Жанр: Драма
Скобелев
...обелев. - Состоять в царской немилости для меня
дело привычное. Ну, назад, в Туркестан, отправят или на Кавказ - эка важность!
- А если в отставку?
- Тоже неплохо. Тогда я гласом болгарского народа вплотную займусь.
Ясный намек Струкову настроение не улучшил. Он искренне привязался к порывистому и
яркому герою Балканской войны, столь энергично поспособствовавшему его карьере, ценил
саму карьеру, не обладал опытом царских немилостей и очень не хотел таким опытом обладать.
А расследование шло своим чередом и в конце концов вывело на казачьего есаула, мимо
которого как-то ночью проследовали два генерала в сопровождении адъютанта и
казака-коновода.
- Узнал их? - спросил Александр Петрович, лично вызвав казачьего офицера.
- А это - как сложится, - туманно ответил есаул. - Надо будет - припомню, а нет -
так самому же легше.
Казачий офицер дураком не выглядел и явно намеревался поторговаться. Однако Струков
пока держал его на крючке, очень надеясь, что главнокомандующий в конце концов забудет об
этом происшествии в суете своих парадных экзерсисов. Однако Николай Николаевич о
возможностях устроить пакость никогда не забывал, и при первой же встрече сказал Скобелеву:
- Ты у меня на подозрении, а посему командовать парадом не будешь.
Скобелев ушел, испытав большое облегчение, поскольку парадные обязанности всегда его
тяготили. И неизвестно, как бы повернулась вся эта история, если бы личный представитель
Государя прибыл позже доклада Струкова. Но он прибыл до него, и главнокомандующему
оставалось лишь развести руками.
- Что ж, я от всего сердца поздравляю генерала Скобелева со столь высокими милостями
моего брата.
Милости и впрямь были высоки. Звание генерал-лейтенанта, пожалование
генерал-адъютантом, шпага, ножны которой украшены бриллиантами, и назначение на
должность командира 4-го корпуса. Кто именно столь лестно, своевременно и удачно доложил
Александру II об особых заслугах генерал-майора Скобелева на последнем этапе войны,
осталось тайной, но высокий покровитель был явно из числа тех немногочисленных высших
сановников, которые отдавали должное Белому генералу.
Теперь Михаил Дмитриевич оказался надежно прикрытым от неудовольствия Николая
Николаевича, но раздражение великого князя от этого не пошло на убыль. А Струков
задерживал доклад, сколько мог, и случилось так, что услужливые приближенные
главнокомандующего добрались до казачьего есаула без ведома Александра Петровича. Есаул
был себе на уме, учитывал милости, пожалованные Государем Скобелеву, а посему из всей
четверки всадников, нарушивших демаркационную линию, припомнил только генерал-майора
Струкова.
- А ведь так предан дисциплине, - озадаченно вздохнул Николай Николаевич, имея в
виду собственного любимца.
Под дисциплиной в данный момент он понимал самого себя. И очень огорчился,
поскольку и впрямь привязался к Струкову, если привычку к подчиненному можно назвать
привязанностью к нему.
Расставаться с ним великому князю не хотелось, портить ему карьеру - тоже не хотелось,
и главнокомандующий решил ограничиться серьезным внушением, дабы не навредить
Струкову и сохранить собственное лицо. Так бы оно и случилось, если бы Александр Петрович
обладал хотя бы малым опытом спокойного восприятия царских неудовольствий. Но беда была
в том, что он куда в большей степени обладал опытом придворной интриги, несмотря на
бесспорную личную отвагу и столь же бесспорное боевое мастерство. И когда великий князь
вызвал к себе Александра Петровича всего лишь для отеческого внушения, вышеуказанный
опыт и сработал в нем в первую очередь.
- Повинную голову и меч не сечет, Ваше Высочество, - бодро и чуть ли не с улыбкой
начал Струков, едва появившись пред очами главнокомандующего. - Дерзким нарушителем
вашего повеления оказался я, но потому лишь, что генерал Скобелев не дал мне времени
доложить вам о его приглашении прокатиться к Босфору. И молчал я до сей поры тоже по его
просьбе.
