Жанр: Драма
Скобелев
...художником, но и
Георгиевским кавалером, получившим орден за личную храбрость в боях под Самаркандом.
Василий Васильевич угощал офицеров испанским хересом и рассказывал о Париже, откуда
только что прибыл с персональной выставки.
- Бог мой, живут же люди! - восторгался наивный прапорщик, не бывавший нигде
далее Бухареста.
- Вижу дым, ваше благородие! - крикнул матрос. - Сверху пароход!
- По местам! - Скрыдлов вскочил. - Василий Васильевич, прошу немедленно
покинуть "Шутку".
- Давай команду, - улыбнулся Верещагин. - С шуткой и помирать не страшно.
- Василий Васильевич, я требую...
- Вижу фрегат! - закричал Болеславский. - Здоровенный фрегатище, господа, с
пушками!
- Отваливай! - скомандовал лейтенант. - Полный вперед, на сближение! Минеры, не
зевать! Ну, Василий Васильевич, у меня ведь и спрятаться негде.
- Хлебни, - Верещагин протянул бутылку. - Хороший херес, правда?
Шлюпку уже трясло и било на волнах. Дрожа всем корпусом, она на полных оборотах шла
навстречу темной громаде фрегата, все увеличивая скорость. С турецкого судна громыхнул
залп, снаряды разорвались позади шлюпки, а пароход вдруг начал резко сбавлять ход,
отваливая к турецкому берегу.
- А, не нравится тебе наша "Шутка", мусульманская душа! - радостно кричал
Скрыдлов. - Давай обороты, Болеславский, давай мне обороты!
- Вали к нему вплотную, чтоб из пушек не накрыл, - посоветовал Верещагин.
Он аккуратно допил херес, бросил бутылку за борт и поежился: в лицо бил ветер, с волн
срывало водяную пыль.
Шлюпка вырвалась вперед так стремительно, что турки не успели со вторым залпом:
Скрыдлов уже проскочил в мертвую зону, куда не могли лечь снаряды. Но из-за отвалившего
фрегата вынырнул монитор : пушка носовой башни медленно двигалась, нащупывая цель.
Лейтенант круто заложил руль.
- Держитесь, Верещагин!..
Снаряд с монитора разорвался у правого борта, окатив шлюпку водой. И почти
одновременно с фрегата раздался ружейный залп, пули с треском кромсали обшивку. Скрыдлов
судорожно охнул.
- Ранен? - спросил Верещагин.
- Готовьсь! - крикнул лейтенант минеру, стоявшему на носу. - Спокойно, Виноградов,
не спеши только!
- Есть не спешить!
С минера залпом сбило фуражку, брызги мешали смотреть. По команде Скрыдлова он
подключил контакты к шесту, на конце которого была закреплена мина, и изготовился.
Лейтенант вел шлюпку прямо на фрегат, внезапно застопоривший машины. Расстояние
уменьшалось с каждым оборотом винта, и Верещагин видел лица турецких моряков. Они уже
не стреляли, а повалили к противоположному борту, и даже капитан бросился с мостика вниз,
на палубу.
Второй ружейный залп раздался с монитора. Брызнули разбитые в щепы ручки штурвала,
болезненно вскрикнул Скрыдлов, а Верещагин ощутил вдруг сильный удар в зад.
- Ну, нашла место, - морщась, проворчал он. - Ни сесть, ни лечь.
Из плеча лейтенанта, как стрела, торчала большая щепа, кровь заливала китель, но он уже
ни на что не обращал внимания. Его целью, задачей, страстью, всем смыслом жизни был сейчас
турецкий фрегат. Он подвел "Шутку" почти вплотную и круто развернул, чтобы разойтись
бортами.
- Рви!..
Минер ткнул миной в борт парохода рядом с колесом. Тут же замкнул контакты
электровзрывателя, нырнул за блинду , но взрыва так и не последовало.
- Нету!.. - крикнул он. - Провод перебило!.. - Черт!.. Рви "по желанию" , еще раз
подведу! - Скрыдлов повернул к Верещагину мокрое, побелевшее от боли лицо. - Чего
стоишь? Готовь крылатую!
