Жанр: Драма
Иерусалимский квартет 1) Синайский гобелен
...н мог попросить обрить себе голову.
Работая пророком, он, в отличие от других, не надевал ошейник, чтобы его водили
на веревке от клиента к клиенту, а просто сидел на базаре, выкрикивая прохожим
непрошеные предостережения.
Лечил он в основном кашицей, сделанной из растения с цветами в форме звездочек,
известного под названием иерусалимской вишни, одной из разновидностей паслена.
Микстуры свои он готовил, растирая цветы прямо на грязных камнях мостовой у
Дамасских ворот, где его частенько видели за этим занятием - он исполнял причудливый
танец на четвереньках, чтобы не попасть под ноги прохожим.
Пользовался он и более сильнодействующим наркотическим средством из опавших
листьев белладонны, которое к тому же вызывало неудержимую рвоту. Работая, ему
приходилось самому принимать свои лекарства несколько раз в день, и большую часть
времени он чувствовал себя совершенно разбитым. Чтобы желудок мог хоть что-то
исторгнуть, он съедал несколько больших мисок каши из топинамбура.
В это время у него еще была способность обращаться к каждому на его родном
языке, даже если сам Хадж Гарун не понимал его, и в Иерусалиме это очень ценилось. Так
он скоро приобрел репутацию человека, способного преобразить мушмулу, или ослиный
крик, или даже невнятные возгласы уличных разносчиков в чудесные предзнаменования
грандиозных событий.
Со временем он стал известен под разными именами, которые он теперь уже не
помнил, но после своего первого хаджа в восьмом веке он взял себе постоянное имя
Аарон или, по-арабски, Гарун, в честь Гаруна-аль-Рашида, одного из главных персонажей
сказок "Тысячи и одной ночи", которые он любил больше всего на свете; тогда же, после
первого хаджа, он решил посвятить себя защите Иерусалима, его прошлых и будущих
жителей от всех врагов. Однако, несмотря на благое намерение, он не мог похвастаться
какими-нибудь серьезными достижениями.
Может быть, потому, сказал он, что эта задача очень велика и бесконечна. Я понятно
излагаю?
Не совсем, ответил сбитый с толку Джо. Не могли бы вы остановиться поподробнее
на чем-нибудь одном?
Хадж Гарун был в явном затруднении.
Вообще-то сомневаюсь, но попробую. А на чем?
Ну, не знаю. Вот, например, на том времени, когда вы лечили. Хорошая профессия,
почему вы отказались от нее?
Пришлось. Спрос на белладонну пропал буквально за одну ночь.
Почему?
Кто-то пустил слух, который уничтожил весь мой бизнес. Понимаете, ее покупали в
основном женщины для увеличения зрачков, чтобы выглядеть красивее. Ну вот, а как-то
раз ко мне за советом пришел один молодой человек, муж моей покупательницы. Они
поженились не так давно, и, кажется, она отказывалась брать в рот. Она считала, что это
неестественно, или негигиенично, или и то и другое. Я дал ему совет.
Что же можно посоветовать в таком случае?
Я велел сказать ей, что это не только совершенно естественно и гигиенично, но и
самое лучшее средство для увеличения зрачков. Для максимального эффекта, сказал я,
надо повторять прием с интервалом в несколько часов. Это была маленькая ложь во имя
улучшения семейных отношений, а может быть, и совсем не ложь. Кто знает, может быть,
это помогает. Вы не знаете?
Честно говоря, не знаю. Как развивалась ситуация?
Ну, он ей все это пересказал, и она спросила меня как лечащего врача, правда ли это;
я сказал, что правда, и после этого ее муж ходил с таким счастливым выражением
изнеможения на лице, что друзья заинтересовались, в чем дело, и спросили у него.
И?
И он рассказал им, а они пересказали своим друзьям, и наутро у всех мужчин
Иерусалима лица сияли от счастливого изнеможения, а я не мог больше продавать
белладонну, потому что женщинам с избытком хватало другого средства.
