Жанр: Драма
Скобелев
...ра Великого, оказавшись самой длинной войной в русской
истории. Она, как и война в Туркестане, была войной завоевательной, войной за всемерное
расширение и без того необъятной империи, но на этом их сходство и кончалось. Начинались
различия, сравнение которых давало Михаилу Дмитриевичу пищу для серьезных размышлений.
На Кавказе шло многолетнее, но постоянное вытеснение коренных жителей из
плодородных долин в горы. Долины тут же заселялись казаками, а горцы теряли свою
основную продовольственную базу, яростно сопротивляясь русским и при этом медленно
отступая в горы. Среднеазиатских степняков не было смысла теснить: в степях места хватало,
но не хватало воды, и прокормиться там русским переселенцам было либо очень трудно, либо
попросту невозможно. Кавказский опыт вытеснения там не годился, равно как и русский
обычай сжигать дотла населенные пункты, усвоенный в результате тяжелейшей войны. В
Туркестане тоже жгли кишлаки, но для восстановления их на новом месте туземцам не нужно
было затрачивать много усилий: кочевой образ жизни подавляющего большинства населения
породил легкий и простой род жилища, для восстановления которого не требовалось особых
усилий. Напротив, на Кавказе основной массой населения были народы оседлые, привыкшие
строить свои дома на века, в расчете на внуков и правнуков. К этому добавлялась память о
местах погребения предков, каждый аул имел кладбища, которые оставались на прежнем месте,
зарастали бурьяном, разрушались, а то и распахивались русскими переселенцами. Кочевой
образ жизни среднеазиатского населения давным-давно приучил его хранить память о предках
в песнях и сказаниях, а не в надгробных памятниках. Отсюда следовал очень важный для
Скобелева вывод: прямой перенос опыта Кавказской войны на Туркестанский театр военных
действий был не только бесполезен, но и опасен. Туркестанских кочевников следовало громить,
а не вытеснять, в противном случае война с ними грозила стать бессмысленной погоней по
бесплодным степям и пустыням за неуловимыми всадниками, умеющими ориентироваться без
всяких видимых ориентиров и обладающих очень быстрыми и нетребовательными к корму
лошадьми.
Вот к каким выводам пришел Михаил Дмитриевич, размышляя над прошлым,
расспрашивая старых кавказских рубак, читая лекции по тактике господам офицерам, ползая
вместе с ними по холмам и горам на практических занятиях, рискованно и азартно играя по
вечерам в карты и до рези в глазах изучая по ночам карты топографические. А еще он
регулярно, каждый месяц писал Наместнику письма с нижайшей просьбой уделить ему полчаса
для весьма важного разговора. Но из Канцелярии Его Высочества всякий раз отвечали, что в
данный момент Наместник никак не может его принять.
Так и тянулись дни за днями, и неизвестно, как бы сложилась дальнейшая судьба
подполковника Скобелева, если бы во Владикавказ неожиданно не приехал адъютант
Наместника генерал Мурашов.
2
Генерал Петр Николаевич Мурашов как был сослан за дуэль на Кавказ
девятнадцатилетним корнетом, так и остался здесь и до сей поры. Здесь воевал, здесь
дослужился до генерал-лейтенанта и генерал-адъютанта, здесь женился, обзавелся детьми и
внуками и тихо, покойно доживал свой довольно бурный век. На Кавказе все его знали и, что
самое удивительное, все к нему относились по-доброму. Он завоевал свои эполеты и
благорасположение Его Высочества не на дворцовом паркете, а в горячих схватках с лихими
горцами, был всегда ровен, улыбчив, спокоен и выдержан, помогал старым боевым товарищам,
чем мог, и был дорогим гостем в любом доме. Кроме того, он обладал редкой для военного
человека тягой к знаниям, много читал, а под старость увлекся разного рода мудрецами,
доморощенными пророками и прорицателями, коллекционируя их изречения и высказывания и
даже занося их в особую книжечку, которую намеревался когда-нибудь издать в качестве
образца оригинальных человеческих мыслей. При этом был искренне веротерпим, с равным
удовольствием встречаясь с православными отшельниками, еврейскими пророками,
мусульманскими прорицателями и сектантскими мудрецами.
