Жанр: Экономика
Начала политической экономии и налогового обложения
...степени изменил. Хотя,
поскольку мне известно, я ни в одном из опубликованных мною произведений не
написал по вопросу о влиянии машин ничего такого, отчего я считал бы необходимым
отказаться, однако другим путём я оказал поддержку теориям, которые я признаю
теперь ошибочными. Я считаю поэтому своим долгом подвергнуть критическому
рассмотрению мои настоящие взгляды, так же как и все доказательства, которые я
могу привести в их пользу.
Когда я впервые обратил своё внимание на изучение вопросов политической экономии,
я придерживался взгляда, что применение машин в какой-нибудь отрасли
производства, поскольку оно сберегает труд, является благом для всех и
сопровождается только теми неудобствами, которые в большинстве случаев
вызываются передвижением капитала и труда из одной отрасли в другую. Мне
казалось, что владельцы земли при условии, что они получают ту же самую
денежную ренту, выиграли бы благодаря понижению цен некоторых товаров, на
которые они расходуют свою ренту, а это понижение цен явилось бы неизбежным
следствием применения машин. Капиталист, по моему мнению, также выиграл бы в
конечном счете по тем же причинам. Правда, тот, кто изобрёл машину или впервые
применил её, пользовался бы добавочной выгодой, так как в течение известного
периода он получал бы большую прибыль. Но по мере того, как машина входила бы во
всеобщее употребление, цена производимого с её помощью товара понизилась бы
вследствие конкуренции до издержек его производства. Тогда капиталист получал бы
такую же денежную прибыль, как и прежде, и участвовал бы в общих выгодах только
как потребитель, так как при помощи того же денежного дохода он мог бы получать
добавочное количество предметов комфорта и удовольствия. Класс рабочих, думал я
тогда, также выиграл бы в одинаковой степени от введения машин, потому что при
той же самой денежной заработной плате рабочие могли бы теперь покупать
больше товаров. Я полагал при этом, что заработная плата не понизилась бы, так
как капиталист мог бы предъявлять спрос и занять такое же количество труда, как
и прежде, хотя он мог бы быть вынужден использовать этот труд для производства
нового или по крайней мере видоизменённого товара. Если бы благодаря
усовершенствованию машин можно было при том же количестве труда увеличить
вчетверо количество чулок, тогда как спрос на чулки увеличился бы только вдвое,
часть рабочих по необходимости должна была бы уйти из чулочной
промышленности. Но ввиду того, что капитал, дававший им занятие, продолжал бы
существовать и его владельцам было бы выгодно употребить его производительно,
мне казалось, что он будет затрачен на производство какого-нибудь другого товара,
полезного для общества, на который непременно существовал бы спрос. На меня
произвело тогда, да и теперь ещё производит, глубокое впечатление верное замечание
Адама Смита о том, что "стремление к пище ограничивается у каждого человека
небольшой вместимостью человеческого желудка, но стремление к удобствам и
украшению жилища, одежды, домашней обстановки и утвари не имеет, повидимому,
предела или определённых границ" [убыточное для потребителей?" [Malthus, Inquiry
into the Nature and Progress of Rent, p. 15].
Я уже высказал свой взгляд на этот предмет, говоря о ренте; могу теперь только
прибавить, что рента есть создание стоимости в том смысле, в котором я
употребляю это слово, но что она не есть создание богатства. Если цена хлеба
вследствие трудности производства известной части его повысится с 4 ф. ст. до 5
ф. ст. за квартер, то 1 млн. квартеров будет стоить 5 млн. ф. ст. вместо 4 млн. ф.
ст. А так как этот хлеб будет обмениваться не только на большее количество денег,
но и на большее количество всякого другого товара, то владельцы хлеба получат в
своё распоряжение более значительную сумму стоимости. Нo так как никто не
будет иметь вследствие этого меньшую стоимость, то общество в целом будет
поэтому обладать большей стоимостью. В этом смысле рента есть создание
стоимости. Но стоимость эта является номинальной, поскольку она ничего не
прибавляет к богатству, т. е. к сумме предметов насущной необходимости, удобства
и удовольствия, принадлежащих обществу. Мы будем иметь точно такое же, а не
большее количество товаров и тот же 1 млн. квартеров хлеба, что и прежде. И
результатом более высокой цены квартера - 5 ф. ст. вместо 4 ф. ст. - явилось бы
только перенесение части стоимости хлеба и товаров от их прежних владельцев к
владельцам земли. Поэтому рента есть создание стоимости, а не создание
богатства, она ничего не прибавляет к ресурсам страны; она не увеличивает
способность последней содержать армию и флот. Страна имела бы в своём
распоряжении более значительный фонд, если бы её земля была более плодородна,
если бы можно было применять такой же капитал, не порождая ренты.
