Жанр: Драма
Скобелев
...это
законно?
- Здесь - свои законы.
- И во сколько же монет она оценивает свою малютку?
- Вы собираетесь уступить наглому шантажу? Извините, господин Громов, но...
- Я собираюсь приобрести верблюдов, - резко перебил капитан. - Но мне, похоже, не
продадут ни одного, пока я не куплю сам чего-либо. Узнайте цену ребенка.
Толмач начал темпераментно торговаться, и Млынов с трудом сдерживал себя. Он готов
был заплатить любые деньги, только бы прекратить и эту торговлю, и эту явную провокацию,
взбудоражившую весь базар.
- Она просит сто тиллей, господин Громов.
- Что это значит на русские деньги?
- Тилль - почти два рубля на сегодняшний день. Это большие деньги.
- Дайте двести пятьдесят рублей, но с непременным условием, что ребенок пока должен
остаться у матери, - раздраженно сказал Млынов. - Я возьму девочку перед отъездом, когда
завершу свои торговые дела.
Переводчик долго втолковывал это условие матери. Она никак не могла понять, почему
купленный товар должен остаться у нее, а, сообразив, начала бурно благодарить. Капитан
достал внушительный бумажник, неторопливо - чтобы видел весь базар - отсчитал деньги,
но женщина отшатнулась от них. Бросилась к девочке, подхватила ее на руки, прижала к груди.
- Кенжегюль, Кенжегюль... Моя Кенжегюль!..
К Млынову подошел старик, до сей поры охранявший ребенка. Молча взял деньги, начал
старательно пересчитывать их. И неожиданно тихо сказал на плохом русском языке:
- Толмач должен уйти.
- Что?..
Млынов очень удивился, но все же ответил шепотом. А старик заново принялся
пересчитывать деньги. И повторил:
- Отошли толмача.
- Ты отобрал верблюдов? - строго спросил капитан переводчика. - Ступай. Я сейчас
подойду.
Армянин тотчас же ушел. Старик проводил его взглядом, не переставая теребить
ассигнации. Когда переводчик удалился на приличное расстояние, негромко заговорил, пряча
деньги за пазуху и не поднимая головы:
- Если сегодня в полночь придешь сюда, получишь тысячу верблюдов.
- Или удар ножом?
- С тобою ничего не случится.
- Чье это слово, старик?
- Тыкма-сердара.
Сказав это, старик тут же и исчез, растворившись в толпе. Капитан, изо всех сил стараясь
сохранять полную невозмутимость, пересек базар и прошел на скотный рынок, где громко
блеяли овцы и ревели верблюды. К тому времени переводчик сумел кое-как отбиться от мелких
перекупщиков, и удачливому купцу Громову оставалось лишь осмотреть отобранный товар и
уплатить деньги. Купленных верблюдов под наблюдением толмача тут же погнали на
арендованные скотные дворы, и капитан в одиночестве направился домой.
Сомнений и неясностей хватило на весь день. Капитан знал Тыкма-сердара не только как
весьма способного кавалерийского военачальника, но и как еще более способного авантюриста,
поменявшего не одного хана ради собственной выгоды, положения и гарантий безопасности.
Судьба свела сердара со Скобелевым в Коканде, когда сам капитан Млынов еще числился всего
лишь заштатным переводчиком при молодом генерале. Тогда Михаилу Дмитриевичу стоило
немалого труда уговорить генерала Кауфмана поверить служившему при кокандском хане
Худояре лихому сердару, и как только это случилось, хан почему-то безо всякого
сопротивления принял русское подданство. Однако стоило всего лишь отвести русские войска,
а самому генералу Скобелеву срочно выехать в Петербург искать защиты от клеветы у
Государя, как сыновья хана Худояра подняли мятеж против собственного отца, опираясь
прежде всего на клинки верных Тыкма-сердару головорезов. Мятеж удалось подавить, но
сердар опять ускользнул от возмездия, переметнувшись к текинцам. И вот теперь его словом
Млынову гарантировали безопасность во время непонятного полуночного свидания, наградой
за которое служила тысяча верблюдов.
