Жанр: Драма
Скобелев
...аются атаковать, - сказал Гродеков.
- Вы знаете, что делать, Николай Иванович, - усмехнулся Скобелев. - Продолжать
движение, при атаках действовать, как на учениях к парадам. Предупредите оркестры, что
именно от них должны отныне поступать команды.
Текинцы, до сей поры с наивным любопытством наблюдавшие за продвижением русских
войск, сразу же изменили свое поведение, как только пехотные колонны свернули на
направление, ведущее к Янги-кала - последнему населенному пункту перед Геок-Тепе.
Михаил Дмитриевич предполагал, что именно так они и поступят при условии, что Янги-кала
ими укреплена плохо или не укреплена вообще. Те восемь сотен пехотинцев, что были у него
под рукой, никак не могли взять сколько-нибудь укрепленное селение - оттого текинцы и
приняли единственно правильное решение: атаковать русских на марше.
Текинцы ринулись в стремительную конную атаку лавой, яростно что-то выкрикивая и
размахивая шашками. Русские колонны спокойно продолжали движение им навстречу, четко,
как на параде шагая под не умолкающие марши оркестров. Однако как только всадники
приблизились на расстояние картечного огня, оркестры тут же замолчали, громко пропели
трубы и роты остановились. Но лишь на время, которое понадобилось им, чтобы разомкнуться
первым ротным шеренгам, открывая просвет для спрятанной артиллерии. И как только это
произошло, орудия на руках сразу же были выдвинуты на линию огня. Один за другим
прогремели два картечных выстрела, сбивших, смявших и расстроивших стремительную
конную атаку противника. Текинцы развернули коней и бросились врассыпную, а ротные ряды,
сделав шаг вперед, тут же сомкнулись, пряча орудия. Вновь грянули марши, и солдаты дружно
шагнули вперед.
- Отлично, - удовлетворенно сказал Скобелев. - Продолжайте в том же духе и в том
же направлении, Николай Иванович. А я тем временем объеду крепость. Со мною прошу
следовать инженера Рутковского, двоих топографов по его усмотрению и... И десяток казаков.
- Десяток мало, Михаил Дмитриевич, - озабоченно заметил осторожный Гродеков. -
Вам не уйти от текинцев, если они вздумают вас преследовать.
- Им не до меня, - улыбнулся Скобелев. - Они бросят все силы на вас, Николай
Иванович, так что будьте к этому готовы.
- Вы поступаете весьма рискованно, Михаил Дмитриевич...
- Война - вообще довольно рискованное занятие. Готовы, Рутковский? За мной.
Шесть раз текинцы бросались в стремительные конные атаки. И шесть раз роты, как на
ученьях, вовремя останавливались, размыкали строй, выкатывали пушки и встречали бешено
орущих всадников картечным огнем в упор. В конце концов они поняли неуязвимость русских
колонн, прекратили бессмысленные атаки, но продолжали держаться в отдалении, внимательно
наблюдая за продвижением русских колонн. Гродеков предполагал, что текинцы дадут ему
серьезный бой на подходе к Янги-кала, но, к его удивлению, противник сдал последний
опорный пункт перед Геок-Тепе без единого выстрела.
К этому времени Скобелев вернулся, успев без особых помех объехать весь периметр
крепости.
- Нас обстреляли дважды из одного орудия, - сказал он Гродекову. - И дали несколько
ружейных залпов. Причем из Денгиль-Тепе. Судя по всему, стреляли из английских магазинок,
патронов не жалели, но нам пришлось держаться на определенном расстоянии, и укрепления
Денгиль-Тепе осмотреть не удалось. Придется нам хорошенько подумать, Николай Иванович.
4
Млынов очнулся от близкого артиллерийского выстрела. Осознать ничего не успел,
потому что болело все. Раскалывалась голова, нестерпимо жгло левое ухо, горела от боли
спина, но больше всего хотелось пить. И рот, и глотка пересохли настолько, что, казалось,
вот-вот полопается кожа. Он ничего не мог вспомнить и, вероятно, так бы и не вспомнил, вновь
провалившись в сухой горячий бред, если бы вскоре не расслышал второго выстрела. Странно,
но именно он вернул ясность его сознанию. Капитан осторожно прикоснулся к ноющему
левому уху, ощутил пальцами ком грязи вместо него и отчетливо вспомнил, как его ухо отсекли
одним взмахом хорошо отточенного кинжала. И даже не перевязали, а жестоко били палками
по спине, пока он полз к выходу.