[Мы должны поэтому признать, что г-н Сисмонди и г-н Бьюкенен, мнения которых
по существу одинаковы, правы, рассматривая ренту как чисто номинальную
стоимость, являющуюся не прибавкой к национальному богатству, а лишь простым
перенесением стоимости, выгодным только для владельцев земли и соответственно
убыточным для потребителя.] [Вставка во втором и третьем изданиях. - Прим.
ред.]
В другой части своего "Исследования" г-н Мальтус замечает, что
"непосредственной причиной ренты является, очевидно, излишек цены, по которой
сырые материалы сбываются на рынке, над издержками производства"; ещё в одном
месте он утверждает, что "существуют три причины высокой цены сырых
материалов.
Во-первых и главным образом, то свойство земли, в силу которого она может дать
более значительное количество предметов жизненной необходимости, чем
требуется на содержание людей, занятых её обработкой.
Во-вторых, особое свойство предметов жизненной необходимости самим создавать
для себя спрос или увеличивать число предъявляющих спрос пропорционально
размерам произведённого.
И, в-третьих, сравнительная редкость очень плодородных земель".
Говоря о высокой цене хлеба, г-н Мальтус явно подразумевает не цену квартера или
бушеля, а скорее разницу между ценой, по которой продаётся полученный продукт, и
издержками его производства, включая всегда в термин "издержки производства"
как прибыль, так и заработную плату; 150 квартеров хлеба по 3 ф. ст. 10 шилл. за
квартер принесут землевладельцу более значительную ренту, чем 100 квартеров по 4
ф. ст. при условии, что издержки производства в обоих случаях одинаковы.
Высокая цена, - если это выражение употребляется в таком смысле, - не может
быть названа причиной ренты. Нельзя сказать, что "непосредственной причиной
ренты является, очевидно, излишек цены, по которой сырые материалы сбываются
на рынке, над издержками производства", так как именно этот излишек и
составляет ренту. По определению г-на Мальтуса, рента представляет "ту часть
стоимости всего продукта, которая остаётся у землевладельца после того, как были
уплачены расходы всякого рода, сопряжённые с обработкой земли, включая сюда и
прибыль на затраченный капитал; последняя же определяется согласно обычной
норме прибыли на земледельческий капитал в данное время". Следовательно, всякая
сумма, за которую может быть продан этот излишек, составляет денежную ренту.
Именно это подразумевает г-н Мальтус, когда он говорит об "излишке цены, по
которой сырые материалы сбываются на рынке, над издержками производства".
Выходит поэтому, что при исследовании причин, в силу которых цена сырых
материалов может подниматься над издержками их производства, мы в то же
время исследуем причины, которые могут повысить ренту.
[По поводу первой причины, вызывающей, по мнению г-на Мальтуса, повышение
ренты, а именно "того свойства земли, в силу которого она может дать более
значительное количество предметов жизненной необходимости, чем требуется на
Коренные изменения в путях всемирной торговли, уничтожившие торговое
преобладание Северной Италии, временно выдвинувшие на первый план
атлантическое побережье Пиренейского полуострова (главным образом,
Португалию), а затем перенесшие центр тяжести всемирной торговли в
Нидерланды, гнали капиталы и наиболее предприимчивые элементы населения, в том
числе и евреев, из Италии в Португалию, из Португалии в Нидерланды. Евреев гнала
еще и политическая необходимость. Вместе с упадком торговли и культуры
усиливалась религиозная нетерпимость, становились все сильнее всяческие
преследования. Спасаясь от инквизиции, итальянские и португальские евреи целыми
семьями - Лопесы, Мендоза, Дакоста, Спиноза, Рикардо, - переселяются в Амстердам,
убежище свободной мысли, религиозных и политических эмигрантов. А когда, в конце
XVII и в начале XVIII столетий Голландия теряет свое торговое и промышленное
преобладание, когда она все больше превращается в банкира, ссужающего
капиталами новую восходящую звезду на всемирном рынке, когда Англия все больше
приобретает славу самой свободной и терпимой страны, "вечные странники"
снимаются с насиженных мест и эмигрируют в Лондон.
