Жанр: Драма
Скобелев
...два орудия наготове.
- А чего же сейчас не стреляешь?
- Некому стрелять, я тут - сам пятый. Дай Бог, еще хоть парочку турецких пушечек
развалить.
- Ну, гляди. Пушки туркам не отдай.
- Живым не отдам. А с мертвого взятки гладки.
- Спасибо, солдат!..
Это была высшая похвала в устах Скобелева. И офицер, хоть однажды названный
Скобелевым солдатом в бою или после боя, помнил об этом всю жизнь, с гордостью
рассказывая о высокой чести детям и внукам.
Тощий фронт русских, не растеряв моральной упругости, гнулся, а кое-где и пятился под
неослабевающим напором аскеров. Особенно начало осаживать левое крыло: правда, осаживать
без разрывов, сохраняя чувство плеча и не поддаваясь панике. Заметив это, Скобелев метнулся
туда, перескакивая через ползущих раненых.
- Держись, ребята! Держись, иду!..
Он не проскакал и половины пути, когда из-за склона на бешеном аллюре в полном
зловещем молчании вылетели осетины. Солнце играло на бесценных кавказских клинках, кони,
хрипя, мчались наметом через изрытое, залитое кровью поле. Турки не успели развернуться,
чтобы встретить атакующую конницу дружным частоколом штыков, и началась рубка пехоты
со спины. Шашки сверкали в воздухе, опускаясь на головы, плечи, руки...
Сабельный удар осетин был столь внезапен, столь стремителен и жесток, что турки
побежали. Побежали не только те, на которых обрушился этот страшный удар, - побежали
все. Бежали, бросая оружие, из последних сил стремясь под защиту виноградников. Осетины
метеором промчались вдоль всего фронта, опрокинули его и, развернувшись, тут же исчезли за
высотой.
- Вперед! - крикнул Тутолмин. - Сейчас вышибем...
- Нет, - выдохнул Скобелев, ощутив давящую боль в груди. - Там не удержимся.
Отводи солдат на гребень. Пусть передохнут, у них же сил нет. И у меня тоже...
Турки еще не успели опомниться, и Тутолмин отвел солдат. При отходе забрали раненых,
но Тутолмин лично - уже под пулями - проскакал вдоль ручья, приглядываясь, не забыли ли
кого, и только тогда доложил:
- Раненых подобрали. Сам проверил.
- Держи гребень до последнего. Я - к Шаховскому. Кажется, он ломит уже по инерции.
Скобелев упорно продолжал верить в победу. Даже если Лашкарев так и не ударит туркам
в спину, свежий Коломенский полк и еще одно усилие войск Шаховского заставят
Османа-пашу искать резервы, а значит, тасовать таборы. И тогда - Скобелев был свято
убежден в этом - его маленький, уверовавший в свои силы отряд пройдет эти три сотни
саженей, ворвется в предместье, сомнет турок и на их плечах вкатится в город. Это был
последний, но еще вполне реальный шанс, и Скобелев, не дав себе ни секунды отдыха, вскочил
на коня и помчался к Шаховскому.
Князь грузно утонул в кресле под ореховым деревом. Лицо его отекло, дряблые мешки
повисли под усталыми тусклыми глазами. Он тяжело глянул на подскакавшего Скобелева
из-под нависших бровей, вздохнул, сказал по-солдатски:
- Продали нас, Миша, генералы.
Скобелев спешился, бросил повод Млынову.
- Где Коломенский полк?
- Не дошел. Криденер его в дырку сунул меж мной и Вельяминовым. Весь бой Тришкин
кафтан латал, сволочь.
- А вы? - тихо спросил Скобелев, с трудом сдерживая бешенство. - В креслах сидите?
- Дело проиграно, Скобелев, - вздохнул Алексей Иванович. - Я приказал выводить
войска из боя.
- Дело не проиграно, - от боли и душившего его гнева Михаил Дмитриевич говорил
почти шепотом. - Дело не проиграно, пока мы с вами, князь, верим в победу. И мы вырвем ее.