Потом он, вероятно, потерял сознание, потому что никак не мог вспомнить, каким
образом оказался в глухом глинобитном сарае, свет в который проникал лишь из редких
выбоин под камышовой крышей. Но его, по счастью, бросили на левый бок, пыль залепила
рану, и кровь теперь лишь сочилась сквозь липкую грязь. Ломило все тело, кружилась голова,
мучительный сухой ком в горле не давал сосредоточиться, но он все же заставил себя сесть. А
потом, скопив силы, исползал весь пол, но так и не нашел даже плошки с глотком воды.
И все же от того, что он двигался, ему стало несколько лучше. Во всяком случае, память,
разорванная на куски провалами, когда он терял сознание, постепенно восстанавливалась,
создавая более или менее цельную картину недавнего прошлого.
На него напали двое в тесном и пустынном переулке, когда он возвращался домой с
базара. Вероятно, их было трое, если не больше, потому что внезапный удар по голове он
получил сзади и сразу же потерял сознание. А очнулся от сухого удушья, из-за которого
мучительно першило в горле. Пришел в себя в полной темноте, ощущая почему-то, что все его
тело плавно раскачивается вдоль: голова-ноги, голова-ноги... Хотел шевельнуться, но не смог,
и сразу сообразил, что крепко-накрепко перевязан веревками, плотно закутан в войлочную
кошму и приторочен к верблюжьему боку. И плавно раскачивается в такт его равномерной
корабельной походке. А кошма была старой, пропитанной многолетней пылью, с лысеющим
ворсом. И эти частички ворса проникали в горло и легкие при каждом вздохе, вызывая
мучительный кашель.
Тогда он вскоре вновь потерял сознание от боли в голове, недостатка воздуха и
мучительного кашля. И пришел в себя только от воды, которую щедро выплеснули ему в лицо.
Он лежал на ковре в богато убранном шатре. Веревки, сплошь опутывающие тело, были
разрезаны, и он осторожно пошевелил руками.
- Живого довезли!
Сказали на местном наречии, Млынов его понимал, но вида не подал. Прохрипел
по-русски:
- Воды...
- Говори на нашем языке! - резко крикнули ему.
- Воды, - по-русски повторил он. - Умоляю...
- Дайте ему напиться, - сказал чей-то спокойный, очень уверенный голос.
Ему подали кувшин. Он с трудом сел - ломило все занемевшее тело, - взял кувшин в
слабые дрожащие руки и жадно, всхлипывая, выпил его до дна. Только тогда огляделся, увидел
вооруженных текинцев и сидящего поодаль на ковровой тахте нарядно одетого человека
средних лет с аккуратно подстриженной бородкой. Он никогда не видел Коджар-Топас-хана, но
сразу же сообразил, что это - он.
- Назови свое имя, - сказал хан.
Утолив мучительную жажду, Млынов уже ясно понял, что ему необходимо ни в коем
случае не признаваться, что он понимает язык, на котором ему задают вопросы. И поэтому
спросил по-прежнему по-русски, обведя всех удивленным взглядом:
- Где я?.. И почему здесь?.. Кто вы такие?
- Отвечай на нашем языке! - грубо крикнул ему рослый текинец в белоснежном
тельпеке.
- Кто вы такие? - по-русски повторил Млынов. - Почему меня похитили?
- Назови свое имя, - все так же спокойно повторил хан.
- Что говорит этот важный господин? - Млынов изо всех сил демонстрировал
беспокойство. - Мне нужен толмач, я не понимаю ни одного слова!
- Напрасно упрямишься, - вздохнул Коджар-Топас-хан. - Мы ведь знаем, кто ты
такой. Нам нужно лишь твое признание.
- Я требую толмача!