В 1753 году Палата Общин приняла билль о натурализации евреев и, хотя под
давлением "черни" он был формально отменен в следующем году, евреи фактически
пользовались почти всеми гражданскими правами. Во второй половине XVIII
столетия мы находим в Лондоне еврейскую общину, состоящую преимущественно из
сефардим, т.-е. португальских и итальянских евреев, которые, по своему культурному
уровню, стояли несравненно выше своих германских соотечественников, так наз.
ашкиназим.
Среди членов этой общины мы встречаем, между прочим, имена Лопесов, Мендоза,
Дакоста, Дизраэли, Агвиларов, Монтефиоре, Рикардо и др. Сохраняя почти всегда
религию своих предков, они в культурном отношении быстро ассимилируются с
англичанами и очень скоро начинают принимать активное участие не только в
области выколачивания деньги, но и в области литературы и науки [И не только в
этих областях. Даниэль Мендоза, современник Рикардо, был первым боксером в
Англии в конце XVIII века. Он был не только практиком по части вышибания зубов и
расшибания носов, но и крупным теоретиком, оставившим классическое руководство
по "теории бокса". То же "документальное свидетельство" тех "особенных
способностей", которыми отличались евреи и в области "конкретной"
деятельности. Историки евреев в Англии отмечают, что Мендоза, совершивший
победоносное путешествие по всей стране, сильно поднял престиж евреев среди
"просвещенных мореплавателей".]. Так как христианские биржевики очень ревниво
охраняли свои привилегии, то, еще в конце XVIII столетия, число биржевых маклеров
из евреев не могло быть свыше двенадцати. Одним из них был отец будущего
экономиста, Авраам Рикардо, переселившийся из Амстердама в Англию около 1760 г.
и очень быстро занявший видное положение в лондонской еврейской общине.
Третий сын почтенного Авраама, Давид Рикардо, родился 19 апреля 1772 г. в Лондоне.
Когда ему исполнилось 12 лет, отец отправил его к дяде в Амстердам, где Рикардо
пробыл два года, занимаясь в торговой школе. По возвращении оттуда, он начал
помогать отцу в его биржевых и торговых операциях. Так он приобрел ту
изумительную быстроту и уменье в обращении с цифрами, которые поражали всех
знавших его. Будучи еще шестнадцатилетним мальчиком, он сам отвозит своих
младших братьев в Голландию. Эти частые поездки дали ему возможность хорошо
познакомиться с амстердамской биржей, игравшей в XVIII столетии такую же
роль, какую лондонская биржа играла в XIX столетии. Там уже давно научились
"менять" деньги на деньги и получать процент на свой денежный капитал, не
прибегая к непосредственному процессу выжимания сверхстоимости. Философские
спекуляции Спинозы уступили место биржевым спекуляциям, и к концу XVIII
столетия амстердамская биржа уже имела своих Пиндаров, как называет Маркс
одного из первых теоретиков биржевой спекуляции, Пинто.
Несмотря на свою строгую ортодоксальность, отец Рикардо не был врагом
"христианской" цивилизации. Брат великого экономиста, Ральф, тоже не был чужд
литературе, а сестра его, Сара, писала по педагогическим вопросам и была автором
популярных руководств по математике. А дядя Рикардо, с которым он часто
встречался в Амстердаме, Дакоста, был в свое время известным поэтом и
литератором.
Совсем молодым человеком Давид разошелся с отцом, но не надолго. Временная
размолвка была вызвана самовольной женитьбой Рикардо [Портер, известный
английский экономист и организатор английской официальной статистики, автор
"Progress of the Nation", сообщает в своей биографии Рикардо, напечатанной в "Penny
Cyclopaedia", что примирение произошло очень скоро. Портер был женат на сестре
Рикардо, Саре.]. Он полюбил христианку Присциллу-Анну Вилькинсон, дочь Эдуарда
Вилькинсона, и женился на ней (20 декабря 1793 г.). Ему пришлось для этого принять
христианство и он вынужден был оставить родительский дом. Таким образом, он
уже очень рано был предоставлен собственным силам. Но его неутомимая энергия и
выдающиеся способности, в соединении с поддержкой, которую ему оказали многие
члены лондонской биржи - вероятно и брат, с которым его до смерти связывала
самая тесная дружба - помогли ему в сравнительно короткий срок не только стать в
материальном отношении совершенно независимым, но и приобрести большое
состояние, которое молва оценивала в 40 миллионов франков. "Богат, как Рикардо",
пишет в одном из своих писем французский экономист Сэй.