Вырвем, Алексей Иванович! Мне осталось триста сажен до Плевны. Триста проклятых сажен
всего, последний бросок. Я кровью там каждый аршин полил, солдатской кровью, а вы мне
отступать предлагаете? - Он помолчал, ладонями крепко потер вдруг покрывшееся потом
лицо, слипшиеся бакенбарды. - Князь, я прошу. Я умоляю вас, князь, отдайте приказ на еще
один, последний штурм. Мы ворвемся в Плевну, ворвемся, всеми святыми клянусь, ворвемся!
Шаховской горько усмехнулся, покачал седой головой:
- Нет, Михаил Дмитриевич, не обессудь, слишком уж это по-гусарски. Выдохлись мы
весь день ступу эту кровавую толочь, понимаешь? Выдохлись, и духу победного более нету в
запасах.
- У меня солдаты шестой час на Зеленых горах мрут, а вы духу набраться не можете? -
бешено выкрикнул Скобелев. - Нет духу, так в отставку подавайте, место тем уступите, у кого
духу на весь бой хватает! Я же верил в вас, как в отца верил, а вы... Какого черта вы боитесь?
Гнева государева? Вы Божьего гнева побойтесь...
- Молчать! - гаркнул, поднимаясь, Шаховской. - Как смеешь голос повышать,
мальчишка? У меня седина...
- Седина еще не старость, - сдержавшись, тихо сказал Скобелев. - Старость - когда
веру в себя теряешь, когда тряпка вместо... характера. Вот тогда все, тогда - в монастырь,
грехи замаливать. Что вам, ваше сиятельство, и рекомендую.
Он резко кивнул, звякнул шпорами, не коснувшись стремян, влетел в седло и с места взял
в карьер. Не оглядывался более и не видел, как затрясся Алексей Иванович и как бросился к
нему Бискупский, доселе безмолвно присутствовавший при встрече.
- Вам плохо, Алексей Иванович?
- Каков стервец! - прошептал князь, смахивая слезы. - Жаль, не мой сын, очень жаль.
Выдрал бы я его как Сидорову козу, а потом расцеловал бы в обе щеки...
Скобелев мчался, не разбирая дороги, и Млынов едва поспевал за ним. Он считал, что
генерал спешит к отряду, чтобы еще до темноты начать отход, но Скобелев и тут оказался
человеком непредсказуемых поступков. Он вдруг резко придержал коня, слетел с седла, обеими
руками с силой ударил себя в грудь и ничком упал на землю. Он катался по траве, грыз ее, бил
кулаками и рыдал громко и зло. Млынов торопливо спешился:
- Михаил Дмитриевич. Михаил Дмитриевич!..
- Подлец я. Подлец!.. - Скобелев повернул к адъютанту мокрое, все в грязи и травяной
зелени лицо. - Я солдат своих обманул, Млынов. Они с песней... С песней на смерть шли, они
верили в меня, а я? Я?.. Заманил да и оставил без помощи? Как я в глаза им теперь глянуть
осмелюсь, как?..
Он снова уткнулся лицом в землю, плечи его судорожно задрожали. Млынов снял с ремня
фляжку, силой поднял Голову генерала:
- Глотните, Михаил Дмитриевич. Глотните, говорю!.. и в себя придите. Ну?..
Он заставил генерала сделать глоток. Стал напротив на колени, взял за руки, встряхнул:
- Ну, хватит убиваться. Будет, поплакали.
- Ох, Млынов... - Скобелев тяжело вздохнул, потом ладонями долго тер лицо,
размазывая по бакенбардам слезы и грязь. - Что же теперь делать-то мне, Млынов?
- Отдать приказ об отступлении.
- Вот и отдай, а я тут посижу. Ну, что стоишь? Не бойся, не застрелюсь, - он вдруг
потряс кулаком в сторону далекой криденеровской ставки. - Не дождутся они этого от
Скобелева, мать их...
Млынов секунду размышлял. Потом встал, вытянулся.
- Там, на хребте, до сей поры умирают. И будут умирать, покуда вы лично им не
объясните, что отступать надо. Все полягут, вас дожидаючись, - помолчав, выкрикнул вдруг
звенящим голосом. - Встать, генерал Скобелев! Уж коли признаете, что заманули, то хоть тех
спасите, что живы покуда!