Командировку во Владикавказ он испросил себе сам, поскольку именно ему приходилось
по роду службы отвечать на настойчивые просьбы подполковника Скобелева о свидании с
Наместником. Он дружил с отцом Михаила Дмитриевича, которого знал по совместной
военной деятельности, бережно хранил личное к нему уважение, но и слыхом не слыхивал о его
сыне. Однако, оценив настойчивость Скобелева-младшего, решил в конце концов с ним
познакомиться, чтобы помочь ему в меру собственных возможностей. Кроме того,
существовала еще одна причина его приезда, но об этом придется рассказать отдельно.
Деятельность же Скобелева, его живейший интерес к Кавказской войне и краткий,
содержательный рапорт Петру Николаевичу весьма понравились, равно как и сам
подполковник - сын чтимого боевого друга, с которым генерал поддерживал постоянную
переписку. Все это вместе взятое послужило причиной приглашения подполковника на ужин в
отведенную адъютанту самого Наместника резиденцию.
А Скобелев был откровенно недоволен этой встречей и весьма мрачно настроен. Он
полагал, что причиной внезапной инспекции его деятельности послужили письма,
переполнившие чашу терпения Его Высочества, почему генерал-адъютант и решил выяснить
этот вопрос незамедлительно.
- Полагаю, ваше превосходительство, что я изрядно надоел своими прошениями о
личном свидании...
- Забудем об официальности, друг мой, - благодушно сказал Мурашов. - Твой
батюшка Дмитрий Иванович - мой старый полковой приятель, даже друг, осмелюсь сказать.
Не скрою, мне любопытно узнать причину твоей настойчивости, но это - не единственный
повод моего приезда.
- Благодарю вас, Петр Николаевич. Признаться, мне надоели отписки с одним и тем же
основанием: "Его Высочество в ближайшее время не может вас принять по причине болезни".
Спрошу напрямик: это действительно болезнь или обычное дворцовое нежелание уделять
время какому-то там штаб-офицеру?
Петр Николаевич вздохнул:
- Понимаю твою обиду, но болезнь Его Высочества, увы, не дворцовая, а самая что ни на
есть натуральная. Он подхватил мингрельскую лихорадку, пароксизмы которой мучительны,
неожиданны и отбирают массу сил. Изложи мне, что тебя тревожит, а уж я сам решу,
посвящать ли в твои беспокойства Его Высочество, или мы сами найдем достойный выход.
- Пекусь не о себе, - досадливо поморщился Скобелев. - Пекусь исключительно об
общем нашем деле - о войне в Туркестане. Я имел возможность поглядеть на нее там и
сравнить ее с войною Кавказскою здесь. Вывод, сделанный мною, оказался неутешительным,
почему я и позволил себе тревожить Его Высочество письмами. То, к чему я пришел, может
решить только Его Высочество, если сочтет мои предложения достойными того, чтобы решать
их вообще.
- А ну, расскажи, расскажи, - живо заинтересовался Петр Николаевич.
Скобелев готовился к серьезному разговору, едва получив приглашение генерала
отужинать с глазу на глаз. Он тотчас же притащил толстый портфель, из которого начал
извлекать карты, схемы и заранее составленные таблицы.
- Туркестанский театр военных действий ничего общего не имеет с опытом всей нашей
многолетней Кавказской войны. Мы имеем дело со степными народами, легкими на подъем,
быстро уходящими от преследования, имеющими в своем распоряжении множество конных
отрядов с отличными всадниками на быстрых и непривередливых местных лошадях. Нападают
они всегда неожиданно и всегда стремительно, столь же стремительно выходя из боя и
скрываясь безо всяких следов. Они избрали верную тактику, Петр Николаевич, которая в конце
концов втянет нас в безнадежную партизанскую войну на абсолютно незнакомой и
непривычной для нас территории, где нет ни воды, ни корма для лошадей...