Верещагин, припадая на правую ногу и громко ругаясь, выбрался к борту, где за
броневыми блиндами хранились плавучие крылатые мины. Успел бросить тройку за борт, когда
с монитора вновь грохнул орудийный выстрел, и картечь с визгом пронеслась над головой.
- Все провода перебило! - кричал минер с носа. - Взрывать не могу, контакта нет!..
- Черт! Черт! Черт! - в отчаянии кричал Скрыдлов, колотя кулаком по расщепленному
штурвалу.
- В машинном вода! - донесся крик Болеславского. - В двух местах борт пробило!
- Задний ход!..
"Шутка" медленно пятилась назад. Лейтенант развернул ее носом к берегу: провода
электрозапалов были оборваны, вести бой стало невозможно. Фрегат молчал, напуганный
дерзкой близостью миноноски, но монитор медленно наползал сверху по течению, отрезая
шлюпке путь к спасению.
- Не проскочим, - сказал Верещагин, кое-как втащившись в рубку. - А мне, пардон,
задницу продырявило.
- Сколько продержимся? - не слушая его, крикнул Скрыдлов прапорщику.
- С полчаса! - глухо отозвался Болеславский. - Фуражками вычерпываем!..
- Атакую монитор! - крикнул лейтенант. - Виноградов, подсоединяй батареи
напрямую! Как столкнемся, рви руками!
- Есть рвать руками!..
- Полный вперед! Не унывай, ребята, второй смерти не будет!.. Ну, Василий Васильевич,
прыгайте за борт, "Шутка" кончилась. Берите второй пробковый пояс, и дай вам Бог удачи.
Может, картину про нас напишете.
- Картину про нас кто-нибудь другой напишет, - проворчал Верещагин, неприятно
ощущая текущую по ногам кровь. - Жалко, хереса больше нет. Хороший был херес...
Дрожа всем корпусом, "Шутка" отчаянно спешила навстречу бронированному монитору.
С него раздался еще один, по счастью совсем уж неприцельный выстрел, и броненосец, заметно
сбавив ход, стал отваливать влево, уступая фарватер.
- Уходят! - восторженно кричал минер Виноградов. - Струсили, нехристи окаянные,
струсили!.. Жми, ваше благородие, у меня все готово! Жми, я руками рвану! Я их к Аллаху
ихнему с полным удовольствием доставлю!
Видя, что монитор разворачивается, фрегат тут же дал задний ход. Оба турецких судна,
вооруженных артиллерией, отступали перед отчаянным натиском безоружной русской
миноноски.
- Все, - с облегчением вздохнул Скрыдлов, закладывая шлюпку к своему берегу. - Еле
стою, пятка у меня оторвана. Только не говорите никому.
- Давай я поведу.
- Я моряк, Василий Васильевич, я штурвал и мертвым не отдам. Сзади вас в нише -
фляжка. Там, правда, не херес, а наша родимая, но все равно дайте глоток.
- Что же ты раньше молчал, чертушка, - недовольно проворчал Верещагин, доставая
фляжку. - Из меня кровища хлещет, как из кладеного кабана, а ты жадничаешь.
- Раньше никак нельзя было. Раньше бой был.
Вскоре полузатопленная шлюпка ошвартовалась у пристани, и с берега грянуло "ура" в
честь моряков. Отсюда внимательно следили за ходом боя, и санитарные экипажи уже ожидали
раненых. Но раньше врачей на "Шутке" оказался Скобелев.
- Все видел! - восторженно крикнул он, обнимая болезненно охнувшего Скрыдлова. -
Молодцы! Молодцы, моряки, спасибо за мужество ваше, спасибо и поклон вам!
- Поосторожнее, Миша, - хмуро сказал побледневший от потери крови Верещагин. -
У него три ранения да заноза в плече, а ты как медведь, право.
- Вася, друг ты мой милый, герой Самарканда и Дуная! - Генерал ценил храбрость
превыше всех человеческих качеств. - Дай я тебя расцелую!
- И меня не надо тискать, - непримиримо ворчал художник. - У меня пуля там же, где
была у Мушкетона, если ты не позабыл еще "Трех мушкетеров".
- Нашел, что подставить! - расхохотался Скобелев. - Санитары, бегом!