Выходит, слух, который развалил ваш бизнес, запустили вы сами?
Хадж Гарун смущенно посмотрел себе под ноги.
Выходит, что так.
Не самый лучший способ преуспеть в профессии, как вы думаете?
Полагаю, не самый, но взгляни на это с другой стороны. Разве я не помог улучшить
множество семейных отношений?
Согласен, тут вы молодец. Так, что еще?
Еще что?
Какие еще подробности вы можете вспомнить?
Надо подумать. Вам известно, что когда бедуины умирают в пустыне от голода и
жажды, они вскрывают вену коню, выпивают немного крови и закрывают вену? Я узнал
об этом во время хаджа.
Нет, я не знал. А если нет коня?
Они заставляют верблюда срыгнуть и пьют это.
Ясно. Я уже не спрашиваю, что они делают, если нет верблюда.
А вот еще: бедуинские девушки носят кисточки гвоздики в носу. И окрашивают
белки глаз в голубой цвет. И еще: горы в окрестностях Хейбара вулканического
происхождения. Я узнал все это в разных хаджах.
Понятно. А где это?
Хадж? В смысле, куда он ведет?
Нет, то место с горами вокруг и все такое.
А, это в Северной Аравии, где соединяются два больших сухих русла.
Хорошо. А что еще?
Вот: однажды я продал армянскому купцу-антиквару пергамент пятнадцативековой
давности.
У вас что, был запас?
Да. В пещерах, в одном склепе. Я не знаю зачем, а вы?
Вам не приходило в голову записать свои воспоминания пятнадцать веков назад и
положить куда-нибудь в загашник, так, на всякий случай?
Все может быть. Во всяком случае, он ужасно хотел заполучить этот пергамент. Но
ты знаешь, он на самом деле не был торговцем древностями.
Точно?
Точно. Он все время практиковался в каллиграфии, учился писать двумя руками, я
иногда заходил к нему поболтать. Знаете, он и армянином-то не был. Мы разговаривали
по-арамейски.
Что это?
Такой язык, на нем говорили в Иерусалиме две тысячи лет назад. Я сейчас понял,
что с тех пор, наверное, это был один-единственный раз, когда я на нем говорил.
Очень разумно, в смысле, воспользоваться такой возможностью. Наверное, даже в
Иерусалиме нечасто попадаются неармяне, которые пишут обеими руками и говорят поарамейски.
Хадж Гарун вздрогнул и нахмурился.
Это правда. Знаете, я его после этого семь лет не видел, и вдруг как-то утром он
вваливается в мою лавку и выглядит как выходец с того света. Весь в пыли, просто
кошмар. Носа нет, ухо отваливается, под мышкой сверток.
Очевидно, ему тяжко пришлось в пустыне.
Похоже на то. Он что-то сказал, мол, жил на Синае, разговаривал там со слепым
кротом, но все так невразумительно, что я ничего не понял. Он заблудился, бедолага, даже
не мог найти дорогу в Иерусалиме. Он просил отвести его в Армянский квартал к
подвалу, в котором он раньше жил, и я его отвел.
Отлично. И что случилось дальше?
Да ничего особенного. Он стал рыть в подвале яму и дорыл до старого заброшенного
резервуара. Тогда он положил туда сверток и засыпал яму землей. Зачем он это сделал?
Вы не знаете?
Пока нет, но, может, когда-нибудь догадаюсь.
Видишь ли, он не знал, что я остался неподалеку, похоже, он к тому времени совсем
не ориентировался в обстановке. Что-то все время бормотал и водил руками по глазам,
словно пытался что-то вытереть.
Бормотал, сбрендил, все понятно. Неплохая история. Еще что-нибудь?
Только те два открытия, которые я сделал в детстве.
Только два, говорите?
Первое связано с яичками.