Тут было, над чем подумать, и капитан размышлял, неторопливо и основательно
взвешивая все обстоятельства. Самой простой причиной внезапного приглашения на
полуночное рандеву могло быть желание устранить его как купца Громова, пленив или
уничтожив физически, тем самым устранив и от приобретения крупных партий верблюдов. В
таком повороте дел весьма были заинтересованы текинцы: это если и не лишало русских
единственного вида транспорта, способного работать в пустыне, то во всяком случае помешало
его сосредоточению. Текинцы были твердо убеждены, что без верблюдов русским войскам не
добраться до их главной крепости Геок-Тепе, которую столь неудачно атаковал отряд генерала
Ломакина, потерявший при отступлении все свои верблюжьи караваны.
"Возможно такое? - думал Млынов. - Вполне возможно, и все же... Все же - вряд ли.
Туркмены рассудительны и серьезны, но в то же время жестоки, беспощадны и жалости не
ведают, коли нужда нагрянула - вон что творят, крохотную девочку продали сегодня, только
бы мальчишек спасти. Но не встречались мне что-то туркмены коварные. Злые встречались, а
коварные... Нет, не похоже это на них: захотели бы убить - на рынке бы днем зарезали,
фанатиков среди мусульман хватает. А тут - целый план продуман. Ночная встреча, тысяча
верблюдов... И слова с меня не взяли, что никому о свидании не скажу..."
А может, сказать-то как раз и стоит? Красноводск - городишко русский, приставство
имеется, дадут охрану. Ну и что? Явиться на свидание с тайной охраной и... И навеки прощай
тысяча верблюдов: старика, может быть, и схватят, а что узнают? Кто послал, зачем, почему?
Ничего он и на дыбе не скажет, потому что тогда всю его семью вырежут без всякой пощады. И
обещанных верблюдов купцу Громову не видать как собственных ушей...
"Верблюды... - будто луч вдруг вспыхнул в усталой капитанской голове. - Обещанные
верблюды - это же бакшиш, взятка за то, что... Что приду с кем-то повидаться. Поговорить,
ответить на какие-то вопросы, может быть, посоветовать, что делать, как поступить. И в
благодарность - бакшиш. Тысяча верблюдов, если сведения мои будут того стоить. Пошел бы
в таких обстоятельствах на риск Михаил Дмитриевич? - капитан усмехнулся про себя. - Да
он одного любопытства ради пошел бы. А уж того ради, чтобы получить возможность узнать,
где сейчас Тыкма-сердар со своими джигитами, кому он правдой служит, кого предать
намеревается... А старик словом сердара поклялся, что со мною ничего не случится. Значит,
сердар где-то здесь, где-то совсем близко. И если купцу Громову плевать на всех сердаров, то
мне, бывшему капитану русской армии Млынову просто необходимо узнать о нем все, что
только возможно. Иначе Скобелев с меня голову снимет или, хуже того, посчитает трусом... А
коли так, то без штуки луи-вельветина здесь никак не обойтись: Тыкма-сердар всегда любил
нарядные халаты..."
Приняв решение, Млынов более не колебался, весь сосредоточившись на том, как следует
поточнее и получше его исполнить. В этом он бессознательно копировал своего кумира и вождя
Михаила Дмитриевича Скобелева, сотворившего из скромного ташкентского
толмача-чиновника не просто толкового адъютанта, но боевого офицера - смелого,
инициативного и решительного. В эту ночь вложенные в капитана скобелевские качества
должны были подвергнуться серьезному испытанию. Правда, правила самому капитану
оставались неизвестными, кроме одного условия: он не имел права на проигрыш. Скобелев
поручил ему лично обеспечить становой хребет всего своего плана: верблюдов. То есть
возможность свободного передвижения войск по пустыне без дорог и колодцев. Свободного -
значит прежде всего неожиданного для противника, уже привыкшего к тому правилу, что
русские войска в пустыне могут передвигаться только проторенными путями от воды до воды и
от поста до поста. Это было куда важнее сбора любых данных о противнике или о настроениях
коренного населения, важнее личных наблюдений и даже личной разведки: верблюды давали
Скобелеву возможность маневра и смелой боевой инициативы.