- А для чего тебе толмач? - Топас-хан чуть раздвинул тонкие губы, обозначая
улыбку. - Ты станешь моим личным гостем, если признаешься во всем.
- Я ничего не понимаю, о чем вы говорите! - капитан выкрикнул это, разыгрывая
испуг. - Меня ударили по голове, связали, привезли сюда, но я ничего не знаю!
Текинцы тихо о чем-то посовещались, после чего хан спросил на довольно сносном
русском языке, не переставая изображать улыбку:
- Мы знаем, кто ты такой. Ты - бывший толмач генерала Скобелева, ставший потом его
адъютантом. Так почему ты приехал в наши края задолго до своего командира?
- Я никакой не адъютант, помилуйте, господин, - с максимальной искренностью
ответил Млынов, для убедительности прижав руку к сердцу. - Я - купец Громов, я покупаю
верблюдов по договоренностям с Астраханским...
- Лжешь, капитан Млынов, - брезгливо поморщился Коджар-Топас-хан. - Объясните
ему, что ложь - непрощаемый позор для мужчины.
Он поднялся и вышел. И едва за ним опустился полог шалаша, как Млынова начали
избивать в три пары кулаков...
Били, пока он не потерял сознание. Очнулся от свежего ночного воздуха: его куда-то
волокли. Но очнулся всего на мгновение...
Окончательно пришел в себя в глинобитном сарае. Сил хватило, чтобы встать,
осмотреться, проверить, заперта ли дверь с наружной стороны. Дверь оказалась запертой, но
осматривался он не зря. В углу на связке камыша он обнаружил пару лепешек и кувшин воды.
Есть не хотелось, но он заставил себя неторопливо разжевать черствые лепешки и только после
этого с удовольствием напился воды.
В тот день его поволокли на допрос под вечер, когда было еще светло. Млынов стонал,
изображая полное бессилие, но украдкой внимательно оглядывался по сторонам. Сарай,
служивший местом его заключения, оказался рядом с внутренним, хорошо укрепленным
фортом, и он понял, что это и есть Денгиль-Тепе, на оборону которого текинцы возлагали свои
основные надежды. "Коли этим путем тащат, значит, живым не отпустят, - с горечью подумал
он. - Значит, главное - не признаваться, что знаю их язык. Отвечать только по-русски, только
по-русски..."
Коджар-Топас-хана на сей раз не было. Здоровенные текинцы вначале громко орали,
всячески угрожая ему, но он упорно требовал толмача.
Тогда начали бить. На сей раз не кулаками, а плетями из грубого верблюжьего волоса.
Грубые плети сдирали со спины кожу, грубый волос ломался при каждом ударе, части его
застревали в ранах, что вызывало мучительный зуд. Он кричал и молил о пощаде, но кричал и
молил только на русском языке.
Войдя в раж, текинцы кричали тоже, и как Млынову не было больно, он старался
запоминать, что именно они выкрикивают, доведя себя до неистовства.
- Говори на нашем языке!..
- Сколько верблюдов у Гез-каглы?..
- Отвечай!..
Что-то они кричали еще, но он не запомнил. Вероятно, просто ругались, а ругань ему не к
чему было запоминать. Главное прозвучало, и это главное он изо всех сил старался не забыть.
А накануне они окончательно озверели и после жестоких побоев одним ударом кинжала
отрезали ему ухо. Он дико закричал от невыносимой боли, услышав в ответ смех.
- Завтра мы отрежем тебе палец на руке. И каждый день будем резать по одному пальцу,
пока ты не признаешься, что говоришь на нашем языке.
Млынов потерял сознание, когда его еще волокли в место его заточения. Но сейчас то ли
от близких артиллерийских выстрелов, то ли от того, что острая боль унялась, окончательно
пришел в себя. И сразу возникло чувство, что он должен непременно что-то вспомнить. Что-то
очень важное, какую-то фразу, случайно сорвавшуюся с языка... А вспоминалось с трудом,
потому что сил почти не было, а боль была. Но он заставлял себя забыть о боли, и это почти
удалось, когда деревянная дверь внезапно приоткрылась, и в щель быстро скользнула
маленькая юркая фигурка.