Темнело, бой замирал. Он не прекратился сразу по решению полководца, понявшего, что
сражение проиграно. Криденер устранился от такого решения, предоставив командирам
отрядов самим брать на себя ответственность. Первым это сделал Шаховской: его отряд
отходил поэтапно, огрызаясь залпами и заботясь о раненых. Но потрепанные войска
Вельяминова еще отстреливались, дожидаясь темноты, чтобы под покровом ее уйти с
заваленного трупами и залитого кровью никому не нужного Гривицкого редута.
Активный огневой бой шел только на Скобелевском участке фронта. Засевшие в
виноградниках на последней перед Плевной высотке турки более не рисковали атаковать, но
вели сильный ружейный и артиллерийский обстрел третьего требня Зеленых гор, где
закрепились остатки скобелевского отряда.
Генерал прискакал уже в сумерках. Выехал из кустов на скат и шагом поехал вдоль всей
линии: лошадь и белая фигура хорошо были видны как своим, так и туркам.
- Солдаты! - громко крикнул он. - Товарищи мои боевые, друзья, братья мои! Велика
ваша отвага, тяжелы ваши жертвы, беспримерно отчаянное мужество ваше! Низко кланяюсь
вам и от всего сердца благодарю вас за это!
Турки не слышали, о чем кричит Ак-паша, но и стрелки, и артиллеристы прекратили
огонь: даже враг уважал бесстрашие русского генерала.
- Вы славно потрудились сегодня, - продолжал Скобелев, шагом разъезжая вдоль
цепи. - Мы не сумели добиться того, за что умирали наши товарищи, не по своей вине.
Сражение наше проиграно, резервов более нету, а посему... - он гулко сглотнул
подступивший к горлу комок, - посему приказываю отступать. Отходить неторопливо,
сохраняя порядок и воинское достоинство, и не забывать при отходе о раненых. Предупреждаю
офицеров: если мне станет известно хоть об одном оставленном тут раненом, я предам его
командира суду! Полковник Паренсов, полковник Тутолмин, полковник Кухаренко - ко мне!
Мы уйдем с поля боя последними.
Генерал спешился, низко опустил голову, продолжая стоять спиной к противнику. В
кустах послышался шум, негромкие команды, людской говор. Какой-то казак взял у Скобелева
коня, а к генералу подошли его помощники.
- Вот и все, - тяжело вздохнул Скобелев.
- Не стоит отчаиваться, Михаил Дмитриевич, - тихо сказал Паренсов.
- Солдат-то каков, а? Отважный, упорный, инициативный. А мы их - в землю, в землю!
Щедра держава наша на солдатскую кровь. У тебя есть водка, Кухаренко?
- Станишники, у кого фляжка не с водой? - Полковник вернулся, протянул генералу. -
Местное, красное.
- После этой войны еще краснее будет. - Скобелев отхлебнул, отдал Тутолмину.
- А турки не стреляют. Глотнете, Петр Дмитриевич?
- Не откажусь. - Паренсов пригубил, вернул фляжку Кухаренко. - Пойдем, что ли,
Михаил Дмитриевич?
Командиры молча шли позади отступающих частей. Шорох кустов, топот, голоса, звон
оружия постепенно удалялись.
За обратным скатом хребта стояли казачьи кони; на них переложили раненых и грузы, и
все ускорили шаг.
- Как бы черкесы не нагнали, - сказал Паренсов.
- Осетин поопасутся, - проворчал Кухаренко.
Скобелев хотел что-то сказать, но впереди, в низине послышались голоса, лошадиный
храп. А, пройдя поворот, в густых уже сумерках увидел еле тащившуюся батарею.
- Почему отстали?
- Орудие провалилось, спасибо, казаки помогли, - ответил хриплый сорванный голос.
Скобелев узнал командира батареи: на сей раз он был в форме. На лафетах, передках,
зарядных ящиках лежали люди.
- Почему раненых казакам не отдали? Тащитесь еле-еле.
- Им уж все равно, - тихо ответил Васильков.
- Убитых вывозишь?
- Убитый - тоже солдат.
- Тоже солдат, - вздохнул генерал. - Веди батарею, мы позади пойдем.