Он дождался, когда раненых отправят в госпиталь, вскочил на коня и, не разбирая дороги,
помчался к Парапану. Там оказался адъютант главнокомандующего полковник Струков,
награжденный золотым оружием за рейд к Барбошскому мосту. Скобелев хмуро выслушал его
представление, спросил обиженно с глазу на глаз:
- Стало быть, опять тебя вместо меня?
- Михаил Дмитриевич, ну помилуйте, ну я-то тут при чем?
- Вырвал ты у меня золотое оружие из рук, Шурка, - горестно вздохнул Скобелев. -
Обидно.
- Все еще впереди, - улыбнулся Струков. - Война только начинается.
- Это у тебя все впереди, а у меня, похоже, позади. Ну, скажи, чего он на меня взъелся?
Из Журжи приказал никуда не выезжать. Вот в Парапан прискакал - и то поджилки трясутся:
как бы опять нагоняй не получить.
- Но это же ваш участок.
- Участок мой, а послали тебя. Не доверяют. Хоть ты тресни, не доверяют более
Скобелеву.
- Ваше превосходительство!..
- Сахаров бежит, - сказал Струков. - Что там еще?
- Ваше превосходительство!.. - кричал на бегу капитан генерального штаба Сахаров. -
Турки возле наших минеров батарею разворачивают!..
- В шлюпки! - гаркнул Скобелев, вмиг позабыв о всех своих опасениях.
И первым бросился к пристани.
В шлюпки садились наспех, не разбирая, кто и откуда. Кроме матросов-весельных, в них
набились казаки, капитан Сахаров, командир Минского полка полковник Мольский,
прискакавший доложить, что его полк на подходе, и Скобелев со Струковым. Понимая, как
дорога каждая секунда, матросы гребли изо всех сил, весла выгибались дугой. Но Скобелеву и
этого было недостаточно: он понимал, что вся минная флотилия будет сожжена и разгромлена,
если капитан Новиков замешкается с отходом.
- Давай! Давай! Давай!.. - кричал Скобелев.
До острова оставалось саженей около ста. Тяжелые шлюпки сносило течением, они с
трудом выдерживали направление на остров Мечку, где в бездействии столпилось полторы
сотни спешенных казаков. На то, чтобы сообщить Новикову об опасности, требовалось время, и
Скобелев, каждое мгновение ожидавший прицельного артиллерийского залпа, уже не мог
усидеть на месте.
- Тащите шлюпки на руках через косу! - крикнул он, ни к кому, в сущности, не
обращаясь. - Стрелки пусть немедленно открывают огонь, чтоб турок отвлечь!
Прокричав это, он вскочил и головой вниз бросился в воду. Вынырнул и, забыв об
уплывающей по течению генеральской фуражке, быстро поплыл к катерам капитана Новикова.
- Куда же вы, генерал? - растерянно спросил Мольский.
- Полковник, вы - старший! - крикнул Струков. - Тащите шлюпки в залив, спасайте
людей с острова!
И вслед за Скобелевым полетел в воду. То ли плавал он лучше, то ли просто был сильнее,
а только вскоре нагнал генерала.
- А ты зачем? - сердито спросил Скобелев.
- Боюсь, опять обиды разведете, почему вам одно, а мне другое, - улыбнулся Струков;
роскошные усы его сосульками свисали по подбородку. - Теперь полное равенство: либо
вдвоем потонем, либо двоих ругать будут.
- Понятно, - хмыкнул генерал. - Для придворного лизоблюда ты неплохо держишься
на воде.
- Благодарю, ваше превосходительство. - Струков по пояс выпрыгнул из воды,
крикнул:
- Новиков! Новиков, уводи катера!.. О, да здесь, оказывается, мелко, Михаил
Дмитриевич. Становитесь на ноги, не тратьте силы.
Со стороны острова раздался ружейный залп. Оттуда не могли видеть турецких
артиллеристов, но, как и было приказано, стреляли, отвлекая внимание. Этот внезапный огонь,
а также вид бредущих по отмели мокрых и грязных полковника и генерала заинтересовал
моряков. Предчувствуя недоброе, опытный Новиков тут же приказал свертывать минные
работы.
Казаки продолжали азартно палить. Привлеченные пальбой турки первый залп дали не по
катерам, а по острову, опасаясь десанта. Стреляли они с закрытых позиций, снаряды падали
частью в воду, частью рвались в камышах. В грохоте, сумятице и неразберихе капитан Новиков
спокойно вернул всех минеров и теперь уводил свои катера из зоны возможного обстрела.