- Господин, ты жив? Не бойся меня, я вечно буду благословлять твою щедрость. Ты
купил мою маленькую дочь, мою Кенжегюль, и отдал ее мне...
Голова его была занята поисками иных воспоминаний, и поначалу он даже решил, что и
это неожиданное посещение всего лишь очередная проверка, потому что молодая женщина
говорила по-туркменски, а потому ответил нейтрально, просто повторив имя:
- Кенжегюль.
- Да, да, мой господин, так зовут спасенную тобой мою девочку. Но тебя непременно
убьют, если ты не уйдешь к своему племени.
- Мое племя далеко.
Он впервые ответил на языке, знание которого выбивали из него столь жестоко и
планомерно. Но хотелось верить, что еще есть возможность спастись, есть шанс. Может быть,
последний, и он рискнул.
- Русские совсем рядом, все джигиты ускакали из крепости. Надень женский халат и
накидку и иди к северным воротам. За ними тебя ожидает лошадь...
Она говорила быстро, и что-то в ее тоне убеждало, что она не обманывает его. Поэтому
Млынов, более уже ни о чем не спрашивая, накинул старый халат и глухую длинную накидку и
выскользнул за дверь сарая вслед за женщиной.
- Иди к северным воротам, - торопливо сказала она. - Не беги, но и не задерживайся.
Бежать Млынов не мог, а задерживаться не собирался. Во дворе крепости суетилось много
народа, но в основном это были старики, женщины да дети. Юная спасительница его тут же
затерялась среди них, успев на прощанье показать, куда ему следует идти, и он пошел.
Стражи у распахнутых настежь ворот не было. Млынов миновал их и сразу же увидел
худую рабочую лошадь с понуро опущенной головой, которую держала под уздцы старуха,
прячущая лицо. Она молча передала ему поводья и сразу же ушла в крепость. А Млынов
кое-как взгромоздился на коня, стукнул его под живот каблуками башмаков, и старая лошадь
покорно затрусила в степь.
Это была свобода, точнее - слабый ее ветерок, в постоянство которого капитан еще
боялся поверить. Но конь неторопливо шел размеренной рысью, покорно слушался поводьев и
вскоре перевалил небольшую возвышенность. Стена крепости еще была видна, но Млынов все
же остановился, чтобы определиться, в каком направлении ему следует ехать далее.
Шумы крепостного двора здесь не мешали вслушиваться, и Млынов впервые различил
дикие крики атакующих текинцев и четкие, слаженные ружейные залпы отбивающихся солдат.
Там шел бой, там были свои, и он погнал свою клячу напрямик.
Ему удалось миновать изрядный кусок пустынной степи, когда случайная пуля попала в
лошадь. Она удержалась на ногах, зашаталась, и Млынов успел спрыгнуть на землю. Но был
еще слишком слаб, не устояв, упал и просто поторопился отползти подальше, чтобы не попасть
под бьющуюся в агонии клячу. Вжавшись в землю, дождался, когда она перестанет кричать и
дергаться, поднялся и, пригибаясь, побрел в ту сторону, где слышались далекие звуки боя.
Но все шумы скоро кончились. Он не знал, чем завершилась атака, где сейчас находятся
свои, где - чужие, и, чтобы не рисковать, кое-как спрятался в первой же подходящей низинке.
Переждал, пока солнце не скроется за горизонтом, и только тогда побрел на запад. На
последние отсветы затухающей зари.
Мучительно болело избитое тело, его шатало от голода и внезапных приступов боли, но
беспощаднее всего мучила жажда. Он брел только по ночам, от заката до рассвета,
ориентируясь по последним солнечным отблескам и Полярной звезде. Шатался, падал, вставал,
шел и снова падал, пока окончательно не растерял всех сил. Тогда он приказал себе ползти. И
полз каждую ночь. Строго на запад.
Через четыре дня после бегства из крепости Геок-Тепе на капитана Млынова случайно
наткнулся казачий дозор.