- И сознаваться он тоже тебя попросил? - резко перебил Николай Николаевич.
- Я не сознаюсь, Ваше Высочество, - очень доверительно сказал Струков, мгновенно
уловив намек в словах великого князя. - Я докладываю светлейшему брату моего императора.
- О чем ты докладываешь, Струков? - нахмурился главнокомандующий, слегка
запутавшись в изящных поворотах разговора. - О грубейшем нарушении дисциплины?
- Никак нет, Ваше Высочество, - Струков счел нужным таинственно понизить голос. -
Я докладываю о тайной подготовке генерал-лейтенанта Скобелева-второго к государственной
измене.
Нелегко, видит Бог, нелегко и непросто было генералу Александру Петровичу Струкову
сказать эти слова. Буря бушевала в его душе, но он успокаивал эту бурю масляной мыслью, что
с Михаилом Дмитриевичем после столь высоких наград Государя ровно ничего не случится.
Ну, обойдут орденом или чином - не более того, потому что до этого Александр Петрович по
всем возможным каналам проверил прочность благорасположения Александра II к любимому
народом Белому генералу. И, зная характер императора, был уверен, что подобное известие не
будет воспринято им всерьез, поскольку Александр никогда не считал себя полководцем, а
славу любого своего подданного всегда полагал собственной славой.
- Я поехал с ним только ради того, чтобы услышать признание из его собственных уст. И
услышал, Ваше Высочество, поскольку Скобелев неудержимо хвастлив.
- И что же ты услышал?
- В Болгарии существует заговор, цель которого провозгласить генерала Скобелева
Государем.
Струков замолчал, надеясь по первым словам великого князя, по тону, каким будут
сказаны эти первые слова, определить цену собственной информации, а тем самым и уровень
личного его расположения. Но Николай Николаевич молчал, лицо его ровно ничего не
выражало, и Александр Петрович забеспокоился. Он уж совсем было решился рассказать
великому князю о первых шагах Скобелева по упрочению своей славы и своего положения в
Болгарии - об организации боевых дружин на базе гимнастических обществ, - но не сказал.
Он вовсе не помышлял о том, чтобы окончательно утопить Скобелева: он рассчитывал лишь
выплыть самому с его помощью.
- Среди болгар у Скобелева масса почитателей, полагающих его едва ли не
национальным героем...
- Скобелев был с адъютантом? - перебил великий князь.
- Так точно, Ваше Высочество.
- Немедля доставь адъютанта ко мне.
- Слушаюсь.
Александр Петрович не ожидал такого оборота и поначалу даже несколько растерялся.
Однако повеление оставалось повелением, и он передал его Млынову.
- Что же именно интересует Его Высочество? - угрюмо спросил капитан.
- Болтовня Михаила Дмитриевича о болгарах, - туманно пояснил Струков, надеясь, что
влюбленный в Скобелева адъютант сам разберется в деталях.
- Я ничего об этом не знаю.
- Что ж, это - удобная позиция, - подумав, одобрил Александр Петрович.
Млынов в этом одобрении не нуждался, так как уже твердо решил на все вопросы
великого князя отвечать с упрямой унтер-офицерской тупостью. Он понимал, что этим может
навсегда перечеркнуть собственную офицерскую карьеру, но судьба Михаила Дмитриевича
Скобелева была для него несравнимо дороже собственной.
- Сколь часто посещали Скобелева болгарские неофициальные делегации?
- Не могу знать, Ваше Высочество!
- Что значит "не могу знать"? Ты - старший адъютант, в твоих руках списки всех
посетителей!
- Никак нет, Ваше Высочество! Списки вел личный порученец подпоручик Мокроусов!
- Где он сейчас?
- В России с тяжелым ранением, Ваше Высочество.
- Ловко! - Великий князь ходил по кабинету, громко стуча высокими сапогами. - Что
Скобелев говорил Струкову о заговоре болгар?