- Одно дело сделано, - Скобелев облегченно вздохнул. - Молодчина Новиков, отметь
его в реляции.
Михаил Дмитриевич стоял по грудь в воде и ждал, когда подойдет ялик, посланный за
ними предусмотрительным Новиковым. Струков достал из кармана кителя портсигар: в нем
оказалась каша из размокших папирос.
- А продавали за непромокаемый.
На ялике подошел черноглазый ловкий матрос. Помог взобраться в лодку.
- Куда прикажете?
- К острову!
Казаки и матросы уже перетащили шлюпки на глубокую воду, но турецкие артиллеристы,
упустив катера, обрушили на остров беглый огонь. Было убито двое, семеро ранено и вдребезги
разнесло одну шлюпку.
- Отходить немедля, - приказал Скобелев. - Кто не поместится в шлюпках, тащить за
собою на ружейных ремнях.
Перегруженные шлюпки медленно отваливали от острова среди сплошных снарядных
разрывов. Струков и Скобелев на ялике замыкали караван.
- Дай-ка погреюсь, - сказал Струков, садясь на весла. - Ох, давненько я фрейлин не
катал по царскосельским прудам!
Скобелев оценил выпад, улыбнулся:
- А ты вроде ничего, Шурка. Ладно уж, владей золотым оружием. Дарю.
- Благодарю, Михаил Дмитриевич, - усмехнулся полковник. - Эй, матрос, махорка
найдется? Дай закурить его превосходительству, чтоб он дробь зубами не выбивал.
- С нашим полным удовольствием. Только трубка у меня. Не побрезгуете?
- Был бы табачок хорош.
- Тютюн добрый, из Крыма, - матрос набил трубку, раскурил, протянул генералу. -
Пожалуйте нашего флотского, ваше превосходительство.
- Спасибо, братец, - Скобелев, попыхивая трубкой, вольготно развалился на корме. -
Плавней, плавней подгребай, недотепа. И не брызгай!
- Р-рады стар-раться! - улыбался Струков, налегая на весла. - Ох, и влетит же нам за
эту прогулочку, Михаил Дмитриевич! По первое число влетит!
За "прогулку" влетело, но, как всегда, одному Скобелеву.
- Ты что, подпоручик? Почему сам в воду полез?
- Мгновения берег, Ваше Высочество.
- Полез! Дважды за неделю полез! А если бы утоп? Русский генерал сам собой в Дунае
утоп - то-то радости туркам!
- Так ведь не утоп же.
- А мог! Мог! Дважды мог! Признайся, что мог вполне!
- Не мог, Ваше Высочество, - упрямо пробурчал Скобелев.
Великий князь глядел строго, но строгость была напускной, и Михаил Дмитриевич это
чувствовал.
- За сегодняшнее геройство прощаю, за прошлое самоуправство наказываю. Завтра
Государь изволит прибыть в Плоешти, но ты его встречать не будешь. Ты в Журже будешь
торчать безвылазно. Безвылазно, Скобелев!
- Слушаюсь, Ваше Высочество, - с облегчением сказал Скобелев, радуясь, что дешево
отделался.
7
Вторые сутки русские батареи, расположенные в Турну-Магурели и возле Журжи, вели
интенсивный обстрел береговой линии противника. Турецкая артиллерия ввязалась в
длительную дуэль, турецкие резервы метались по всему правому берегу, и только в Свиштове
было пока спокойно. Напротив находилось тихое местечко Зимница, где стояли какие-то
второстепенные русские части, ничто не предвещало грозы, и посетивший Свиштов
главнокомандующий турецкой армии Абдул-Керим-паша продемонстрировал свите свою
ладонь.
- Скорее у меня на ладони вырастут волосы, чем русские здесь переправятся через
Дунай.
Через сутки об этих словах начальник русской контрразведки полковник Артамонов
доложил Непокойчицкому. Артур Адамович ничем не выказал своего особого удовлетворения,
но Артамонов уловил его. И шепотом добавил:
- Я дал распоряжение сеять слух, что переправа состоится у Фламунды, ваше
высокопревосходительство.