Баранов с трудом добрался до ближайшего телеграфного поста. Ныла кое-как вправленная
после вывиха нога, сильно болело плечо, на которое он умудрился упасть, пытаясь сдержать
перепуганную внезапным взрывом лошадь. Конечно, следовало потерпеть, доехать до
какого-нибудь лазарета, но Скобелев приказал вначале справиться о гелиографах, а уж потом
заниматься собственной ногой. Правда, что-то там говорилось о докторе Гейфельдере, но
адъютант велел везти его на телеграфную станцию. Боевой приказ был куда существеннее его
личного самочувствия, и Баранов терпел, стиснув зубы.
Казаки на руках внесли его в домик, где располагался телеграф, и тотчас же ускакали
назад. Молоденький телеграфист предложил было тотчас же вызвать лекаря, но Баранов
приказал сначала связаться со штабом.
Непроизвольно раскачиваясь от ноющей боли, он тупо смотрел на бегущую телеграфную
ленту. Это продолжалось довольно долго, потому что телеграфист вначале сделал запрос, а
потом терпеливо ждал ответа. Изредка поглядывая на страдающего адъютанта, он не решался
ни о чем его расспрашивать, а когда наконец собрался с духом, аппарат застучал, выталкивая
ленту с ответом.
- Первая партия гелиографов в количестве пяти установок прибыла в Красноводск.
Днями ожидаем остальные.
- Передай, чтобы немедленно переправили в Бами.
- Сейчас, сейчас...
Телеграфист произнес это с некоторой растерянностью, потому что лента продолжала
ползти без его запроса.
- Что там еще? - с раздражением спросил Баранов.
Нога ныла куда сильнее, чем прежде. То ли ее растрясло при скачке, то ли не слишком
туго перевязали, оказывая спешно первую помощь.
- Запрашивают, кто подписал запрос о гелиографах, - доложил телеграфист.
- Спохватились... Передай, что запрос делал личный адъютант генерала Скобелева по
его устному распоряжению.
- Будет исполнено, - телеграфист бойко застучал ключом.
Некоторое время он молча занимался своим делом, читал прибывающие телеграммы,
отстукивал ответы. Потом сказал с удивлением:
- Доктор Гейфельдер велел вам ждать здесь. Он срочно выезжает.
- Что-нибудь случилось?
- Не знаю. - Телеграфист помолчал. - У вас нога болит?
- Болит...
- Позвольте помочь, - телеграфист осторожно разбинтовал ногу. - Сильно она опухла.
Не шевелите ею, я ванночку сделаю.
Баранов покорно ждал, пока юный телеграфист нагреет воду, пока сам осторожно опустит
распухшую ногу в тазик.
- Бабушка так делала, - пояснил он. - Легче?
- Легче, - Баранов впервые улыбнулся. - Ныть перестает.
- Тепло - главное дело...
Доктор Гейфельдер выглядел очень расстроенным. Молча осмотрел пострадавшего
Баранова, определил, что кроме вывиха у него сломано ребро, похвалил за теплую ванну
телеграфиста. И тут же под каким-то предлогом выслал его из помещения.
- Большое горе, Баранов, - тихо сказал он. - На центральную станцию пришла
телеграмма с уведомлением, что матушка Михаила Дмитриевича Ольга Николаевна Скобелева
внезапно скончалась.
- Как?! - ахнул адъютант.
- Как именно, в телеграмме не указано. - Гейфельдер помолчал. - Придется мне в
Бами скакать, иного выхода нет. Постороннему такое известие не поручишь, а вам от верховой
езды пока следует воздерживаться. Помалкивайте да полеживайте, а я поскакал.
- Один?
- Со мною - десяток казаков. На обратном пути захвачу вас.
Внезапно застрекотал телеграфный аппарат. Доктор метнулся к дверям, позвал
телеграфиста.
- Какого-то Млынова в степи нашли, - сказал телеграфист, прочитав ленту. - Еле
живого, как сообщают.
- Млынова? - встрепенулся Баранов. - Какого Млынова? Бывшего капитана?
- Именно так, - сказал телеграфист, сверившись с лентой. - Еле живой, как сказано.
- Где он? - спросил доктор.