Прекрасно понимая это, капитан шел на полуночную встречу все же не только ради
обещанной тысячи верблюдов. Он рисковал ради предполагаемого свидания с Тыкма-сердаром,
уповая прежде всего на склонность последнего к непредсказуемым авантюрным поступкам,
если в них сверкала хотя бы искорка надежды на личную наживу. И вспомнил оценку этого
человека генерал-лейтенантом Кауфманом, данную на офицерском разборе причин падения
Кокандского ханства:
- Такие, как Тыкма-сердар, не стремятся к ханской неустойчивой власти, господа. Им
вполне достаточно выгоды, полученной от очередного предательства, а там - подавай Бог
ноги. Это скорее кондотьеры , нежели защитники чего бы то ни было, будь то собственный
народ, вера в Аллаха или собственное честолюбие. Лихая жизнь и лихая нажива - вот и все их
идеалы.
Учитывая склонность к "лихой жизни", капитан сунул в карман шаровар револьвер, а,
памятуя о склонности к "лихой наживе", приторочил к седлу штуку ярко-малинового
луи-вельветина. И за четверть часа до назначенного времени выехал на свидание с
неизвестностью, никому и словом не обмолвившись о своем решении.
3
Глухие, зажатые глинобитными дувалами улочки были темны и пустынны. Вымостить их
еще не успели, конские копыта тонули в весенней грязи без перестука, ехать было совсем
близко, и Млынов не торопил коня. А перед рынком вообще остановился, напряженно
вглядываясь и вслушиваясь в темноту и тишину. Не уловив ничего подозрительного, осторожно
объехал основную дорогу и пробрался к месту свидания глухим, темным и тесным проулком. И
здесь вновь остановил коня и замер в напряженном выжидании.
- Хорошо сделал, что приехал, - из темноты неожиданно донесся негромкий голос, и
Млынов по акценту узнал старика. - Поезжай прямо, тебя встретят два джигита. Следуй за
ними молча, они не говорят на твоем языке.
Игра продолжалась, становясь все более непредсказуемой и, возможно, очень опасной, но
капитан и не помышлял о том, чтобы выйти из нее. Он кому-то был нужен, очень нужен, и это в
известной мере гарантировало ему жизнь. Следовало лишь с осторожной аккуратностью до
конца играть по чужим правилам.
Капитан тронул коня, неспешно пересек рыночную площадь, и у противоположного
въезда к нему тотчас же приблизились два всадника в надвинутых по самые брови косматых
туркменских папахах - тельпеках. Один из них вежливо прижал ладонь правой руки к сердцу
и тут же развернул коня, тогда как второй джигит пристроился позади Млынова. Это выглядело
как почетным эскортом, так и жестким караульным сопровождением, но Млынов решительно
гнал прочь все посторонние мысли. Выбор был сделан.
В полном молчании они осторожным шагом миновали глухие и бедные лачуги пригорода
и сразу же свернули с дороги в сухую полынную степь, переведя лошадей на ходкую рысь.
Никаких ориентиров капитан не заметил, хотя и всматривался в темноту до рези в глазах, но его
проводники в них, кажется, и не нуждались. И вскоре погнали карьером, строго соблюдая
дистанцию между собою и то ли охраняемым, то ли сопровождаемым ими спутником, а после
часовой скачки остановились возле саманной пастушьей хижины.
Их тотчас же окликнули: проводники коротко ответили на оклик и спешились. Капитан
спрыгнул с седла вслед за ними, но не отпустил свою лошадь, а повел ее в поводу к темневшей
хижине. Здесь второй сопровождающий принял у него повод, а первый отпахнул перед ним
полу тяжелого ковра, которым был занавешен вход в мазанку, и почтительно посторонился,
приглашая проследовать внутрь.