Вроде игры с ними?
Ну да, со своими.
А, понятно.
Да. Когда я был маленьким, я думал, в них хранится моча. На первый взгляд, вполне
логичное предположение, но когда я чуть подрос, я узнал, что они совсем не для этого.
Действительно, не для этого. А второе и последнее открытие?
Что женщины и даже императоры тоже какают, как и я. Примерно раз в сутки,
примерно с такими же звуками и запахами.
Очень интересная мысль.
Да. Очень. Я почти целый год привыкал к ней. А знаете, как это долго в детстве:
целый год. Иногда он может казаться вечностью, правда?
Правда, вечностью. Часто.
Знаете, как я сделал эти два открытия?
Пожалуй, точно не скажу.
Услышал от слепого сказителя, распевавшего на обочине дороги, а рядом сидел
дурачок и записывал его слова. Это были сказки для взрослых. Мне не следовало их
слушать, но я слушал. Я был тогда очень маленький.
Понимаю.
Да, вяло добавил Хадж Гарун. Но разве все мы не были когда-то маленькими и
невинными?
Некоторое время огромную роль в жизни Хадж Гаруна играло его родимое пятно;
впрочем, это было много лет назад, и теперь столь впечатляющее явление давало о себе
знать лишь в редких случаях.
Эта родинка представляла собой бледно-сиреневое пятно неправильной формы,
которое начиналось над левым глазом, набирало силу в районе носа, низвергалось вдоль
шеи и кружилось с перерывами по всему телу, прерываясь и возобновляясь, то бледнея, то
набирая цвет, то прячась в укромные уголки, то красуясь на самом видном месте; оно
проходило через пах и, скользя то по одной ноге, то по другой, исчезало где-то возле
лодыжки; оно было похоже на карту какой-нибудь легендарной древней страны, то ли
Атлантиды, то ли неизвестной империи халдеев, а может, известной, но постоянно
меняющей очертания империи мидян.
Когда еще виден был весь узор, находились люди, которые усматривали в нем общее
расположение улиц города Ур до того, как его занесло илом древнего потопа. Другие
видели в нем некое подобие плана важнейших военных крепостей в долине Тигра и
Евфрата, третьи божились, что это точная схема синайских оазисов. Во всяком случае,
родимое пятно привлекало внимание к Хадж Гаруну с самого его рождения. Ко времени
первого Исайи он уже был известным человеком в Иерусалиме, люди разных
национальностей и вероисповеданий относились к нему кто с уважением, кто со страхом.
Но во время нашествия персов все изменилось. Он больше не пользовался доверием
ни у местных жителей, ни у чужеземцев, а когда Александр Македонский сделал в
Иерусалиме остановку на пути в Индию, Хадж Гаруна уже считали просто чудаком,
несмотря на тот факт, что он прожил в этом городе дольше, чем кто-либо другой. Кое-кто
из бесчестных предсказателей все еще тайком спрашивал у него совета, но даже они, из
страха перед общественным мнением, при встрече на улице делали вид, что не замечают
его.
Однажды начавшись, падение лишь ускорялось. Чем дальше, тем больше Хадж
Гарун лишался уверенности в себе. Он утратил способность говорить убежденно, а с ней
ушли и бесстрашные речи. Уже задолго до прихода римлян никто в Иерусалиме не
принимал его всерьез. А он к тому времени повидал уже слишком много, целые народы
приходили и уходили, зачинались и кончались многие эпохи. У него появилась досадная
привычка сваливать все события в кучу, словно они произошли вчера, и когда кто-то из
новичков по неведению начинал его слушать, голова у них шла кругом, действительность
менялась перед их взором так же быстро, как формы лилового пейзажа, что извивался
вдоль его хрупкого тела.
Итак, примерно со времен Христа верить Хадж Гаруну перестали совершенно.