Скобелев подробно, со схемами, картами и таблицами доложил генералу реальную
картину, до поры до времени прикрытую внешними военными успехами, которые газеты
расписали, как окончательное сокрушение всех Туркестанских сил и возможностей. Мурашов
слушал очень внимательно, задавал уточняющие вопросы, и благодушная улыбка
хлебосольного хозяина постепенно исчезала с его лица.
- Анализ твой безупречен, но пугающ, - вздохнул он. - Болезнь ты подметил точно, но
есть ли у тебя в запасе соответствующее лекарство?
- Есть, Петр Николаевич, - очень серьезно сказал Скобелев. - Надо завоевывать
ханства, а не гоняться за отрядами. Но ханства неплохо защищены как пустынями, так и
крепостными стенами, за которыми до времени будут укрываться отборные джигиты, всегда
готовые к стремительным вылазкам. Тяжелую артиллерию к этим крепостям не подтащишь,
следовательно, их надо атаковать с той стороны, с которой они ну никак не ожидают удара.
Хива держит все силы на севере и северо-востоке, ожидая оттуда наступления наших войск. И
генерал Кауфман не должен обмануть их ожиданий. Мало того, ему следует активно
демонстрировать свою готовность ударить именно с той стороны, где они его и ждут, но...
Подполковник замолчал, весьма многозначительно и строго глядя на генерала Мурашова.
- Ну?.. - нетерпеливо спросил Петр Николаевич.
- Но кто-то должен ударить по Хиве с запада, перейдя непроходимые даже с точки
зрения хивинцев солончаковые степи и полупустыни. Там нет ханских обученных войск.
- Откуда, откуда ударить?
- Необходимо двинуть достаточно сильный отряд из Киндерлиндского залива Каспия в
направлении на Хиву. Там кочуют мирные киргизы, и я уверен, что проводника найти будет не
сложным делом. Приблизительный состав такого отряда я расписал. В основном уральские
казаки, одна-две легких батареи и пара ракетных станков для шума и грохота. Такую
артиллерию можно протащить через солончаки, даже если лошади подохнут от голода и
жажды.
- Да... - озабоченно вздохнул Мурашов. - С твоего дозволения, я заберу у тебя этот
портфельчик. И доложу соответственно.
- Постарайтесь убедить Его Высочество, - почти с мольбою сказал Скобелев.
- Употреблю все красноречие, но обещать ничего не берусь. Через две недели все станет
ясным.
- Почему через две недели?
- Потому что через пятнадцать дней ты получишь либо письменное согласие, либо
письменный отказ, подполковник. Повторяю, никаких гарантий дать тебе не могу, хотя буду
сражаться за твой план, аки лев.
Сын старого боевого друга настолько понравился Петру Николаевичу, что он вопреки
обыкновению занес основной вывод этой встречи в заветную книжечку, куда до сей поры
заносил только изречения, пророчества и парадоксы доморощенных мудрецов. И запись эта
звучала так:
"Сего числа имел удовольствие познакомиться с сыном Димитрия Ивановича Скобелева
подполковником Михаилом Скобелевым.
Удивил: мыслит государственно. Быть ему генералом..."
Вот почему через сутки после памятного ужина он опять разыскал подполковника:
- Тут неподалеку живет в пещерном затворе весьма, говорят, умный и проницательный
старик. Да и сама биография его необыкновенна. Представляешь, Михаил, солдат из староверов
попадает к горцам в плен, трижды пытается бежать, и трижды его ловят. А потом вдруг по
доброй воле он переходит в ислам, два раза совершает пеший хадж в Мекку, удостаивается
зеленой чалмы , женится, дети у него. И снова - вдруг! - возвращается к нам, пытается
проповедовать преимущества магометанства, но церковь грозит ему нешуточными карами, и он
от греха подальше роет себе пещерку и тихо живет там, исцеляя страждущих телесно и
духовно. А я, знаешь ли, подобные людские экземпляры люблю и даже, признаться,
коллекционирую их, что ли. И хочу этого странного двоеверца-отшельника послушать.