- Не могу знать, Ваше Высочество!
- Чего ты не можешь знать?
- Ничего, Ваше Высочество, - вдруг негромко, но очень твердо сказал Млынов.
Главнокомандующий некоторое время смотрел в упор на капитана, постепенно наливаясь
кровью. Заорал неожиданно:
- Дежурный!..
Дежурный адъютант тут же влетел в комнату.
- Ваше Высоч...
- Этого... - великий князь уперся в Млынова чуть вздрагивающим пальцем, - этого
дурака немедленно уволить из армии без пенсиона и мундира! Сегодня же! И выслать из
Болгарии немедля, как только я подпишу приказ на увольнение!..
Млынов был уволен в тот же вечер: ему едва дали время на то, чтобы собраться, а
попрощаться со Скобелевым так и не удалось. Но записку он оставить все же успел:
"Прощайте, Михаил Дмитриевич, я Вас найду в России. Млынов".
Самолюбие великого князя главнокомандующего было настолько уязвлено, что он счел за
благо сделать вид, будто ничего и не произошло, и будто в разговоре с Млыновым он выяснил
все, что хотел выяснить. А потому и сказал Струкову уже на следующий день:
- Это собственные бредни Скобелева, Струков. Теперь мне все известно и мною же все
проверено. Однако ты доказал свою преданность. Ступай, но никому не болтай об этом. Если
проболтаешься...
И внушительно погрозил пальцем.
5
Неизвестно, забыл ли Николай Николаевич обо всех этих как доверительных, так и
дерзких разговорах или просто не желал к ним более возвращаться по каким-то своим, особым
причинам, а только видимого продолжения они не получили, исключая увольнение и высылку
Млынова в Россию. Генерал Струков остался при главнокомандующем, а Михаил Дмитриевич
Скобелев, обласканный императором и теперь ласкаемый болгарами, с упоением занимался
одновременно тремя делами сразу. Во-первых, корпусом, попавшим под его начальствование
довольно потрепанным; во-вторых, организацией военизированных болгарских гимнастических
обществ; и, в-третьих, едва ли не ежевечерними невероятно шумными и веселыми попойками в
собственной корпусной резиденции, куда по его приглашению съезжалось множество дам
полусвета, к которым Скобелев всегда питал необъяснимое и неудержимое влечение.
В разгар этих увлекательных занятий неожиданно приехал отец, генерал-лейтенант
Дмитрий Иванович.
- Догнал, стало быть, меня? - Он крепко обнял сына, троекратно расцеловал. -
Поздравляю. От души рад успехам твоим.
- Кто-то вовремя замолвил...
- А ты - не вовремя! - вдруг нахмурился Дмитрий Иванович. - Ой, Михаил, не лезь в
политику. Не лезь, не наше это занятие. И с гульбой... Ну, гульбу ты, впрочем, скоро бросишь,
потому как матушка приезжает, Ольга Николаевна.
- Матушка? - Михаил Дмитриевич просиял.
- Депешу уже получил об этом.
Вскоре в Сан-Стефано состоялся-таки громкий и звонкий парад, но Скобелев не принимал
в нем участия согласно распоряжению великого князя главнокомандующего. Его Высочество
был в полном восторге и, говорят, по окончанию этого победного парада торжественно изрек,
подняв бокал шампанского:
- Вот теперь, господа, можно с уверенностью сказать, что война завершилась
окончательно и бесповоротно. С чем я вас всех и поздравляю. Ура, господа, ура!..
К тому времени в Европе уже сложилось мнение, что война кончается только тогда, когда
похоронен последний солдат, павший на этой войне. Однако Россия по старинке считала, что
войны кончаются только победными парадами. Не отданием чести мертвым, а отданием чести
выжившим.
Часть третья
Через две недели после парада в Сан-Стефано в Болгарию приехала мать Михаила
Дмитриевича Ольга Николаевна, которую Скобелев любил и почитал едва ли не больше отца.