"Искусство обогащения, - писал брат Рикардо в посвященном ему некрологе, - не
пользуется у нас большим уважением. А между тем Рикардо ни в одной области не
проявил своих дарований в такой высокой степени, как именно в денежных делах.
Уменье разбираться во всяких затруднениях, поразительная быстрота во всяких
цифровых исчислениях, хладнокровие и изумительная проницательность, наконец,
очень благоприятное совпадение внешних условий, среди которых ему пришлось
действовать - все это, вместе взятое, дало ему возможность обогнать своих
сверстников и, в короткое время, достигнуть такого богатства и известности,
которые редко кому достаются на долю".
Действительно, условия были очень благоприятны. Анти-якобинская война, начатая
против якобинцев, закончившаяся только с окончательным уничтожением
владычества Наполеона (1793 - 1815), играет решающую роль в истории фондовой
спекуляции. В течение этого периода, биржа впервые стала ареной, на которой
предприимчивые люди сплошь и рядом составляли себе миллионные состояния.
Основанная в той форме, в какой ее нашел Рикардо, почти в самый год его рождения,
лондонская фондовая биржа была уже в конце XVIII столетия свидетельницей самой
бесшабашной спекуляции. "Крик совы, вой свирепых волков, лай дворового пса,
хрюканье свиньи, ночные серенады кошек, шипенье змеи, рев осла, кваканье лягушек и
треск кузнечика - все это, соединенное в общий хор, не было бы более
отвратительно, чем шум, который производят эти существа на бирже". Так
живописует современник то учреждение, где, по словам Туган-Барановского, Рикардо
"и усвоил свой метод".
Старые приемы, основанные на принципе "не обманешь - не продашь", голый, ничем
не прикрашенный, ни фиговым листком "условной морали", ни законами
элементарной чести, грабеж, отличавшие "авантюристов-купцов" XVII-XVIII
столетий, были перенесены в новую сферу деятельности денежного капитала.
Но эти подвиги уже вызывали протест со стороны главных руководителей биржи,
старавшихся провести резкую демаркационную линию между "честными" и
"бесчестными" биржевыми операциями. В такую эпоху, как это показывает и
пример первых Ротшильдов, элементарная честность и добросовестность в
коммерческих делах превращалась в очень прибыльную добродетель, особенно на
бирже, где возможность внезапного и скорого обогащения встречается чаще, чем в
других сферах приложения капитала.
Когда 18 мая 1801 года был заложен первый камень нового здания лондонской биржи,
на нем сделана была надпись, гласившая, что к этому дню государственный долг
возрос до 552.730.924 фунтов стерлингов. Лондонские биржевики, таким образом,
символически указывали на то значение государственного долга, которое он играет,
как краеугольный камень всей капиталистической финансовой системы.
Предоставляем слово Марксу.
"Государственный долг, т.-е. отчуждение государства - все равно деспотического,
конституционного или республиканского, - накладывает свою печать на
капиталистическую эру. Единственная часть так называемого национального
богатства, которая действительно находится в общем владении современных
народов, это - их государственные долги. Государственный кредит становится
символом веры капитала. И с возникновением государственной задолженности
смертным грехом, за который нет прощения, становится уже не хула на духа
святого, а нарушение доверия к государственному долгу. Он делается одним из самых
сильных рычагов первоначального накопления. Словно прикосновением волшебного
жезла он одаряет непроизводительные деньги производительной силой и превращает
их таким образом в капитал, устраняя всякую надобность подвергать их опасностям
и затруднениям, неразрывно связанным с помещением денег в промышленность и
даже с чисто-ростовщическими операциями. Государственные кредиторы в
действительности не дают ничего, так как ссуженные ими суммы превращаются в
государственные долговые свидетельства, легко обращающиеся, функционирующие в
их руках совершенно так же, как и наличные деньги. Но роль государственных долгов
не ограничивается созданием класса таких праздных рантье и импровизированным
обогащением финансистов, выступающих посредниками между правительством и
нацией, а также откупщиков налогов, купцов и частных фабрикантов, в руки
которых, как капитал, свалившийся с неба, попадает добрая доля всякого
государственного займа. Государственные займы создали, кроме того, акционерные
общества, торговлю всякого раза ценными бумагами, отчаянную спекуляцию,
ажиотаж, - одним словом, биржевую игру и современную банкократию (господство
банков)".