Пригнувшись, Млынов прошел в тесное помещение с земляным полом. В центре его горел
неяркий костер, в отсветах которого капитан сразу увидел рослую фигуру в поношенном
халате, за перевязью которого торчала персидская сабля в дорогих ножнах. Лица хозяина видно
не было, но капитан сразу понял, что это - сам Тыкма-сердар, и вежливо поклонился.
- Ас селям алейкюм, - сказал сердар.
Капитан промолчал.
- Почему не приветствуешь меня, как то положено во всех племенах? - по-русски и
почти без акцента спросил сидевший у костра. - Нехорошо так поступать, потому что ты
знаешь и наш язык, и наши обычаи, а я - старше тебя.
- Прости меня, хозяин, но откуда мне, мирному купцу Громову, знать ваши обычаи?
- Стоит ли прибегать к хитрости, когда нет посторонних? - вздохнул сердар. - Ты -
толмач генерала Скобелева, и два... нет, даже три раза переводил нашу беседу с генералом,
которого мы назвали между собой Гез-каглы.
- Кровавые глаза? - искренне удивился капитан. - Они у него скорее серые. Как сталь.
- Вот ты и проговорился, Млынов, - усмехнулся Тыкма-сердар. - Глаза - окошки
души, которую вкладывает в человека Аллах. Она смотрит на мир по-разному. С дружелюбной
голубизной - на друзей, с кровавым гневом - на врагов. Садись на кошму, Млынов. Нам
предстоит важный разговор за дастар-ханом, так постараемся же смотреть друг на друга
теплыми глазами.
Капитан сел, привычно скрестив ноги. Он правильно вычислил это свидание, но не сумел
найти правильного подхода, и сердар перехватил нить разговора. Следовало как-то изменить
как тон, так и тему беседы, потому что упоминание о прозвище Скобелева "Гез-каглы", то есть
"Кровавые глаза", не могло быть случайным. Он размышлял об этом, пока готовили дастархан,
вежливо отвечая хозяину на традиционные вопросы о дороге, делах и здоровье.
Наконец угощение было подано, и люди ушли. Тыкма-сердар сам наполнил его пиалу
пенным напитком.
- Прости, что не предлагаю тебе зеленого чая, но - такие времена. За здоровье моего
драгоценного гостя.
Вежливо улыбнувшись, капитан сделал глоток. Нет, это был не кумыс, а чал - слегка
опьяняющий напиток из сброженного верблюжьего молока. Отсюда следовало, что в
распоряжении Тыкма-сердара были только боевые кони, а не молочные кобылицы, что сразу же
оценил Млынов. "И зеленого чая у тебя нет для путника из пустыни, и халат твой потрепан, -
размышлял он. - Значит, несладко тебе живется у текинцев, сердар..."
- Позволь вручить тебе, отважнейший из туркменских сердаров, мой скромный дар, -
теперь Млынов нащупал направление, которое должна была принять их беседа. - Подарок
приторочен к седлу моего коня. Вели внести его.
Странно, но сердар искренне, почти по-детски оживился. Конечно, все любят подарки, а
Восток - в особенности, но радость при этом полагается скрывать, а скрыть ее Тыкма не смог.
"Давно ему ничего не дарили, и он просто глубоко обижен, - подумал капитан. - Текинцы
держат его в тени, на подсобных ролях. Отсюда и чал вместо кумыса, и это свидание..."
Слуга доставил упакованную штуку луи-вельветина. Млынов неторопливо, искоса
наблюдая за хозяином, распаковал продолговатый тючок, помедлил, резко развернул, и
ярко-малиновый цвет отразился на лице сердара. Если бы не гость, он бы, вероятно, всплеснул
бы от радости руками...
- Твой подарок подобен дружескому костру в холодную ночь, - тихо сказал
туркменский военачальник, погладив нежный бархат загрубевшей в бесконечных кочевьях
рукой. - А дружеский костер - свет откровения, и я отброшу неискренность, Млынов.