- Прекрасно, голубчик, прекрасно. Пусть трое говорят, что у Фламунды, а четвертый -
что возле Никополя.
Во Фламунде, небольшой береговой деревушке, целыми днями раскатывали экипажи,
скакали конные, суетились штабные офицеры, бегали пешие ординарцы и посыльные. Центром
их движения был хорошо видимый с противоположного берега дом зажиточного крестьянина,
усиленно охраняемый цепью часовых и казачьими разъездами. Во дворе постоянно толпились
офицеры, изредка мелькали генералы, а раз в день непременнейшим образом появлялся личный
адъютант и сын главнокомандующего Николай Николаевич младший. Все входили в
приметный дом, выходили из него, бешено куда-то скакали, и никто не обращал внимания на
скромный домишко в сырой низине, невидимый с турецких высот. Сюда никогда не мчались
нарочные и не подкатывали фельдъегерские тройки, здесь не видно было часовых и караулов,
но ни один человек не мог спуститься в низину. Из кустов тотчас же молча вырастали
кубанские пластуны, и любопытный в лучшем случае поспешно удалялся после длительных
проверок и расспросов.
В этот неказистый домишко днем 13 июня Николай Николаевич младший в три приема
провел начальника артиллерии князя Массальского, помощника начальника штаба генерала
Левицкого, начальника инженерного обеспечения Деппа и генерала Драгомирова. Михаила
Ивановича великий князь вел последним и с особыми предосторожностями, встретив
генеральский экипаж на дороге и проведя старого генерала совсем уж нехоженым путем.
Подвел ко входу, пропустил в дом, плотно прикрыв за ним двери, сел на крыльцо,
прислонившись к дверям спиной, и положил перед собой два револьвера.
- Эй! - негромко позвал он.
Кусты напротив раздались, и в просвете возникло лицо дежурного офицера.
- Предупреди посты: стреляю в каждого, кто приблизится к дверям.
- Слушаюсь, Ваше Высочество.
И кусты вновь сомкнулись, не вздрогнув ни одним листком.
В единственной комнате дома приглашенных ждали главнокомандующий и его начальник
штаба.
- Вы догадываетесь, господа, что выбор Его Высочеством уже сделан, - как всегда
негромко сказал Непокойчицкий. - Благодаря тщательно продуманной дезориентации
противник введен в полнейшее заблуждение относительно места и времени переправы главных
сил. Так вот, докладываю вам, что переправа состоится в ночь на пятнадцатое июня возле
Зимницы силами дивизии Михаила Ивановича. Всем даются сутки на подготовку.
- Об этом решении, кроме нас, не знает ни одна живая душа, - сказал сидевший у стола
Николай Николаевич старший. - Даже Государю доложат лишь завтра утром.
- Переправа и захват плацдарма на том берегу силами одной дивизии? - удивленно
спросил князь Массальский. - Ваше Высочество, это дерзко, это отважно, но...
- Неожиданность, - важно сказал великий князь главнокомандующий. - Полная
неожиданность - наше оружие.
- Мы долго обсуждали этот вопрос, - пояснил Непокойчицкий. - И сошлись во
мнении, что большие силы наверняка привлекут внимание противника.
- Беречь патроны, - вдруг значительно сказал главнокомандующий. - Государь
специально и очень своевременно указал нам на это. И я особо напоминаю: беречь патроны. С
доставкой их будут трудности, и каждый выстрел стоит денег. Запретите нижним чинам
стрелять без команды.
- Безусловно, Ваше Высочество. Ваша дивизия, Михаил Иванович, будет усилена
стрелковой бригадой генерала Цвецинского, двумя сотнями пластунов, гвардейцами Его
Величества, саперами, а впоследствии и батареями четырнадцатой артиллерийской бригады. -
Непокойчицкий мягко переводил разговор в деловое русло. - Порядок переправы, я думаю,
обсудим позже. Ваше Высочество?
- Наметьте в общих чертах, генералы разберутся сами.
