно заявит богослов. Возможно,
с ним согласится и "объективный" материалист, правда, один из них будет
понимать под неведомым строителем Бога, а второй - матушку Природу. Но разве
дело в названии? В любом случае, ссылка на независимость бытия окружающего
нас строения от нас самих равнозначна признанию существования неведомого
архитектора, которого назвать неразумным никак не получается - слишком уж
четко и ловко все вокруг организовано. Выходит, что сама идея объективности
- неважно чего, идеи или материи - целиком базируется на признании бытия
суперразумного, организующего начала, которому мы передаем право выбора,
отобранное у нас философами-объективистами... При всем скепсисе, который
испытывают объективные материалисты к идее Бога, им следовало бы признать,
что воюют они против основ своей же собственной религии. "Пусть так,-
согласится читатель,- но ведь стены все же стоят, значит, без архитектора
обойтись невозможно!" Без стен действительно не обойтись, а вот без
архитектора - вполне. Более того, в начале нашей логической цепочки мы уже
отвергли его, заявив о множественности миров. Концепция многовариантности -
"одновременного" существования любых сочетаний и комбинаций проявлений
сущего - единственная концепция, способная объяснить определенность
окружающего мира без привлечения идеи демиурга. В приложении к нашей
аналогии она означает, что существуют (но для разных наблюдателей) любые
мыслимые варианты "комнат". Проблема выбора при этом сводится к тривиальному
случаю - нам достался этот мир, другим (в том числе и точно таким же, как
мы) - другой. Прямым следствием этой идеи является вывод об относительности,
субъективности всего без исключения и бытия в первую очередь. Хотелось бы
верить, что читатель признает его обоснованность, в противном случае,
последующие выкладки им вряд ли будут восприняты. А не противоречим ли мы
сами себе - ведь сама попытка рационального объяснения мира, которую мы
предпринимаем, имеет смысл лишь в случае объективности используемых нами
логический законов? Никакого противоречия нет. Ведь сами эти законы или,
попросту говоря, здравый смысл, которым мы руководствуемся - это наш здравый
смысл, являющийся ни чем иным, как обобщением нашего опыта. Поэтому все те
"объективные" закономерности, которые мы попытаемся отыскать, будут
справедливы лишь для нас и нам подобных субъектов. Рассмотренные аналогии,
конечно же, не имеют доказательной силы. Их цель в другом - напомнить, что
тезис об объективности мира, порожденный сходством миров почти тождественных
наблюдателей - это всего лишь гипотеза. Гипотеза привычная и до
определенного момента даже плодотворная, но, на поверку, оказывающаяся
внутренне противоречивой. Альтернативная идея - о субъективности,
относительности бытия, а следовательно, и мира, похоже, такой
противоречивостью не обладает... Или мы опять ошибаемся? Уже простейшие
сопоставления приводят нас к мысли, что фраза "мир объективен" не лишена
оснований. Дело в том, что и человечество в целом, и отдельный человек
представляют собой системы наблюдателей более простых, а те, в свою очередь,
еще более элементарных. Предела такой делимости мы пока не видим. Если мир
системы и исчезает после ее разрушения, то остается мир ее составных
элементов. Вернее, миры каждого из них. И лишь в том случае, когда миры этих
элементов будут вновь согласованы между собой, появиться возможность для
возникновения новой системы и нового мира - мира более высокого порядка,
мира, представляющего собой надстройку над мирами более элементарными. В
этом смысле миры элементов, существующие независимо от мира системы,
обладают по отношению к ней объективным характером. С другой стороны, мир
системы объективен по отношению к отдельному ее составляющему элементу - он
сохраняется и при исчезновении последнего (разумеется, если тот не выполнял
в этом мире какой-то ключевой функции). Так что же, в конце концов, мир
объективен или субъективен? Неверный вопрос - опять попытка поставить "или"
вместо "и". Видно очень уж крепко засел в наши головы принцип исключенного
третьего. Но стоит нам вспомнить, что абсолютных, безусловных ответов не
существует, как сам собой формулируется простой ответ: мир субъективен в том
смысле, что он не может рассматриваться и даже существовать вне зависимости
от собственного наблюдателя, возможности которого как раз и определяют
характеристики этого мира; вместе с тем, взаимосвязи между миром и
наблюдателем устанавливаются ни тем, ни другим, а случаем и поэтому носят
объективный характер по отношению к ним обоим. Особый смысл идея
объективности приобретает, как мы выяснили, в тех случаях, когда речь идет о
взаимосвязи между мирами элемента и системы. А это значит, что мы вновь
подошли к проблеме становления сложного наблюдателя и вновь от нее отступим,
потому что еще не выяснили... 1.5. ЧТО ТАКОЕ "НАБЛЮДАТЕЛЬ"? То нечто,
которое регистрирует проявления другого нечто, будем называть
"наблюдателем", а то, чьи проявления регистрируются "объектом наблюдения"
или просто "объектом". В философской литературе "источник активности,
направленной на объект", обычно называют "субъектом". Возможно, и нам
следовало бы воспользоваться этим термином. Но слово "наблюдатель" кажется
менее сухим и более привычным. К тому же, оно больше соответствует
естественнонаучной традиции (вспомним, к примеру, о многочисленных
изложениях специальной теории относительности). С учетом введенного
толкования бытия можно утверждать, что объект существует для наблюдателя.