- В Бами.
- Как раз туда еду, - Гейфельдер пожал руку Баранову, еще раз тяжело вздохнул,
кивнул телеграфисту и вышел.
Доктор Гейфельдер быстро добрался до Бами, хотя быстрота эта в известной степени была
кажущейся. Он все время думал, как, в какой форме и когда именно сообщить Скобелеву о
кончине матушки, отлично представляя себе, насколько это внезапное известие потрясет
Михаила Дмитриевича. Он знал особую любовь Скобелева к Ольге Николаевне, как знал и то,
насколько эмоционален был Михаил Дмитриевич, тяжко, а порою и непредсказуемо переживая
внезапные удары судьбы. Об ударах этих, которые сыпались на Скобелева с особой частотой в
последнее время, доктор был достаточно осведомлен и очень опасался душевного срыва
Михаила Дмитриевича накануне решающих сражений с текинцами.
Знал он и о том, что значил для Скобелева таинственно пропавший Млынов. Его
внезапное спасение могло стать тем лекарством, которое способно было поддержать Михаила
Дмитриевича при известии о последней трагедии, вернуть ему силы и веру, что не все еще
потеряно, что еще есть смысл бороться и жить. И поэтому, прибыв в Бами, приказал сначала
доставить его в лазарет.
Он нашел Млынова в сознании, но сознании горячечном, путанном и весьма нелогичном.
Измотанный потерей крови, побоями, усталостью и жаждой капитан стремился рассказать о
чем-то важном, но Гейфельдер не знал, как подойти к этому важному, а Млынов путал бред с
явью, и выстроить сколько-нибудь логичную беседу им так и не удалось. Доктор расспрашивал
о самочувствии и жалобах, а капитан мучился, что никак не может сказать главного.
- Верблюды. Они спрашивали о верблюдах.
- Позвольте я осмотрю вас.
- Я не сознался, что понимаю местные наречия, но они точно знали, кто я такой. Откуда
они это знали?
- Извольте повернуться на спину, капитан.
- Потом, доктор, потом. Южный фас Денгиль-Тепе весь в трещинах. Его строили
торопливо, бить надо там...
- Необходимо обработать ваши раны...
- Меня спасла мать той девочки, Михаил Дмитриевич знает, о ком я говорю. Девочку
зовут Кенжегюль. Передайте Скобелеву. Непременно передайте Скобелеву.
- Я вынужден отправить вас в Кавказский госпиталь.
- Дословно передайте Скобелеву. Южный фас...
Млынов замолчал на полуфразе, вдруг потеряв сознание. Распорядившись обработать его
раны и немедленно, первым же кораблем отправить капитана на Кавказ, Гейфельдер
наконец-таки освободился и поспешил в штаб, где, как ему сказали, Михаил Дмитриевич
проводил командное совещание.
Он еще не продумал, как именно начнет готовить Скобелева к трагическому известию, но
рассчитывал, что успеет подготовиться, ожидая, пока кончится совещание. Но доктора знали не
только как основного и многоопытного врача, но и как близкого друга Михаила Дмитриевича,
поэтому двери совещательной комнаты тут же перед ним и распахнулись.
- Проходите, доктор. Это ведь касается и вашей службы.
Гейфельдер вошел и скромно присел в сторонке. У прикрепленной к стене
топографической схемы стоял инженер Рутковский, докладывая обстановку. Скобелев сидел
спиной к доктору, а потому и не заметил его.
- Крепость представляет собою неправильный четырехугольник, обнесенный стенами со
всех сторон. Стены земляные, вышиною от двух до трех сажен, толщиною в основании до пяти,
а поверху - от трех до четырех саженей. Крепость обнесена рвом по всему периметру от трех
до девяти футов глубины при ширине до двенадцати футов. Местность вокруг крепости
низменная, легко просматриваемая, особенно если учесть форт Денгиль-Тепе, высота которого
ориентировочно до семи сажен.
- Ускоренная осада, - сказал Михаил Дмитриевич. - Солдатам зарыться в землю до
двух сажен. Какие соображения будут у господ офицеров?