Пока в высших сферах решалась судьба операции, войска, предназначенные для того,
чтобы своей кровью открыть ворота русской армии, подтягивались к Зимнице, и к вечеру 13
июня Волынский пехотный полк уже расположился на последнем биваке. Все чувствовали, что
предстоит серьезное и тяжелое дело, не слышно было песен, и даже разговоры смолкли. Ужин
был короче и тише, чем всегда, а после ужина тут же сыграли отбой. Нижние чины, как
положено, залегли под шинели, сунув ранцы под голову, но немногие уснули в эту тихую
летнюю ночь. И хоть не было еще никакого приказа, но солдатская молва быстро и точно
донесла: МЫ. И кто-то молча лежал, с головой укрывшись шинелью и вспоминая родных,
кто-то беззвучно молился или столь же беззвучно плакал. Но еще никто никогда, ни в какие
времена не считал солдатских слез.
Считали патроны.
И офицерам не хотелось быть в одиночестве в этот вечер: сидели у огня, что горел в
лощине. Над костром висел солдатский котелок, в котором что-то деловито помешивал капитан
Фок. Рядом молча расположились капитаны Брянов и Остапов, поручики Григоришвили,
Ящинский и прапорщик Лукьянов.
- Пунш перед боем заповедан нам дедами, - сказал Фок. - Исполним же, что
заповедано.
- Молиться надо, а не пунши распивать, - вздохнув, строго заметил Останов.
- Зачем молиться? Зачем о грустном думать? - улыбнулся Григоришвили. - Надо о
жизни думать, а не о смерти.
- Думать вредно, - усмехнулся Фок. - Все неприятности родом из дум. Вы согласны с
этим, Ящинский? Или у вас, как всегда, есть собственная теория?
- Я давно оставил все теории дома, капитан. Вам угодно знать адрес?
- Кажется, генерал вернулся! - Лукьянов вскочил. - Я сбегаю, господа? Вдруг узнаю
что-нибудь.
- Сбегайте, прапорщик. - Останов дождался, пока юноша уйдет, и выругался. - Всем
хорошо слыхать? Вот на этом языке и разговаривайте при мальчишке, философы, мать вашу.
Нашли время и место для своих теорий.
- Что это вы рассердились, Останов? - миролюбиво спросил Григоришвили.
- Говорунов не люблю. Развелось их, как мух на помойке, и жужжат, и жужжат! А мы -
офицеры, господа. Наше дело...
- Наше дело - топать смело, - усмехнулся Фок. - Это ведь тоже теория, Останов. Но
поскольку вы, кроме устава, в жизни своей не раскрыли ни одной книжки, я извиняю ваше
невежество. Вы счастливейший из смертных, капитан, вы сразу попадете в рай, минуя
чистилище, ибо вас уже зачислили в охрану райских кущ на том свете.
- Да будет вам, право, - с неудовольствием заметил Брянов. - Пить так пить, а нет -
так разойдемся.
- Зачем у вина спорить? - сказал Григоришвили. - У вина радоваться надо.
- Ну, начнем радоваться, - Фок разлил пунш по кружкам. - Я не люблю тостов, но
сейчас позволю себе эту пошлость. Мы только что царапались друг с другом по той простой
причине, что души наши неспокойны. Их ожидает тяжкое испытание, а быть может, и
расставание с бренным телом. И я хотел бы, чтобы души наши остались при нас, ну, а если
случится неприятность, чтоб упорхнули они в вечность легко и весело. За нас, господа
офицеры.
- Вот уж не думал, что вы мистик, - сказал Ящинский. - Циник - да, но сочетание
цинизма с мистикой довольно забавно.
- Ошибаетесь, Ящинский, - Фок холодно улыбнулся. - Во мне нет ни грана того, что
вы подразумеваете под мистицизмом. А, поднимая кружку за наши души, я имел в виду именно
их вечность с точки зрения здравого цинизма. Что такое бессмертие, господа? Точнее, что
религия называет бессмертием? Это не что иное, как благодарная память потомков. Рай не на
небе - рай в памяти людской, и если кому-либо из нас суждено погибнуть, так пусть душа его
предстанет не пред Богом, а пред потомками.
- Вы кощунствуете, Фок, - строго сказал Останов. - Это не просто грешно, это...
- Это очередной приступ гипертрофированного себялюбия, - начал Брянов...
- Господа! - из темноты выбежал взволнованный прапорщик. - Господа, Озеров
гвардейцев привел! Значит, все правда, господа, значит, у нас - главное дело, значит, мы -
счастливчики!..