Текинцы перестали прислушиваться к моим советам с той поры, как из Персии вернулся
Коджар-Топас-хан с семью тысячами воинов и двумя тысячами персидских рабов. В основном
это строители, которых он захватил при своем бегстве в Туркестан. Его из уважения, как
знатного вождя, бывалого человека и опытного воина пригласили на военный совет, когда
стало известно, что генерал Ломакин собирается в поход, чтобы наказать нас за восстание. И
хан убедил восставших текинцев не встречать, как обычно, русских в степи, а отремонтировать
старую крепость, чтобы встретить русские войска в обороне за ее стенами. Напрасно я говорил,
что степь да верный конь всегда дают возможность джигитам отойти, оставив женщин и детей,
потому что русские не продают их в рабство. Отойти, а потом жалить русских в спины,
засыпать колодцы и громить по частям. Меня уже не слушали, а после того, как персы
отстроили Геок-Тепе и Ломакин вздумал штурмовать ее с ходу и был разгромлен,
Коджар-Топас-хан обвинил меня в измене. Текинцы в это не поверили, потому что мои воины
сражались отважно, и это все видели. Но они перестали меня слушать. Они больше не делятся
со мною добычей и не пускают меня в набеги. Посмотри, я донашиваю ватный халат и
дотаптываю грубые юфтовые сапоги. Если бы со мной были только мои воины, я бы давно увел
их. Но со мною пошел простой народ, женщины и дети, несколько сот кибиток. Знаешь, что они
едят, Млынов? Раз в день - жидкую кашу из джугары или свеклу с кунжутным маслом да
дикие травы. Они начали продавать девочек, чтобы спасти от голодной смерти свои семьи, и я
вынужден был закрыть на это глаза.
- А разве ты не можешь откочевать на север, сердар? - осторожно спросил Млынов:
увести десять тысяч опытных воинов из-под Геок-Тепе было бы весьма и весьма кстати. - Мы
откроем тебе все свои дороги, которые сразу же закроем для текинцев.
- Текинцам не нужны дороги, - вздохнул Тыкма-сердар. - Текинцы обойдут пустыней
ваши заставы и вырежут весь мой народ. Я обещал тебе тысячу верблюдов, и я исполню свое
обещание, если ты заплатишь за них мукой.
- Я расплачусь мукой, - тотчас же сказал капитан, подумав, правда, что такая сделка
может не понравиться Скобелеву, поскольку муку придется взять с армейских складов.
- Когда прибудет Гез-каглы? - вдруг спросил сердар, и Млынову показалось, что он
читает его мысли.
- Турки называли Скобелева Ак-пашой...
- Здесь он должен стать кровавым! - выкрикнул Тыкма-сердар. - Текинцы вырезают
всех русских, не щадя женщин и детей, обрекают на голодную смерть и рабство простых
туркмен. Так когда же приедет наш спаситель?
- Генерал прибудет зимой.
- Зимой, - вздохнул сердар. - Текинцы успеют неплохо укрепить Денгиль-Тепе. У них
много персидских строителей-рабов.
- Что такое Денгиль-Тепе?
- Форт, на который опирается вся оборона Геок-Тепе. Скажи генералу, что снарядами
стен ему не разрушить. Нужно взрывать минными подкопами.
- Много ли в крепости воинов?
- Всадников - тысяч двадцать пять, а может, и все тридцать, не считая моих джигитов.
Если мне не удастся увести своих женщин и детей, я буду вынужден помогать текинцам.
Вынужден, ты должен меня понять, Млынов.
- Я понял тебя, сердар.
- И объяснить генералу Скобелеву.
Последнее Тыкма-сердар произнес, выделив каждое слово, и капитан понял, что их
свидание состоялось только ради этой фразы. Тысяча верблюдов и впрямь оказалась
всего-навсего бакшишем, о котором тут же вспомнил сердар.
- Верблюдов тебе отгонят сегодня, но не на рынок. Знаешь три сухих колодца?
- Я найду их.
- Не позабудь заодно найти обещанную муку.