Пойдешь со мной?
- Пойду, - сразу же согласился любознательный Михаил Дмитриевич. - Он что же,
будущее предсказывает?
- Нет, грехом это полагает, вторжением в дела, одному Господу Богу подведомственные.
Но ответы на различные вопросы, говорили мне, дает прелюбопытнейшие и
пренеожиданнейшие. Так что готовь вопросы, Михаил. И желательно не из раздела, любит ли
она меня.
- Я знаю все ответы из этого раздела, - усмехнулся Скобелев. - Когда прикажете быть
готовым, Петр Николаевич?
- Завтра с утречка. Лошадок обещали и проводника, хорошо отшельника знающего. Он
абы с кем не говорит, только по серьезным рекомендациям...
Выехали спозаранку в сопровождении пожилого отставного унтера, коновода и пятерки
казаков. Так, на всякий случай, поскольку неугомонные чеченские абреки, случалось,
проникали и в окрестности Владикавказа. Отставной унтер показывал дорогу, пока по ней еще
можно было проехать на лошадях, и рассказывал о мудреце, у которого бывал. А когда стало
невозможным ехать верхом далее, попросил спешиться, оставил при лошадях коновода да
казака с ружьем и повел генерала и подполковника по трудно проходимой тропинке в
сопровождении четырех спешенных казаков. Осмотрительным был унтер, да и гости больно уж
важные. Таких сопровождать ему приходилось впервые, и он очень тревожился.
- У него - свои условия, - пояснял он по дороге. - Вопросы можно и по бумажке
читать, это он дозволяет. Но ответы записывать никак невозможно. Коли заметит, что
записываете, тут же всякий разговор прекратит.
- Почему же так? - отдуваясь (тропа была крутой), поинтересовался Мурашов.
- Говорит, будто душа сама запоминает, что для нее самое главное. Вот что она
запомнит, то и есть сама суть ее.
Вопросы Скобелев составлял добрых полночи, стараясь, чтобы и выглядели они
неожиданно и чтобы ответы на них были достаточно затруднительны, поскольку ему сказали,
что странный отшельник-двоеверец всегда отвечает с предельной краткостью.
Прибыли к пещерке, вырытой самим отшельником в крутом обрыве рядом с бьющим
из-под камня ключом с холодной чистой водой. Михаил Дмитриевич уступил первенство
генералу, не только учитывая чин и возраст, но и потому, что решил еще раз проверить
выписанные на бумажку вопросы. Петр Николаевич решительно нырнул в узкий лаз пещерки, а
Скобелев, подставив раннему солнышку спину, уж в который раз внимательно перечитал
собственный вопросник, кое-что уточнил в нем, кое-что поправил и теперь просто терпеливо
ждал, когда вернется генерал Мурашов.
- Колоритнейшая личность, доложу вам, - сказал Петр Николаевич, вылезая из пещеры
на свет Божий. - Весьма и весьма. Твоя очередь, Михаил.
Скобелев, пригнувшись, прошел узким и низким ходом и попал в некое пространство с
нависающим потолком, обшитым досками и слабо освещенным смоляным факелом. Вероятно,
где-то был невидимый продух, потому что в аккуратной пещерке не чувствовалось ни дыма, ни
чада. Поздоровался, обождал, пока глаза привыкнут к полумраку, и увидел плотного
широкоплечего старика с зеленой чалмой на голове, сидевшего на потертом коврике, скрестив
по-турецки ноги и перебирая в руках коричневые старые четки.
- Спрашивай, что хотел, - глуховатым голосом безо всяких интонаций сказал старик.
Скобелев развернул листок, откашлялся. Ему почему-то вдруг стало неуютно, и он
спросил с совершенно несвойственной ему робостью:
- Можно начинать?