Без помех они добрались до исходного рубежа, откуда в предрассветном тумане уходили
в бой. Скобелев сразу же прошел к себе, написал боевое донесение и памятную записку о
представлении к наградам есаула Десаева, подъесаула князя Джагаева, хорунжего Прищепу,
нескольких казачьих офицеров и штабс-капитана Василькова. Написав последнюю фамилию,
сказал Млынову:
- Узнай, из какой бригады была батарея.
Походил, снова сел и написал личную записку Паренсову: "Петр Дмитриевич! Спасибо
тебе за труды и советы: работать с тобою мне было весьма отрадно. Извини, что лично не
попрощался: сил нет, и на душе кошки скребут. При случае скажи барону, что генерал
Скобелев заболел и отныне числит себя в резерве..."
Затем наскоро перекусил, приказал приготовить пару для дальней поездки, собрал
походные чемоданы и, ни с кем не попрощавшись, глубокой ночью выехал вместе с Млыновым
неизвестно куда...
Глава шестая
Император Александр II пил утренний кофе с другом детства графом Адлербергом на
свежем воздухе. Сообщений о сражении еще не поступало, но Государь был мрачен, и разговор
не вязался. Свита скованно перешептывалась, и только Адлерберг что-то говорил о
дальновидности цесаревича Александра Александровича, командовавшего Рущукским отрядом.
- Его энергия и суровая распорядительность достойны всяческого восхищения, Ваше
Величество. Воистину он - державный сын державного отца.
- А Бореньке исполнился бы годок с месяцем, - вдруг вздохнул Александр. - А
прожил всего-то сорок два денька. Бог мой, как несправедлива порою бывает судьба, граф.
Боренька Юровский был внебрачным сыном Александра, и Адлерберг тактично замолчал.
Он уже ругал себя, что так некстати помянул о талантах цесаревича, ибо из всех его талантов
самым заметным было пристрастие к неумеренным возлияниям. На счастье, показался
дежурный генерал Шелков.
- Безуспешно, Ваше Величество.
- Опять? - Александр беспомощно развел руками. - Каковы подробности?
- Подробностей в депеше не сообщается, Ваше Величество. Для личного доклада сюда
выехал Его Высочество главнокомандующий со штабом.
- Ступай. - Александр встал, руками зацепив чашку: Адлерберг едва поймал ее на краю
стола. - Я хочу обдумать положение. Как только прибудет мой брат или князь Имеретинский,
немедля проведите их ко мне. - Он пошел к дому, но остановился. - Это - роковой день,
граф. Тотчас же сообщи в Царское Село Ребиндеру, чтобы он возложил розы на могилку
Бореньке.
Загадочность этого первого распоряжения императора после сообщения о разгроме под
Плевной может быть объяснена только полной растерянностью, поскольку никакой логики
здесь усмотреть было невозможно. Логика появилась, когда прискакал шатающийся от
усталости светлейший князь Имеретинский.
Он вошел без доклада и остался у дверей, чтобы отдышаться. Увидел бледного
Криденера, растерянного Непокойчицкого, трясущегося Левицкого и самого Государя, молча
сидевшего в кресле у стола. А по кабинету метался главнокомандующий, топоча сапогами и
выкрикивая бессвязные фразы:
- Он стар, стар и бездеятелен! Это не начальник штаба, это - развалина. Рамоли! Он
подтвердил цифры Криденера, взятые с потолка. Откуда они, откуда, Криденер? Кто ответит?
Кто ответит Государю, я спрашиваю? Кто позволил Шаховскому изменить диспозицию? Где
он, сказался больным, старая лиса? Он разорвал боевую линию, он повинен в нашей неудаче,
он!..
Тут великий князь столкнулся с Имеретинским и замолчал. Потом беспомощно развел
руками.
- Вот, светлейший брат мой. Вот ваши глаза и уши. Он подтвердит мои слова.
- Его Высочество неверно определил результат вчерашнего сражения, - негромко
сказал Имеретинский. - Он назвал его неудачей, а это - поражение. Государь. Это -
разгром, вследствие которого мы потеряли не менее восьми тысяч человек.
- Всю правду, - вздохнул император. - Все кричат о дурно проведенной подготовке, о
каких-то перестроениях, а я хочу знать причины, а не следствия.
- Главная причина в полной бездеятельности барона Криденера, Государь.