- Я исполню свое обещание, сердар. Если у тебя нет возражений, я доложу о нашей
встрече Скобелеву, как только он сюда прибудет. И все ему объясню.
- Постарайся, чтобы при этом не оказалось лишней пары ушей, Млынов. Это может
стоить мне головы, но я и тогда не пожалею о встрече с тобой. Особенно если генерал всем
сердцем поймет твои объяснения. Мой народ заблудился в зыбучих песках, засыпавших его
колодцы, и я поклялся на Коране вывести его к жизни даже обрывистой тропою неверности.
- Ты правильно выбрал свою тропу, сердар. Не тревожь понапрасну совесть.
- Ты все понял, и ты все объяснишь генералу, - сказал Тыкма-сердар, поднимаясь с
ковра. - А сейчас тебе пора в обратный путь. Скоро начнет светать...
Михаил Дмитриевич и впрямь намеревался прибыть в Закаспийский округ в начале зимы
и прибыл бы непременно, если бы не был корпусным командиром. Требовалось не столько
разместить подчиненные ему части - это была еще половина хлопот, - требовалось устроить
солдат на зимние квартиры, но казарм не хватало, а те, что были, нуждались в ремонте.
Скобелев всегда доверял подчиненным ему офицерам как в ученьях, так и в сражениях, давно
взяв это за правило, но определить именно на эту, первую послевоенную зиму солдат,
большинство из которых он доселе не знал, поскольку на войне никогда с ними не встречался,
решил все же сам. Лично, никому ничего не передоверяя. Он считал, что солдаты должны были
перезимовать в тепле и в удобствах, - особенно в отсутствии командира корпуса, которого они
пока еще знали только по слухам да по звонкому имени. Генерал Скобелев обязан был и в
мирное время остаться тем же генералом Скобелевым, что и на войне.
Он сам нашел подрядчиков, сам, вникая в детали, обсудил с ними не только здания новых
казарм, но и ремонт старых зданий, ежедневно заезжал на работы, выделил по первой же
просьбе строителей полуроту нестроевых солдат для земляных работ и вывоза мусора. Он
очень спешил, понимая, что его присутствие в южном Туркестане куда важнее, нежели эти
тыловые заботы и... И никуда не выезжал.
- Кажется, впервые генерал Скобелев не торопится на театр военных действий.
- Может быть, наш главный актер вообще решил никуда не ездить, намереваясь
отделаться финальной фразой в Зимнем дворце: "Победа подана, Ваше Императорское
Величество".
Эту фразу привезли из Петербурга, а шепнули в Минске. Скобелев очень обиделся, но
промолчал. Строительство казарм видели все, а что скрывало это строительство, замечали
весьма немногие, и Михаила Дмитриевича такое положение дел вполне устраивало.
В Красноводск уже выехали топографы и путейские инженеры. Железная дорога от
берегов Каспийского моря в глубь пустыни уже проектировалась, просчитывалась и
прокладывалась на топографических картах. Заказы на рельсы, стрелки, шпалы, костыли и
прочее оборудование уже шли тернистой казенной тропой. То же касалось паровозов и
подвижного состава, и капитан Макаров Степан Осипович уже готовился принять под свое
начальствование Каспийскую флотилию и все грузовые суда, выделенные для перевозок.
А ведь никуда не делись и болгарские дела. Наоборот, после Берлинского конгресса ,
поставившего жирную дипломатическую кляксу на все русские победы, жертвы и надежды,
Болгария оказалась разделенной на независимое Болгарское княжество на севере и турецкую
зону на юге, названную Румелией. Именно там претворялась в жизнь Скобелевская идея
военно-спортивных организаций, сведения о которых регулярно шли по Минскому адресу. По
тому же адресу приходили и частые письма от Ольги Николаевны, оставшейся продолжать дело
сына мирным путем забот о последствиях жестокой войны. Забот о сиротах и беженцах, о
больных и раненых.
"Я тоже влюбилась в Болгарию, в ее народ, который чтит моего сына как национального
героя. Я сделаю для нее все, чтобы она поскорее залечила свои кровоточащие раны..."