Шумные попойки с кокотками пришлось перенести в более укромное место, но это была
единственная жертва, принесенная Михаилом Дмитриевичем. Корпус и подготовка
военизированных болгарских дружин продолжали занимать все его рабочее время.
Вполне естественно, что эти занятия не являлись тайной ни для турецкого, ни тем паче
для русского правительства. Турки были бессильны пресечь эту формально кое-как прикрытую
общественной деятельностью подготовку тайной армии, а русские власти пресекать ее и не
собирались, поскольку иметь добрую сотню тысяч хорошо обученных боевых союзников было
весьма выгодно для всей будущей русской политики на Балканах. Мало того, командование
русской армии не препятствовало и просьбам своих офицеров отпускать их в официально
создаваемые вооруженные силы Болгарского княжества в качестве инструкторов и советников,
а потому и бурной деятельности Михаила Дмитриевича никто до поры так же не препятствовал.
Впрочем, существовала и еще одна причина, о которой Ольга Николаевна поведала сыну с
глазу на глаз. Добрым ангелом-хранителем Скобелева оказался один из самых близких к
императору Александру царедворцев. Граф Александр Владимирович Адлерберг, друг детства
императора Александра II, генерал от инфантерии, министр Императорского Двора и Канцлер
российских орденов. Он не только всегда искренне восхищался легендарной отвагой Белого
генерала, но и был дальним родственником самой Ольги Николаевны, о чем Михаил
Дмитриевич узнал впервые.
- К сожалению, Миша, ты нажил себе много врагов. Графу было непросто разъяснить
Государю, что за всеми твоими... необдуманными страстями скрывается твоя... искренность.
- Ты ищешь слова, матушка, а я - солдат. Я прямоту люблю, прямотой и жив. Скажи
прямо, что имеешь в виду.
- Твои увлечения, дорогой.
- Увлечения?
- Да, Миша. Офицерские попойки, кокотки, странные собутыльники. Государь стал
весьма чуток к такого рода развлечениям. А врагов у тебя предостаточно. Врагов и
завистников. И самый главный их них - цесаревич. Он утверждает, что в тебе нет ничего,
кроме наполеоновского себялюбия.
- Неправда, - грустно улыбнулся Скобелев. - Сначала я люблю тебя, потом -
батюшку. И еще - географию.
- Географию?
- Россию, матушка. Россию и Болгарию. Но, кажется, Болгария любит меня больше
России. И я счастлив, что оказываю ей помощь.
Ольга Николаевна улыбнулась:
- Болгария помогла тебе найти самого себя, и я никогда этого не забуду. Только обещай
мне...
- Что именно?
- Я мечтаю о внуках, сын. Но у моих внуков должна быть кристально порядочная мать.
Знатность или богатство в этой случае не должны приниматься во внимание. Извини меня,
дорогой, но такое представление об идеальной женщине внушили мне еще в детстве.
- Я постараюсь отыскать твой идеал, матушка.
- В России?
- В России, разумеется в России. Правда, не знаю, когда завершу свои болгарские дела...
Однако мне кажется, что ты еще не все сказала.
Ольга Николаевна смутилась. Чуть покраснела и даже опустила глаза.
- Смелее, матушка, смелее! - улыбнулся сын.
- В Смольном моей лучшей подругой была Елизавета Узатис. Лизонька Узатис, дочь
армейского поручика, как и я. Наверно поэтому мы с нею так сблизились тогда, в институте.
Потом обе вышли замуж, я жила в Петербурге и нашем Спасском, а она с мужем - на Кавказе.
Муж ее погиб в стычке с горцами, оставив ей единственного сына и очень скромный пенсион.
Узнав откуда-то, что я собираюсь в Болгарию, она приехала издалека с единственной слезной
просьбой...
Ольга Николаевна рассказывала как-то неохотно, словно превозмогая себя, а потом и
вовсе неожиданно замолчала.
- Какова же просьба, матушка? - спросил Скобелев, уже все поняв.
- Она просила... Это же ее единственное дитя, Миша, пойми ее беспокойство.
- Я - тоже единственный сын.