Жители Иерусалима постоянно громоздили новые стены и ворота, храмы, церкви и
мечети на развалинах старых, закрывая раз и навсегда старые камни новыми базарами,
садами и двориками, неустанно лепя и возводя новые строения.
Они были слишком заняты, чтобы поверить человеку, который родился за тысячу
лет до Христа. В голове которого, однако, роились факты, о коих никто доселе не
слыхивал.
ГЛАВА 10
Скарабей
Египетский каменный жук, великий
таинственный скарабей, начиненный первым
оружием для будущей еврейской повстанческой
армии.
А юный О'Салливан Бир примерно три тысячи лет спустя, в 1920 году, отчаиваться
вовсе не собирался. Едва успев перебраться в Дом героев Крымской войны, он принялся
строить хитроумные планы, искать способ заработать деньги, намекая в разных арабских
кофейнях, что имеет богатый опыт нелегальных дел. Прошло немного времени, и к нему
подошел человек неопределенной национальности.
Контрабанда оружия? Он кивнул. Рассказал, как скрывался четыре года на юге
Ирландии, и, очевидно, сумел произвести на человека впечатление. Откуда куда? Сюда из
Константинополя.
Для кого?
Для Хаганы.
А что это такое?
Будущая еврейская повстанческая армия.
А с кем она собирается воевать, с англичанами?
Если понадобится.
Это хорошо, поганые англичане.
Вам выпадет честь доставить им первую партию оружия, сказал человек.
Если сойдемся в цене, подумал Джо.
Деньги. Он вспомнил утерянную карту сокровищ Хадж Гаруна, он был уверен, что
она существовала в действительности. Старый араб упомянул о ней лишь мельком, назвав
историей моей жизни, но Джо был слишком заинтригован, чтобы довольствоваться этим.
Вы записали ее? спросил он Хадж Гаруна.
Старик неопределенно развел руками. Он точно не помнил, да или нет, но Джо не
сомневался, что все-таки записал, а потом потерял или забыл, где спрятал тайную,
доподлинную историю богатств, обнаруженных им в пещерах под Иерусалимом, в старых
городах, - а потом этот подробный путеводитель по неисчислимым богатствам, которые
за тысячи лет навезли в Иерусалим завоеватели и набожные фанатики, перемешался у
него в голове со сказками "Тысячи и одной ночи" и другими преследовавшими его
фантазиями.
Об этом он допросил Хадж Гаруна особо тщательно.
Вы точно не помните, куда ее подевали?
Кого?
Историю вашей жизни.
Хадж Гарун беспомощно пожал плечами, судорожно сцепил руки, искренне желая
порадовать своего нового друга этим или хоть каким-нибудь воспоминанием, но память
подвела его, все годы слились воедино, и он с грустью развел руками и признал, что ни в
чем не уверен, не может сказать, ведь прошлое - оно такое беспорядочное.
Но ведь пресвитер Иоанн простит его? Они все еще друзья?
Джо, конечно, ответил, что они друзья и друзьями останутся. Но карта сокровищ
отныне не давала ему покоя, он подумал, не поговорить ли о ней с его новым
работодателем, который, похоже, немало знал о Иерусалиме. Почему бы не попробовать?
Осторожно, не выказывая особого интереса, он расспросил этого человека, не слыхал ли
он о документе, предположительно охватывающем три тысячи лет истории Иерусалима и
написанном сумасшедшим и убогим человеком, который, вероятнее всего, исчез не так
давно.
Работодатель взглянул на него с любопытством. Не идет ли речь о мифическом
подлиннике Синайской Библии? Оригинальная версия, совершенно отличная от той
подделки, что позже была куплена русским царем?
Царь. Даже царь за ней охотится. Так хочет прибрать к рукам карту, что
рыскает вокруг и клюет на подделки.
Да. И что о ней говорят?
Предположительно, она где-то зарыта. Но никто ее никогда не видел, и все это,
конечно, чушь, выдумка какого-то сумасшедшего.