Наконец, существовал еще один, минский, якорек, о котором не знал никто, даже горячо
любимая матушка. Им оказалась Екатерина Александровна Головкина.
- Если некоторые женщины грешны по собственной воле, то все мужчины греховны
изначально, Михаил Дмитриевич. Этого, надеюсь, вы не отрицаете.
- Отрицаю решительно. Ева соблазнила Адама, протянув ему надкушенное яблочко.
- Легенда - не аргумент. Даже библейская.
- Всякая легенда основана на тысячелетних изучениях человеческой натуры...
Он злил ее, не желая этого, потому что неосознанно преследовал иную цель. Екатерина
Головкина виделась ему редутом, который требовалось не просто сокрушить, но подчинить,
заставить капитулировать, признать его волю. Сокрушить было можно, но с капитуляцией и
признанием его воли пока не удавалось. Игра была азартной, а перед азартом Скобелев был
бессилен: азарт затягивал его, увлекал, приятно тревожил, а время шло.
- Женщины спасают человечество от страшного мужского порока. Если бы не мы,
Михаил Дмитриевич, сильный пол давно бы захлебнулся в бочке с вином.
- Весьма самодовольное утверждение, Екатерина Александровна, - говорил Скобелев,
пряча улыбку в надушенных бакенбардах. - Американский доктор Вильямс убедительно
доказывает прямо противоположную точку зрения. Согласно закону, открытому Дарвином,
пьянство освобождает общество от никчемных особей, потомство от которых иметь
нежелательно и даже опасно. Ранее это делали дуэли и бесконечные поножовщины, в которых
погибал слабейший, милые дамы получали здоровых детей, и прогресс шел семимильными
шагами.
- Признайтесь, Михаил Дмитриевич, что вы только что придумали этого Вильямса.
- Отнюдь, Екатерина Александровна. Макгахан привез мне журнал, который я готов
завтра же представить вам.
- И сами же будете переводить? О, какой хитрец!..
Он тогда вспомнил о Макгахане к слову, в шутливом споре. А вечером того же дня
получил сообщение, что один из его вернейших друзей скончался от сыпного тифа.
Скобелев всю ночь пил один. Очень хотел напиться до беспамятства, чтобы унять боль, но
не пьянел. И не ведавший страха американец, с которым он прошел Туркестан и Болгарию, с
грустным пониманием все время смотрел на него...
Когда корреспондент спал? У Михаила Дмитриевича сложилось впечатление, что
никогда. Во всяком случае, он ни разу не видел его спящим. В изматывающей туркестанской
жаре, в ранних болгарских снегах и морозах он всегда оказывался рядом и всегда везде успевал.
И всегда улыбался, но улыбался только ему, Скобелеву, и никому больше. Остальным вежливо
показывал свои американские зубы, а ему - улыбался по-русски, открыто, всей душой.
- Почему вы приехали в нашу глухомань, дружище?
- Мечтал найти хотя бы одного из прославленных Александром Дюма мушкетеров.
- У нас, в России? Мы - из другого теста.
- А я, представьте себе, нашел. Всех четверых - в одном характере. Отчаянного
Д'Артаньяна и пьяницу Портоса, страстного Арамиса и мудрого Атоса. Вглядитесь в зеркало,
Скобелев, когда будете подстригать свои надушенные бакенбарды. А тот несчастливый поиск в
Туркестане? Выехали втроем: он с Макгаханом да казак-коновод. Всего-то и хотел тогда
Скобелев - чуть заехать за посты, да заболтались и нарвались на разъезд кочевников. И столь
непростительно, что встретили их прицельным залпом. Казака ранили, под корреспондентом
убили лошадь.
- Скачите за подмогой, Скобелев! - закричал он тогда. - Я задержу их!..
- Я - воин, черт побери!..
- Скачите, говорю вам! У меня - винчестер и два револьвера!..
И ведь держал хивинцев, пока Скобелев помощь не привел. Не дрогнул, отстрелялся и
казака спас.
...Закладка в соц.сетях