- У тебя есть сестры, а у Лизоньки, кроме сына Николая, никого нет. Никого
решительно, понимаешь?
- Понимаю, - вздохнул Михаил Дмитриевич: он терпеть не мог всякого рода
протекций. - Ее сын в каком чине?
- Подпоручик.
- Млынову пришлось уехать в Россию, и я взял личным адъютантом Баранова. Однако
имею возможность предложить сыну твоей подруги место ординарца при мне. Напиши, что он
должен приехать в Болгарию возможно быстрее.
- Николай Узатис взял бессрочный отпуск и приехал вместе со мною, - несколько
смущенно призналась Ольга Николаевна. - Это очень скромный и тихий молодой человек.
Думаю, ты не разочаруешься. Если не возражаешь, я представлю его завтра.
На следующий день Ольга Николаевна привела застенчивого молодого человека в
немодном провинциальном костюме. Встречаясь глазами со Скобелевым, он непременнейшим
образом старался улыбаться, и Михаилу Дмитриевичу это старание не понравилось. Однако
молодой человек искренне пытался поддерживать беседу, превозмогая собственную
скованность, и Скобелев тут же решил, что это вполне извинительно для первого знакомства со
столь прославленным генералом. Ради матушки, с напряжением наблюдавшей за этой встречей,
он старался держаться просто, однако со свойственным ему непомерным хвастовством
справиться все же не смог.
- Да, матушка, ты же не видела еще личного подарка Его Императорского Величества!
И с гордостью продемонстрировал гостям шпагу, ножны и эфес которой были украшены
бриллиантами. Ольга Николаевна была счастлива, молодой человек с трепетом подержал шпагу
в руках, и, весьма довольный произведенным эффектом, Михаил Дмитриевич предложил ему
немедленно подать рапорт, а через три дня явиться по полной форме для прохождения
дальнейшей службы.
- Как я тебе благодарна, Мишенька! - Ольга Николаевна нежно поцеловала сына. - Ты
сделал благое дело.
Через неделю подпоручик Николай Узатис приступил к исполнению должности личного
ординарца командира корпуса генерал-лейтенанта Скобелева.
Поначалу Михаил Дмитриевич с некоторой настороженностью приглядывался к новому
ординарцу, но вскоре привык. Николай Узатис оказался вполне добросовестным и
старательным порученцем, хотя Скобелев порою с грустью вспоминал о Федоре Мокроусове -
тот знал, что следует делать, еще до приказа, - но жизнь уже окончательно утвердилась в
мирной колее.
Громогласно объявив о конце войны, Его Высочество великий князь Николай Николаевич
согласно высочайшего распоряжения быстро передал должность главнокомандующего всеми
русскими войсками инженер-генералу Тотлебену.
- Приступайте поэтапно к выводу русской армии из пределов Болгарии, Эдуард
Иванович.
- Сразу же займусь этим, Ваше Высочество.
Николай Николаевич тут же выехал в Санкт-Петербург, а Тотлебен с присущей ему
академической точностью приступил к составлению порядка отправки на родину вверенных
ему войск. И, подумав и покряхтев, первым вписал в список 4-й корпус. Это было столь
неожиданно, что изумился даже Левицкий.
- Помилуйте, Эдуард Иванович, болгары могут это... не так истолковать, что ли.
- Боюсь, - честно признался Тотлебен.
- Чего же?
- Боюсь проснуться однажды и узнать, что Скобелев залез в Константинополь со всем
своим корпусом. Впрочем, вы правы. Попросите Михаила Дмитриевича в среду прибыть ко мне
для неофициальной беседы. Я постараюсь ему все объяснить.
Левицкий лично известил Михаила Дмитриевича о просьбе главнокомандующего:
"шалопай" стал ныне не только командиром корпуса, но и генерал-адъютантом.
- К чему мне следует быть готовым?
Левицкий вполне мог сослаться на свою неосведомленность, но к старой нелюбви
прибавилась большая доля зависти, и он не удержался от многозначительного намека:
- Согласно международным договорам русская армия обязана покинуть Болгарию.