- Похоже, что счастливчики, - хмуро заметил Останов.
- Да, Брянов, вами какой-то гвардейский артиллерист интересовался. Саженного росту.
- Тюрберт прибыл, - улыбнулся Брянов и отдал кружку Лукьянову. - Извините,
господа, мне позарез необходимо с ним повидаться. Долг волонтерской дружбы!
- Холодный пунш перед боем - дурная примета волонтера, - неодобрительно заметил
Фок.
- Я не верю в приметы, капитан, - сказал Брянов.
И быстро зашагал в темноту.
- Вот она и пришла, эта ночь, - говорил гвардии подпоручик Тюрберт. - А комары
по-прежнему бесчинствуют, в реке плещется рыба, и птицы спят в своих гнездах. Отсюда
позволительно сделать вывод, что природе наплевать на историю. Это как-то несправедливо,
Брянов, неправда ли?
Офицеры медленно шли по берегу мимо казачьих пикетов, полупогасших костров и
настороженных патрулей. Тюрберт болтал, а Брянов помалкивал, с досадой ловя себя на мысли,
что гвардии подпоручик излишне суетится перед боем.
- Знаете, все мы если не тщимся, то хотя бы мечтаем о славе, особенно в юности. И я,
грешный, сладостно, до слез порою представлял себе, что меня пышно похоронят и что
потомки будут с благоговейным почтением склонять головы над моею могилой.
- Извините, Тюрберт, я только что слышал нечто подобное из уст командира стрелков
капитана Фока, - усмехнулся Брянов. - Это конвульсии эгоцентризма.
- Вы слушали какого-то Фока и недослушали меня, - с неудовольствием заметил
Тюрберт. - Я еще не совершил преступления, а вы уже тут как тут с приговором. Этак мы не
поговорим, а станем препираться, а потом будем жалеть, что не поговорили.
- Вы совершенно правы, простите. Вы остановились...
- Я остановился на юных мечтах о славе, - сказал Тюрберт ворчливо. - Но не успел
поставить вас в известность, что сам я с этими мечтами навсегда расстался где-то в Сербии. Но
начал-то я с природы, которой наплевать на все наши мечты... Вы меня разозлили, Брянов, и я
утерял нить...
- Еще раз извините, дружище.
Некоторое время Тюрберт обиженно молчал. Потом спросил вдруг:
- Вы любите жизнь, Брянов?
- Признаться, не задумывался, - Брянов неуверенно пожал плечами. - То есть,
конечно, люблю, но это же естественно.
- Естественно ваше состояние - жить, не задумываясь, любите ли вы это занятие? А я
однажды проснулся и увидел на соседней подушке лицо своей жены. Она спала, не знала, что я
смотрю на нее, не готовилась встретить мужской взгляд и... была прекрасна. И тогда я
подумал... Нет, ни черта я тогда не подумал, а просто почувствовал, как меня распирает от
счастья. А подумал потом, в поезде, когда спешил сюда.
- Прямо с подушки?
- Не ерничайте, Брянов, это не ваш стиль. То, о чем я подумал, я могу сказать только
вам, и если вы станете иронизировать...
- Право, больше не буду, Тюрберт.
- А того утра я никогда не забуду, - Тюрберт вздохнул. - Я понял, что самое большое
счастье - сделать кого-то счастливым. Есть натуры, поцелованные Богом, они обладают даром
делать счастливыми многих. Но и каждый самый обыкновенный человек может сделать кого-то
счастливым. Иногда всю жизнь может - и не делает. Думаете, это эгоисты и себялюбцы? Нет,
большинство не приносит счастья другим просто потому, что не знает, как это сделать. Так,
может, нужно какое-то новое ученье?
Брянов пожал плечами:
- Возможно, нужна просто цель, достойная человека?
- Цель? - Тюрберт подумал. - Цель - это что-то конечное, это всегда результат, а
следовательно, и какая-то практическая выгода. А я ведь не о счастье приобретения думаю.
Господь с ним, с таким счастьем.
- Вы ли это, Тюрберт? - улыбнулся капитан. - Совсем недавно, помнится, в Сербии,
перед боем, некий офицер заявлял, что идей расплодилось больше,
...Закладка в соц.сетях