Английский государственный долг очень скоро превзошел сумму, увековеченную на
краеугольном камне лондонской биржи. В 1810 году он составлял уже 734.787.786
фунт. стерлингов, а в 1816, после окончательной ликвидации наполеоновской
империи, он достиг колоссальной цифры в 1.003.768.694 фун. стерлингов, т.-е. был в
восемь раз меньше той суммы, которой он достиг через сто лет после окончания
последней всемирной войны. Если принять во внимание степень развития
капитализма вообще и в Англии в частности сто лет назад и теперь, то тогдашний
английский государственный долг представлял относительно вряд ли меньшую сумму,
чем современный.
Курсы государственных фондов то повышались, то понижались с
головокружительной быстротой. Нужны были громадные способности, уменье
разбираться во всех деталях экономической конъюнктуры, близкое знакомство с
политической жизнью своего времени, необходимо было поддерживать тесные связи
с парламентскими деятелями, чтобы не теряться в этом хаосе быстро
сменявшихся событий, чтобы не стать жертвой какого-нибудь непредвиденного
краха.
Рикардо обладал всеми этими качествами. Честность и порядочность его стояли
вне всяких сомнений. Известно, что он отказывался принимать какое-либо участие в
биржевых операциях, которые, по его мнению, могли принести ущерб государству, т.-
е. выходили за пределы нормальной биржевой этики и представляли явный грабеж
общественных средств. Он был гениальный спекулянт, быстро и решительно
умевший использовать беспрерывные колебания фондов, чтобы, играя то на
повышение, то на понижение и не боясь убытков, пускать в оборот всю полученную
прибыль. До появления на лондонской бирже Натана Ротшильда он почти не имел
соперников в области биржевой спекуляции. Ему приписывается известная
"спекулятивная" формула, один из канонов биржи: Cut your losses and let your profits
run ("сбрасывай со счетов убытки и помещай в дело свою прибыль").
Но эта кипучая деятельность биржевого дельца не долго поглощала Рикардо целиком.
Уже к 25 годам, когда он составил себе независимое состояние, его перестает
удовлетворять одна биржа. Его потянуло к науке. "До того времени, - говорит его
сестра, Сара Портер, - всякие научные занятия казались ему тягостью, он питал к
ним отвращение. Он жил в атмосфере деловой агитации, в шуме спекуляций, я не
помню, чтобы, за исключением нескольких опытов по электричеству, которые он
мне показывал с гордостью любителя, он интересовался какой-нибудь наукой".
С таким же увлечением, с каким Рикардо занимался биржевыми спекуляциями, он
бросается теперь на научные занятия. Сначала он увлекался математикой и в
особенности геометрией. Потом он отдался изучению естественных наук: физики,
химии, геологии и минералогии. Он устраивает собственную лабораторию и
производит целый ряд опытов, изучая явления электричества и света. Легенда
говорит, что он первый показал практическую осуществимость газового освещения
улиц и домов, устроив его - несомненно один из первых - в одном из своих домов.
Рикардо успел собрать богатейшую коллекцию минералов. В 1807 году он вместе с
Гриноу и Филиппсом основывает существующее и теперь геологическое общество, к
числу членов которого принадлежал его друг, Леонард Горнер, геолог, после фабричный
инспектор, о котором с таким уважением отзывается Маркс [Леонард Горнер, один
из членов Комиссии 1833 г. для исследования состояния фабрик и фабричный
инспектор, по существу цензор фабрик до 1859 г., оказал бессмертные услуги
английскому рабочему классу. Всю свою жизнь он вел борьбу не только с озлобленными
фабрикантами, но и с министрами, для которых было несравненно важнее считать
"голоса" фабрикантов в Нижней палате, чем часы "рабочих рук на фабрике"
("Капитал").].