Полагаю, главнокомандующего занимает вопрос очередности вывода наших войск.
Намек означал, что 4-й пехотный корпус может оказаться в первой очереди, а Скобелеву
этого не хотелось. Он еще не завершил дела с военизированными гимнастическими
обществами, а потому покидать Болгарию не торопился. И решил постараться убедить
Тотлебена временно оставить 4-й корпус, ради чего и посчитал необходимым явиться на
неофициальную беседу вполне официально.
С этой целью в указанную среду он надел парадный мундир со всеми орденами и
потребовал у денщика Круковского пожалованную императором шпагу. Однако всегда
исполнительный поляк что-то долго не шел, и Михаил Дмитриевич раздраженно крикнул:
- Ну, что же ты?
В тот день у Скобелева с утра обнаружилось на редкости скверное настроение. Он
относился к Тотлебену с почтительным уважением и подозревал, что проиграет в споре за
очередность. А покидать Болгарию так не хотелось...
- Матка Боска...
Круковский появился из спальни с растерянным, даже испуганным лицом, неся перед
собою пожалованную шпагу. Два из семи бриллиантов, украшавших ее ножны, были
выломаны...
- Ее бросили за сундук, Михаил Дмитриевич.
- Кто бросил? Кто?.. Молчишь?.. - Кровь бросилась в голову, Скобелев уже не
соображал, что говорит. - Сам же и выломал, подменить хотел фальшивыми да не успел...
- Михаил Дмитриевич, крестом Святым клянусь, пальцем ее не касался...
- А кто мог, кроме тебя? Кто?..
- Да ведь полон дом господ...
Скобелев, не раздумывая, с размаху отпустил денщику пощечину. Впервые за все время
собственной службы.
- Не сметь порочить русских офицеров!..
- Бить не надо, ваше высокопревосходительство, - тихо сказал Круковский. - Лучше
отдайте меня под суд.
Михаил Дмитриевич опомнился. Взял у денщика шпагу, бросил ее на стол, прошелся.
Сказал, не глядя:
- Извини, в глазах помутилось. Ступай к себе.
- Прощения прошу, Михаил Дмитриевич. - В дверях стоял личный адъютант
Баранов. - Позвольте задать только один вопрос Круковскому. Кто из офицеров последний раз
был здесь в отсутствие Михаила Дмитриевича, Анджей?
- Его благородие господин Узатис.
- Иди, - вздохнул Скобелев. - Извини меня, если можешь. Погорячился
непростительно.
Круковский молча вышел. Михаил Дмитриевич пометался по комнате, еще раз вздохнул:
- Человека ударил. Какая мерзость!
Баранов взял со стола шпагу, внимательно осмотрел ножны.
- Грубо гнезда расковыряны, значит, торопился кто-то. Нет, Михаил Дмитриевич, это не
Анджей. Денщику торопиться некуда, вас и так целыми днями дома не бывает.
- Сам знаю! - рявкнул Скобелев. - Меня Тотлебен ждет, а тут... Да черт с ними, с
бриллиантами. Не носил я эту шпагу и носить не буду. А безответного солдата ударил. Черт,
черт, черт!.. Не могу в таком состоянии к Тотлебену ехать, Баранов, не могу.
- Напишите записку, что заболели.
- Наверно, ты прав, это, пожалуй, единственный выход. Сейчас же и напишу.
- А дознание о пропаже бриллиантов очень прошу поручить мне, Михаил Дмитриевич.
- Не желаю никакой огласки, Баранов!
- Я успел три курса на юридическом закончить, ваше высокопревосходительство, -
улыбнулся Баранов. - Результаты доложу вам лично. Так что никакой огласки не будет.
Никакой. Если, конечно, вы сами не примете решения на этот счет.
Скобелев написал записку, которую Баранов тут же и доставил Тотлебену. Однако
краткость и сухость записки делали ее похожей скорее на небрежную отписку, что весьма
раздосадовало Эдуарда Ивановича. В результате приказ на передислокацию в Россию так и
остался без изменения, и первым по-прежнему значился в нем 4-й пехотный корпус под
начальствованием генерал-лейтенанта Михаила Дмитриевича Скобелева.