Обратное не обязательно. Проанализируем введенную категорию. Любой
конкретный наблюдатель, как и любое конкретное нечто, представляет собой
вполне определенную - оригинальную и неповторимую - совокупность проявлений.
Но в таком случае возникает вопрос: как же он может зарегистрировать
проявления чего бы то ни было, если для этого ему необходимо изменить свои
проявления, т.е. фактически стать другим конкретным нечто? С точки зрения
двузначной логики возможны лишь два варианта: данный наблюдатель либо
никогда не меняет своих проявлений, строго сохраняя свою индивидуальность,
но теряя при этом право называться таковым, либо исчезает при первой же
попытке наблюдения. Получается, что наблюдатель, как вполне определенная
совокупность проявлений, в принципе невозможен! Если же понимать под ним не
определенную совокупность, то теряется грань, отделяющая одного конкретного
наблюдателя от другого. Мы, опять-таки, сталкиваемся с необходимостью
выполнения сразу двух, казалось бы, взаимоисключающих соотношений. Обозначив
наблюдателя буквой Н, их можно выразить в такой форме: Н ( Н и Н ( Н. Каким
образом преодолевается это затруднение мы уже знаем: тождество Н ( Н
отражает неизменность определения данного наблюдателя, а неравенство Н ( Н -
возможность его пребывания в разных состояниях. Но это значит, что под
наблюдателем следует понимать не любую совокупность проявлений, а
проявления, объединенные каким-либо общим, неизменным принципом. (Подобно
тому, как для сущего неизменным и обобщающим является принцип "все, что
существует", для каждого наблюдателя должна быть характерна уникальная,
индивидуализирующая его черта). Поскольку такие принципы сами по себе
являются проявлениями, можно утверждать, что любой конкретный наблюдатель
должен состоять, по крайней мере, из двух частей: неизменной совокупности
проявлений, отличающей его от любого другого и связывающей все его состояния
в единое целое, и переменной или вариабельной совокупности, используемой для
отражения (регистрации) результатов наблюдений. Вариабельная часть носит
подчиненный характер - она одновременно должна соответствовать требованиям,
декларируемым неизменной частью (раз уж последняя определяет суть данного
наблюдателя), и, вместе с тем, допускать какие-то вариации состояния, не
противоречащие этим требованиям. Из этого следует, что она представляет
собой более сложное, производное в сравнении с неизменной частью,
образование. Если воспользоваться достаточно популярной в настоящее время
терминологией, то определяющую, неизменную часть наблюдателя (назовем ее
"определением") можно было бы охарактеризовать (в первом приближении) как
его "Эго" или "душу", а вариабельную часть - как совокупность возможных
реализаций этой души или "тело". Понятно, что сложность вариабельной части
(количество ее "степеней свободы") определяет допустимую сложность
наблюдаемого объекта - чем меньше красок, тем бледнее картина. На это
положение надо обратить особое внимание, поскольку оно предопределяет ряд
важных закономерностей, о которых мы поговорим позже. Если кто-то его не
прочувствовал,
...Поділитися у соцмережах