Но Рикардо интересовался не только естествознанием и математикой. Не менее
усердно занимался он теологией и литературой. Известно, что он был усердным
читателем Шекспира. Меньше всего он, повидимому, интересовался в это время
политической экономией. Он как будто довольствовался своими практическими
познаниями в этой области и не чувствовал никакой потребности проникнуть
поглубже в смысл обычных для него и практически совершенно понятных явлений.
Биографы Рикардо объясняют это равнодушие очень просто: не было подходящего
случая. Такой нашелся только в 1799 г., когда Рикардо поехал с своей больной женой
на морские купанья в Бат. "Там, в доме своего друга, - пишет его французский биолог,
Фонтейро, - сидя за столом и обдумывая какой-то новый физический или химический
опыт, он вдруг заметил на полке бессмертное творение Адама Смита. Точно молния
осветила его ум", и Рикардо стал творцом новой политической экономии, как
Ньютон - творцом современной механики, после того как яблоко упало к его ногам. С
теми или иными вариациями эта легенда, несмотря на ее очевидную несообразность,
повторяется всеми биографами Рикардо [И Зибером, который рабски следует МакКуллоху
в своем очерке жизни Рикардо.].
Смит в то время был уже слишком хорошо известен, чтобы Рикардо мог
натолкнуться на него таким случайным путем. Всего вероятнее, что крах 1797 г. и
прекращение платежей английским банком, вызвавшие большое возбуждение в
лондонском Сити, толкнули мысль Рикардо в том направлении, в котором он проявил
весь свой гений.
"Биржа, - пишет Рикардо в 1814 году Синклеру, - главным образом обслуживается
людьми, которые целиком поглощены своими делами и очень хорошо знакомы со
всеми их деталями. Но среди них очень мало людей, которые знакомы с
политической экономией, и они, поэтому, мало интересуются денежным вопросом,
поскольку он является проблемой научного исследования. Непосредственными
результатами текущих событий они интересуются гораздо больше, чем их
отдаленными последствиями". Одним из таких исключений был Троуэр, тоже
биржевик, друг Рикардо, который вел с ним оживленную переписку. В одном из своих
писем к Троуэру, Рикардо вспоминает, что они оба сошлись на общем поклонении
Смиту и всякий свободный час, остававшийся от занятий на бирже, посвящали
беседам на эту тему. И так же оживленно они обсуждали первые статьи по
политической экономии, которые появились в "Эдинбургском Обозрении" [Журнал
этот, сыгравший крупную роль в истории английской литературы и публицистики,
как орган нового более радикального течения среди вигов, был основан Джеффри,
Френсисом Горнером и Сидней Смитом в 1802 г.].
Вообще критики Рикардо, так охотно подчеркивающие, что он не получил никакого
образования или получил очень скудное, забывают, что он был одним из тех, так
часто встречающихся в Англии самоучек, которые "получили" очень скудное
образование, но сумели "приобрести" очень основательные познания и "сделать в
науку вклад", которому может позавидовать не один патентованный профессор.
Такими самоучками были, между прочим, и будущие друзья Рикардо, банкир Грот,
автор классической истории Греции, служащий в Ост-Индской Компании, Джемс
Милль, известный экономист, психолог и историк, портной Френсис Плэс,
фабрикант Оуэн и т. д. и т. д. Среди его коллег по бирже мы встречаем Бэли,
известного астронома, после председателя астрономического общества, Стекса,
поэта Гораса Смита, драматурга Слоуса и т. д.
Начало XIX века было временем сильного оживления в области теоретического
изучения экономических явлений. В 1803 г. вышло первое большое издание "Опыта о
народонаселении" Мальтуса, в 1804 г. "Государственное богатство" Лодердаля, в
1805 г. "Анналы торговли" Макферсона, в 1807 - 1808 г. "Британия - независимая от
торговли" Спенса и ответ Милля "В защиту торговли". Из цитированного выше
письма Рикардо мы уже знаем, что на него большое впечатление произвели
экономические статьи в "Эдинбургском Обозрении". Это были главным образом
критические статьи Френсиса Горнера, сначала по банковым и денежным вопросам
(критика Торнтона и Кинга), а затем по теоретическим вопросам (разбор
политической экономии Канара). Литературное влияние Горнера дополнилось после
личным влиянием, когда Рикардо вмест
...Поділитися у соцмережах