Подпоручик Николай Узатис с первого взгляда не понравился Баранову. Он почувствовал
его неискренность, понял, что новый ординарец что-то скрывает, и откровенно сказал об этом
Скобелеву.
- Ерунда, - отмахнулся Михаил Дмитриевич. - Это потому, что его мать упросила
Ольгу Николаевну походатайствовать.
- А для чего же он исхлопотал бессрочный отпуск?
- Ну, не знаю. Может, несчастная любовь.
- Несчастная любовь без сохранения содержания, - усмехнулся адъютант.
- Оставь. Он старается.
Узатис и впрямь очень старался, и Баранов оставил свои сомнения при себе. Однако
подспудно они продолжали в нем существовать и теперь, получив разрешение Михаила
Дмитриевича на расследование, всплыли наружу. Более всего адъютанта беспокоил
таинственный бессрочный отпуск без сохранения содержания, который испросил Узатис.
Баранов совсем не склонен был к романтическим объяснениям, а потому сразу же отверг
предположение Скобелева о несчастной любви. "Такие из-за отвергнутой любви службу не
оставляют, - думал он. - Тут какая-то иная, куда более матерьяльная причина..." И послал
срочный запрос в полк, в котором Узатис до отпуска проходил службу.
Ответ пришел на удивление быстро. А содержание его оказалось таким, что адъютант
счел необходимым доложить Михаилу Дмитриевичу до окончания расследования.
- Узатис взял отпуск потому, что проиграл крупную сумму денег. Офицерское собрание
полка выдвинуло ему условие: если он в течение года не вернет карточный долг, его привлекут
к суду чести.
- Ну и на что он мог рассчитывать в нищей Болгарии? - хмуро спросил Скобелев.
- На ваше имя, Михаил Дмитриевич.
- Что-то я не очень понимаю тебя, Баранов.
- Под ваше имя любой ростовщик немедля даст любую сумму.
- Ну, это уж ты слишком... - задумчиво протянул генерал, припомнив собственные
денежные расписки.
- Узатис никогда не просил вас подписать что-либо? Припомните, Михаил Дмитриевич,
- Нет. Чего не было, того не было. Наши матери - близкие подруги. Еще со Смольного
института.
- С вашего разрешения я все же проверю эту линию.
- Ну, проверь, - нехотя буркнул Скобелев. - Неприятна мне эта твоя возня, Баранов.
Такое ощущение, будто матушку проверяем.
- Никоим образом, Михаил Дмитриевич. Я проверяю безупречность вашего ординарца и
буду рад, если мне удастся ее подтвердить.
Каким образом Баранов прощупывал ростовщиков, так и осталось неизвестным. Ни сам
Скобелев, ни его денщик Круковский, ни тем более Баранов никому и словом не обмолвились о
краже бриллиантов, все шло заведенным порядком, пока адъютант не доложил:
- Николай Узатис предлагал греческому ростовщику Теотакису два бриллианта, однако
Теотакис отказался, сразу же сообразив, что они - краденые.
- Не может быть, Баранов, - растерянно проронил Скобелев. - Этого просто не может
быть! Ростовщики всегда врут...
- Теотакис ждет в прихожей, - весомо сказал адъютант. - Прикажете пригласить?
- Ну, давай, - нехотя сказал Михаил Дмитриевич. - Послушаем, чего он нам наплетет.
Вошедший ростовщик низко поклонился генералу, оставшись у порога. Скобелев
неприветливо созерцал его, и чем дольше это продолжалось, тем все более он ему не нравился.
Во-первых, потому что был ростовщиком, а во-вторых, потому что был невероятно худ, что
ломало сложившееся у Михаила Дмитриевича представление о греках.
- Ну? - сказал он наконец.
Теотакис тихим голосом повторил то, что до него говорил Баранов, и Скобелева э
...Закладка в соц.сетях