Командующий штурмом не только не отдал ни одного боевого распоряжения во время штурма,
но всячески мешал командирам подчиненных ему отрядов.
- Ваше Величество, позвольте спросить светлейшего князя, - сдавленно сказал
Криденер. - Где вы были во время боя, Александр Константинович? Я ни разу не видел вас.
- Простите, Государь, задета моя честь. - Имеретинский неторопливо расстегнул
мундир, обнажив левое плечо со свежей повязкой. - Я был в Гривицком редуте, в войсках
Вельяминова, которые вы бросили на верную гибель. - Он столь же неторопливо застегнулся
на все пуговицы.
- А теперь позвольте спросить вас, генерал. Почему вы прятали от князя Шаховского
Коломенский полк? С какой целью вы ввели его в заблуждение, сообщив, что коломенцы идут
к нему, а сами тут же отправили этот злосчастный полк затыкать никому не нужную
оперативную пустоту? Почему вы не отдали кавалерийской дивизии Лашкарева приказа об
атаке, хотя знали, что отряд Скобелева истекает кровью в предместьях Плевны?
- В предместьях? - удивленно спросил император. - Мы ворвались в предместья?
- Да, Государь. Скобелев пробился к предместьям, опираясь только на собственную
отвагу, и Шаховской, сколь мог, помогал ему в этом. И если бы барон Криденер с самого
начала не решил, что ему выгоднее проиграть сражение, нежели помочь Скобелеву, я имел бы
сегодня высокую честь встречать Ваше Величество в Плевне. Мне со слезами рассказал об этой
неприличной интриге князь Алексей Иванович.
Спокойствие оставило князя Имеретинского, и все подавленно молчали. Первым
заговорил Александр:
- Я не слышал мнения начальника штаба.
Это прозвучало неожиданно, почти вызывающе. После истерических криков брата,
император заново утверждал старого генерала в прежней должности.
- Светлейший князь прав в своей суровой оценке. Но важно другое. Позволю себе
настаивать на быстрейшей переброске корпуса генерала Зотова под Плевну, - Непокойчицкий
говорил очень тихо, но все его сейчас слушали. - А так же... Я умоляю Ваше Величество
принять мою отставку.
- Нет, - Александр поднял руку. - Дело, дело, сначала - дело. Я жду совета, генерал.
- Необходимо начать переброску гвардейских корпусов из России, - вздохнул
Непокойчицкий. - Я не вижу иного выхода: мы рискуем единственной переправой.
- Ты прав.
- Слава Богу! - главнокомандующий широко перекрестился и велел позвать дежурного
генерала.
Пока его искали, князь Имеретинский вновь попросил разрешения обратиться.
- Я осмеливаюсь просить Ваше Величество об особой милости.
- Ты заслужил, - важно сказал Александр.
- Поскольку мне, светлейшему князю Имеретинскому, в присутствии моего Государя
было высказано сомнение в моей боевой деятельности, я прошу Ваше Величество доверить мне
командование боевой частью, во главе которой я смогу принять самое непосредственное
участие в следующем штурме Плевны.
- Ты думаешь, нам следует еще раз штурмовать?
- Я тоже того же мнения, Ваше Величество, - сказал Непокойчицкий. - Осман-паша
очень опасен. Стал очень опасным после нашего поражения.
- У нас есть вакансии в дивизиях?
- Вторая пехотная, - суетливо подсказал Левицкий.
- Назначаю начальником второй пехотной дивизии светлейшего князя Имеретинского.
Ступай отдыхать, князь, и готовь письменное донесение.
Имеретинский поклонился, но тут вошел Шелков. Главнокомандующий строго ткнул в
него пальцем:
- Начальнику Петербургского округа, срочно, - откашлялся и вдруг с громким,
неуместным пафосом начал диктовать:
- "Слава Богу! Гвардия с высочайшего соизволения посылается мне. Распорядиться
следует быстро и молодецки, как я это люблю. Передай моим молодцам, что я жду их с
чрезвычайным нетерпением. Я их знаю, и они меня знают". Все. Можешь идти.
- Цветы, цветы, - Александр жестом остановил Шелкова. - Белые розы на могилку
Бореньке. Белые. Ступай.