- Не насилуй натуру свою.
- Ага, - согласился Михаил Дмитриевич, еще раз прокашлялся и зачитал первый
вопрос:
- Кого можно назвать героем?
- Того, кого не потрясает взгляд красавицы.
- Кого можно сравнить со светом луны?
- Скромного человека.
Старик отвечал мгновенно, ни на секунду не задумываясь. Ответы словно сами собой
срывались с его языка, и Скобелеву это очень понравилось.
- Что такое ад?
- Зависимость от других.
- Кто есть истинный друг?
- Тот, кто удерживает от зла.
- Что служит украшением речи?
- Истина.
- Что непобедимо в этом мире?
- Справедливость и терпение.
- С чем сравним блеск молнии?
- С красотой женщины.
- Каким качеством можно удивляться в человеке, обладающем полным
благосостоянием?
- Великодушием.
- Что дается человеку труднее всего?
- Знание без гордости, геройство с кротостью, богатство со щедростью.
- Что способно грызть сердце до самой смерти?
- Злодеяние, которое приходится таить.
- Что значит "мертвая душа"?
- Глупая душа.
- Тогда кто же есть глупец?
- Тот, кто не умеет вовремя сказать ласкового слова.
- Что служит источником несчастья?
- Строптивое сердце.
- К чему стремятся все люди?
- Хорошо устроиться в жизни.
- На что не следует никогда не обращать внимания?
- На чужую жену и чужое добро.
- Что нужно любить в себе?
- Сострадание, милосердие и снисходительность.
- Что такое бедность?
- Недовольство.
- Что слепее слепца?
- Страсть.
- Что такое правильная жизнь?
- Беспорочность.
- Что такое сон?
- Глупая трата времени.
- А что такое тогда глупость?
- Когда не стремятся сделаться умнее.
- Что опьяняет сильнее вина?
- Нежность.
- Что есть вечное беспокойство?
- Молодость, богатство, праздная жизнь.
- Тогда что же есть сама жизнь?
- Миг.
- Миг?..
Старец промолчал, и Скобелев вышел от него весьма озадаченным. Ничего не ответил на
вопрос Мурашова, как ему понравился мудрец, и озабоченно помалкивал всю обратную дорогу.
На другой день адъютант Его Высочества Наместника генерал Мурашов уезжал в Тифлис.
Скобелев провожал его целый перегон, до следующей почтовой станции, где они тепло
распрощались, выпив по чарке на дорожку.
- Запомнил ли что из вчерашних ответов? - спросил Петр Николаевич.
- Только одно: что есть жизнь?
- И что же ответил старик?
- Миг.
Михаил Дмитриевич сказал это слово, как-то особенно выделив, точно подчеркнул его.
Генерал задумчиво покачал седой головой, улыбнулся:
- Это ведь не ты запомнил, Миша, это душа твоя запомнила. Стало быть, миг - девиз
всей твоей жизни. Лови его, Михаил, всегда вовремя лови!..
У Михаила Дмитриевича было непоколебимое убеждение, что Киндерлиндский поход
состоится. Что Петру Николаевичу Мурашову удастся убедить не очень решительного
Наместника собрать небольшой по численности, но достаточно мощный отряд, который
совершенно неожиданно и ударит в спину хивинцам. И он не просто с нетерпением ждал
добрых известий от старого друга отца, но и деятельно готовился к тяжелому походу через
солончаковые степи и пустыни.
Для этого у него был не только кое-какой опыт, но и заветная тетрадочка, купленная после
разговора с есаулом Серовым. В частности, там находились чертежи больших,
сконструированных специально для русской армии юрт, вмещавших по двадцать человек.