С этими словами он обернулся и впервые заметил доктора. Кивнул ему, улыбнулся, а
Гейфельдер, припомнив рассказ Млынова, сказал вдруг:
- Южный фас форта Денгиль-Тепе весь в глубоких трещинах. По-видимому, строили
второпях.
- Вы стали разбираться в особенностях фортификации, доктор? - усмехнулся
Скобелев. - Приятно слышать. Откуда же у вас эти сведения?
- От капитана Млынова.
- Господа офицеры, получасовой перерыв, - тут же распорядился Михаил
Дмитриевич. - Подумайте об идее ускоренной осады, когда будете перекуривать.
Дождался, пока все вышли, подсел к Гейфельдеру:
- Значит, он спасся?
- Я нашел его в Бами, в лазарете. Однако он весьма ослабел, не исключаю возможность
гангрены, а посему я распорядился немедленно отправить капитана на Кавказ.
- Что он еще просил мне передать?
- Они интересовались количеством верблюдов. И еще - странная фраза - Млынов
убежден, что о каком-то человеке в ярко-малиновом халате текинцы ничего не знают.
- Прекрасные сведения, - улыбнулся Скобелев. - Не припоминаете ли чего-либо еще,
доктор?
- Какая-то девочка. Кажется, ее зовут Кенжегюль. Ее мать спасла капитана.
- Кенжегюль, - повторил Михаил Дмитриевич, вероятно для того, чтобы запомнить. -
Коли это все, то я приглашу офицеров...
- Увы, это не все, Михаил Дмитриевич, - с горечью сказал Гейфельдер. - Я привез
горестные новости.
- Горестные?
- Пришла телеграмма, Михаил Дмитриевич, - доктор нервно потер ладони. - В ней
сказано... В ней сообщается о кончине вашей матушки Ольги Николаевны.
- Кончине?.. - с какой-то удивленной недоверчивостью переспросил Скобелев.
- Примите мои соболезнования, дорогой Михаил Дмитриевич...
- Скоропостижно? Несчастный случай?
- Подробности в телеграмме не сообщаются.
- Она же никогда ни на что не жаловалась...
В комнату начали возвращаться офицеры. Скобелев резко поднялся:
- Благодарю вас.
Прошел к заваленному картами столу, поворошил бумаги, не поднимая головы. Сказал
вдруг:
- Прощения прошу, доктор рекомендует трехдневный отпуск. Продолжим по окончанию
оного.
И стремительно вышел.
Скобелев сразу же выехал в свой особняк под Кизыл-Арватом, взяв с собою только
денщика Анджея Круковского. Анджей был сдержан и молчалив, а главное - он хорошо знал
Ольгу Николаевну, и в этом молчании было некое единение. Он спрашивал только в том
случае, если требовались уточнения, и без приглашения никогда не входил. Молча накрыл стол
к ужину по приезде и, поклонившись, пошел к выходу.
- Останься, - вздохнул Михаил Дмитриевич. - Матушку помянем.
- Рано, Михаил Дмитриевич, - тихо сказал Круковский. - Надо подтверждения
обождать.
- Ну, так просто вместе перекусим.
Анджей сел к столу, но ни у денщика, ни у генерала не лез кусок в горло, хотя они
порядком проголодались. Кое-как и кое-чем перекусили, Круковский убрал со стола и
удалился, а Михаил Дмитриевич остался наедине со своими думами.
Сказать, что он любил матушку больше, чем отца, было бы и просто и неверно. Он
боготворил ее, равно как и она - его, и никакие параллели здесь были неуместны. Фотографию
Ольги Николаевны Скобелев с собою не захватил, поскольку считал это почему-то дурной
приметой, а тем вечером пожалел об этом, потому что уж очень ему хотелось увидеть ее лицо.
Он пытался вызвать его в своей памяти, но ничего не получалось, и он мучился, пытаясь читать
и не воспринимая ни строчки даже из своего любимого Лермонтова.
Лег он довольно поздно, боясь, что начнет долго и напрасно вертеться в постели,
призывая сон. Так оно и случилось, несмо
...Закладка в соц.сетях