Шелков, поклонившись, вышел. Все молчали, и через распахнутые окна вдруг донесся
далекий скрип множества тележных колес. Император прислушался:
- Что это так скрипит?
- Обозы, Ваше Величество, - торопясь, подсказал Левицкий. - Раненые под Плевной
следуют этапным порядком...
- Черт бы их побрал, сколько раз повторять, чтобы возили дальней дорогой! - гневно
крикнул главнокомандующий. - Позвольте удалиться, брат. Я живо наведу порядок!
Светлейший князь Имеретинский, спрятав брезгливую усмешку в черных, переходящих в
бакенбарды усах, дерзко вышел первым, оттеснив Николая Николаевича плечом,
простреленным при штурме никому не нужного Гривицкого редута.
Скобелев пил вторую неделю. Начинал с раздраженного непонимания, почему в его
постели оказалась женщина, кто она такая, о чем стрекочет и как ее зовут. Лихорадочно
пытался припомнить вечер, как правило, ничего вспомнить не мог и торопился опрокинуть
рюмку, чтобы обрести равновесие духа. Голова у него никогда не болела, но внутри было
тревожно, а когда выпивал, все вроде бы вставало на свои места.
Вежливо выпроваживал очередную незнакомку, и начинался день бесконечного застолья,
шума, карточной игры и безудержной вечерней попойки, где опять появлялись женщины, а
утром все повторялось сначала. Первое время Млынов пытался вразумить Михаила
Дмитриевича, но потом махнул рукой и решил ждать, когда тот сам перебесится и потребует
утром холодной воды. Но генерал окончательно закусил удила, швыряя деньги цыганам,
кокоткам, случайным карточным партнерам, выматывающим душу румынским скрипачам и
красивым ножкам, плясавшим по его просьбам. Тут уж не могло хватить никаких капиталов, и
Скобелев, не задумываясь, подписывал векселя и расписки под любые проценты. Разобравшись
в этом, Млынов пришел в ужас и бросился разыскивать старика Дмитрия Ивановича
Скобелева-первого, генерал-лейтенанта и командира не существующей более Кавказской
дивизии.
- А как пьет? - спросил генерал, когда Млынов вкратце обрисовал ему скобелевский
разгул.
- Много, ваше превосходительство.
- Дмитрием Ивановичем мое превосходительство зовут, знаешь чай, нечего на казенном
языке объясняться в домашнем случае. Я тебя спрашиваю, "как", а ты - "много". Это не ответ:
для кого много, а для Мишки - самый раз.
- По-черному, Дмитрий Иванович, - подумав, определил Млынов, старательно
подумав.
- Вот это - ответ, - старик вздохнул. - Ах, сукин сын, гусар, лоботряс, прощелыга. С
бабами?
- Каждый день - новая.
- Это - в меня, - не без самодовольства отметил Дмитрий Иванович: в его ругани было
куда больше одобрения, что очень не нравилось Млынову. - Ну, это хорошо, скорее уморится.
А ты чего прискакал? Уговаривать не пойду, я Мишку лучше тебя знаю. Стало быть, ждать
надо, покуда силы в нем кончатся.
Млынов прискакал не за советом, а за деньгами: старик был богат, но прижимист и, в
отличие от сына, считать умел. Кроме того, он обладал редкостным упрямством, которое
возникало вдруг, без всякой видимой причины, и капитан опасался начинать разговор. Пока он
раздумывал, с какой стороны подступиться к старому кавказскому рубаке, Дмитрий Иванович
продолжал не без удовольствия сокрушаться по поводу беспутного сына.
- Лихой солдат и командир отменный, а перед юбкой устоять не может, вот ведь какая
незадача. Это у него смолоду: как лишнюю чарку хватит, так и глядит, где шелками
зашелестело. Сколько разов говорил: "Мишка, поопасись, этак и карьеру сгубить недолго.
Бабские шепотки нам, военным, самое зло". Какое там! Еще пуще глаза выкатывает. Упрям!
Последнее слово генерал произнес с особым удовлетворением, но Млынов уже не слушал
его. Он поймал ниточку, за которую следовало тянуть, чтобы заставить папашу раскошелиться.