Войлочные кибитки лучше предохраняли от жары, нежели принятые в армии брезентовые
палатки, воздух в которых раскалялся до шестидесяти градусов. А войлок удерживал жару
снаружи, кибитки хорошо проветривались, а потому и сон в них был куда спокойнее и
здоровее, нежели в армейских палатках. Их предложил генерал Кауфман, и Скобелев высоко
оценил это новшество, введенное, кстати, самовольно, вопреки всем инструкциям и
наставлениям. Кибитки эти перевозились на верблюдах, на установку их при некоторой
сноровке уходило меньше времени, чем на установку палатки, и солдатам нравилось спать в
них, несмотря на уйму блох. По расчетам, которые сделал Михаил Дмитриевич, исходя из
возможной численности отряда, на перевозку этих кибиток, а также воды, продовольствия и
боеприпасов требовалось не менее тысячи трехсот верблюдов, но он был твердо убежден, что
игра стоит свеч.
В памятной книжечке его хранилась и еще одна очень важная запись. Дело в том, что
согласно утвержденному суточному рациону солдатам выдавали два фунта черного хлеба,
полфунта мяса, приварок (каша или капуста) без ограничения, утром и вечером полагался
сладкий чай, а кроме этого - сыр, овощи, уксус (для профилактики желудочных заболеваний)
и два стакана водки в неделю. Учитывая невероятную жару летом и столь же невероятный
холод - да еще с ветром! - зимой, генерал Кауфман своею властью добавил в солдатский
рацион еще полфунта мяса в сутки, а утром и вечером к чаю приказал выдавать вяленую дыню
или урюк. Это позволяло справляться с длинными переходами, и солдаты, втянувшись, легче
переносили как жару, так и холод. Туркестанская война совсем была не похожа на войну
Кавказскую, и Скобелев твердо решил учитывать опыт Константина Петровича Кауфмана, для
которого заболевший солдат являлся чуть ли не личным бесчестием.
А сообщений все не было и не было. Михаил Дмитриевич начал уже нервно считать дни,
когда из Тифлиса наконец-таки прибыл долгожданный пакет:
"Дорогой Михаил Дмитриевич! Поскольку ты, как вдруг выяснилось, числишься не за
Кавказской армией, а за Генеральным штабом, Его Высочество разрешил тебе участвовать в
экспедиции только в качестве волонтера. Командовать отрядом поручено полковнику
Ломакину".
- Ну, и как прикажете это понимать? - раздраженно спросил сам себя Скобелев.
Но прошение о зачислении его в экспедиционный отряд полковника Ломакина все же
написал. И отослал его курьерской почтой.
Вместо ответного послания к Скобелеву приехали генерал Мурашов и высокий, худой, по
виду весьма желчный полковник Николай Павлович Ломакин.
- Его Высочество утвердил твое ходатайство, - сказал Петр Николаевич Скобелеву, как
только выдалась минута. - Однако Ломакин пожелал лично с тобою познакомиться.
И тут Михаила Дмитриевича вдруг понесло, что, впрочем, с ним случалось достаточно
часто. Вместо того чтобы спокойно отвечать на вопросы уже назначенного командиром отряда
Николая Павловича, он раскрыл свою заветную книжечку и начал излагать собственные
соображения, полагая, что полковник Ломакин, как разумный человек, тотчас же за них и
ухватится. Он выложил все и о преимуществе кибиток для солдат, и о расчете необходимого
количества верблюдов для их перевозки, и о резком увеличении солдатского рациона с учетом
длительных маршей по туркестанской жаре. Полковник слушал молча и вроде бы даже очень
внимательно, а генерал вздыхал, и в его вздохах явно слышалась укоризна.
- Вы, по всей видимости, неплохой штабной работник, - скучно сказал Ломакин, когда
Скобелев закончил изложение своих предложений и выжидательно замолчал.
Голос его не выражал ровно ничего. Он был постным, как само льняное масло. А Михаила
Дмитриевича всегда почему-то раздражали люди, лишенные простых человеческих эмоций, и
он сразу же внутренне ощетинился:
- Вы абсолютно правы. Я закончил Академию Генерального штаба в первой тройке
выпускников с правом выбора места службы, вследствие чего и оказался на Туркестанском
театре военных действий.