- Совершенно верно, Дмитрий Иванович, - таинственно приглушив голос, сказал он. -
Я ведь с тем к вам и прибыл. Известно, сколь предвзято относится к Михаилу Дмитриевичу Его
Высочество главнокомандующий, а тут вот-вот долги всплывут.
- Долги? - нахмурившись, протянул Скобелев-старший. - Опять влез?
- Главное, необдуманно векселя подмахнул. Дошел до меня слух, Дмитрий Иванович,
что все эти векселя через подставных скупает некое лицо, дабы затем при удобном случае
показать их Его Высочеству и тем самым...
- Кто скупает? Ну? Чего молчишь? Какой мерзавец под Скобелевых копать вздумал?
До сей поры Млынов импровизировал почти спокойно, приправляя правду туманными
намеками. Но генерал потребовал конкретных имен; на размышление времени не было, и
капитан брякнул, основываясь на интуиции:
- Барон Криденер. Через подставных лиц.
- Ах, колбасник, душу мать! - неожиданно рявкнул генерал. - Ах,
немец-перец-колбаса! Ну, врешь, не видать тебе скобелевского позора! - он сложил корявую
дулю и почему-то сунул ее в нос Млынову. - Накося, выкуси!
Он бурно дышал и стал красным как помидор. Млынов начал опасаться, не хватит ли его
удар, но генерал был могуч как дуб. Легко вскочив, по-скобелевски метнулся к дверям,
развернулся на каблуках и оказался перед капитаном.
- Сколько?
- Много, Дмитрий Иванович, - политично вздохнул Млынов.
- Сколько, я спрашиваю? - взревел старик.
- Тысяч около двадцати, если с процентами.
- Хорошо гуляет, стервец! - неожиданно заулыбался генерал. - Ай да Мишка, ай да
гусар! Молодец: знай наших, немецкая твоя душа! Так сколько?
- Коли прикажете, завтра доложу до копейки.
- Сегодня! Через два часа, и чтоб к вечеру рассчитался: лично тебе деньги даю. А этого
сукинова сына я все равно ремнем выдеру, нехай себе, что свитский генерал. Ступай, капитан,
одна нога здесь, другая - там.
Заплатить скобелевские долги было еще полдела: оставалось вырвать Михаила
Дмитриевича из пьяного круга, протрезвить, привести в чувство, заставить вспомнить о деле и
тем самым вновь зажечь в опустошенной душе угасший факел веры в самого себя. Здесь
Млынов мог надеяться только на авторитеты, которые признавала самовлюбленная и обидчивая
скобелевская натура. Ни Драгомирова, ни Шаховского, ни Столетова в Бухаресте не было, и
верный адъютант, поразмыслив, поехал в русскую военную миссию, ведавшую перемещением
русских войск, а наипаче - генералов.
В этот беспокойный для Млынова день Скобелев блаженно пил в номере скандально
шумной бухарестской гостиницы старое монастырское. На нем был любимый бухарский халат,
памятный по анекдоту, который он уже дважды начинал рассказывать незнакомому, но
приятному молодому человеку. Молодой человек, беспрестанно улыбаясь, торопливо
поддакивал, но Михаил Дмитриевич витийствовал не по этой причине. Истинная причина
сидела поодаль на диване, изредка вскидывая ресницы и обжигая генерала обожающим
взглядом вишневых глаз.
- Уж к чему у меня способности, так это к языкам. В детстве гувернеры нахвалиться не
могли. В особенности, немец, пока я ему затрещину не влепил. Н-да. Ну, потом - Париж,
Дания, Италия, Испания, Англия... Прошу прощения, мадемуазель, что принимаю в халате:
знобит. Да, так о чем это я? А, о халате! Мне преподнесла его депутация уважаемых
старцев-аксакалов. Кажется, в Фергане... Но это не важно. Важно, что вышел я к ним в полной
форме, но со свирепого похмелья. Свирепейшего! В башке барабанная дробь, звон бокалов и
обрывки вчерашней кутерьмы, а тут - седобородые. С этим самым халатом. Я к тому времени
уж и по-арабски читал, а поди ж ты! Принял халат, шагнул к старикам и гаркнул: "Господа
саксаулы!.." - Он громко рас
...Закладка в соц.сетях