- Однако по моим сведениям в военных действиях вы принимали участие ровно один
раз, и ваше единственное боевое донесение содержало весьма и весьма опасные вольности.
- Эти опасные вольности, как вы изволили выразиться, полностью подтвердились, -
вспыхнул Скобелев.
- У меня иные сведения, - скучно сказал Ломакин. - Однако вернемся к вашим
предложениям, Михаил Дмитриевич. Я не знаю, как вам могла прийти в голову оригинальная
идея переселить солдат в войлочные кибитки. В армии предусмотрены палатки для ночевок в
походах, кибитки в каких бы то ни было уставах, инструкциях или иных положениях не
значатся, а что в русской армии не значится, того и не существует вообще.
- В Туркестане - особая война, Николай Павлович, - сдерживая себя, заметил
Скобелев. - Днем жара до сорока градусов, ночью вполне возможен морозец до минус
трех-четырех по Цельсию. Кроме того, юрты - они же кибитки - ставятся за считанные
минуты.
- Война всюду одинакова, полковник, - назидательно заметил Ломакин. - Что на
Кавказе, что в Туркестане, что в Китае или, допустим, во Франции. Она заключается в точном
исполнении приказов командования и неукоснительном следовании уставам и наставлениям.
Прошу извинить, что вынужден напоминать эти прописные истины офицеру, закончившему
Академию Генерального штаба в первой тройке. Что же касается предыдущего, то палатки
перевозятся вьючными лошадьми...
- Лошадям нужна вода каждый день, тогда как верблюд может обходиться без нее до
двух недель.
- Возможно, я не специалист по верблюдам. В армии сии животные не значатся,
следовательно, их как бы и нет. А то, чего нет, приходится покупать.
- Или поднаряживать. Цена поднаряженного верблюда - пятнадцать рублей зимой и
двенадцать летом.
- Умножьте названную вами цифру на ту тысячу триста верблюдов, коих мы должны
иметь при отряде по вашим же расчетам. Где мы возьмем такие деньги?
- Я готов купить верблюдов на собственные средства! - громче, чем следовало, сказал
Скобелев.
- Армия - не монастырь, и существует не на пожертвования, а на казенный счет, -
Ломакин продолжал говорить прежним тоном, не обратив внимания на внезапную вспышку
Михаила Дмитриевича. - Ваше предложение оскорбительно для русской армии, несмотря на
вашу искреннюю пылкость, Михаил Дмитриевич. Кроме того...
- Кроме того, что мы попросту сдохнем в песках, Николай Павлович!
- Михаил Дмитриевич... - укоризненяо покачал головой генерал Мурашов.
- Кроме того, вы предлагаете самовольно изменить солдатский рацион, - невозмутимо
продолжал Ломакин. - Сие тоже есть нарушение распоряжений вышестоящих инстанций, а
посему должно быть отброшено раз и навсегда. Солдат вполне обеспечен...
- С точки зрения зажравшихся в тылах интендантов!
- Господа, господа, - вмешался Петр Николаевич. - Ваша пикировка резко превысила
допустимую температуру делового разговора. С вашего позволения, Михаил Дмитриевич, я
передам ваши соображения Его Высочеству. Кстати, пора бы и пообедать.
На этом тогда и закончилась первая встреча подполковника Скобелева с полковником
Ломакиным. Мурашов вовремя напомнил Михаилу Дмитриевичу о его хозяйских обязанностях,
и обед прошел вполне благопристойно. Скобелев провозглашал тосты в полном соответствии
со сложившимися на Кавказской войне обычаями, и генерал наконец-то вздохнул с некоторым
облегчением.
Однако радовался он преждевременно, поскольку трещинка в отношениях
полковника-командира и подполковника-волонтера тогда всего лишь обозначилась. Однако все,
что ни свершается, - к лучшему, как всегда считал Петр Николаевич, полагая, что подобный
стиль знакомства предостережет Скобелева от опрометчивых шагов в совместном тяжелом
предприятии.