Конечно сумасшедшего, безусловно чушь, несомненно зарыта. Как-нибудь вечером
Хадж Гарун, открыв древний сейф и спустившись по лестнице, крадучись проскальзывает
в туннель в пятидесяти футах под землей, чтобы провести вечерок в уединении.
Так что же именно в ней, не известно?
Мужчина улыбнулся. В этом-то все и дело. Предположительно в ней все.
Все. Персидские ковры и вавилонские тиары, клады крестоносцев, награбленные
сокровища мамелюков и золото Селевкидов. Карта такой ценности, что царь был готов
отдать за нее свою империю.
Когда же ее спрятали, не говорят?
В прошлом веке.
Скорее всего, так, значит, Хадж Гарун еще что-то соображал. Он написал ее,
спрятал, а когда им овладела навязчивая идея священной миссии, забыл куда. Он
представил себе, как старик бродит, натыкаясь на стены, по опустевшей лавке и подолгу
глядит в очередной угол. Цель миссии? Луна. Место проживания? Лунатический бред.
Род занятий? Лунатик.
Исусе, конечно, это сделал Хадж Гарун. Исследователь тайных пещер,
первооткрыватель двух дюжин Старых городов, картограф веков, бывший царь
Иерусалимский дошел до того, что глазеет на пустые стены и рассеянно поправляет шлем,
с которого в глаза ему сыплется ржавчина и мешает рассмотреть свое отражение в
несуществующем зеркале.
Человек по ту сторону стола говорил о маршрутах из Константинополя. Тропы,
дороги, проходы, пограничные посты и часовые англичан, теснины, через которые нужно
будет проходить ночью. Джо поднял руку.
Послушайте, мы ведь говорим о первой партии оружия, которую надо доставить для
Хаганы? Чем по такому поводу нагрузят обычный фургон с двойным дном? Инжиром для
отвода глаз? У меня есть идея получше. Я знаю, где достать огромного каменного
скарабея, он полый внутри и вместительный. Понимаете? Скарабей? Огромный
египетский каменный скарабей.
Человек смотрел на него молча. Джо понизил голос.
Только представьте себе. Из самого вражеского логова ползет огромный жук, чтобы
иссушенная древняя родина возродилась вновь. Неутомимо движется вперед египетский
скарабей, прочный, как камень, потому что он и так каменный, дальше некуда. Старый,
как пирамиды, скарабей, целеустремленный и решительный, как люди, сбросившие иго
этих пирамид, гигантский каменный скарабей взбирается по горному склону, чтобы
добраться до Иерусалима с первым лучом новой зари, египетский каменный жук, великий
таинственный скарабей, начиненный первым оружием для будущей еврейской
повстанческой армии.
О'Салливан Бир откинулся на стуле и улыбнулся, полагая, что этот Стерн должен
будет ему хорошо заплатить.
Бумаги священника-пекаря и инструкции Стерна у него были, оставалось только
уговорить Хадж Гаруна на поездку, поскольку убедить его расстаться со скарабеем нечего
было и рассчитывать. Он сказал: сегодня утром я случайно услышал про человека по
имени Синдбад. Кто это такой? Местный купец?
Хадж Гарун резко остановился, перестав мерить шагами комнату.
Какой местный купец? Ты что, хочешь сказать, что никогда не слышал о великих
путешествиях Синдбада?
Нет. Что за путешествия такие?
Хадж Гарун вдохнул поглубже и пустился в бурный рассказ. Через двадцать минут
его остановили, неожиданно пробив, куранты на солнечных часах.
Полночь, хотя солнце еще не зашло, сказал Джо. Когда вы последний раз выходили
в море?
Руки Хадж Гаруна застыли в воздухе.
Что?
В море.
Кто?
Да вы же.
Я?
Да.
Хадж Гарун сокрушенно понурил голову.
Но я никогда не выходил в море. Я не покидал Иерусалима, за исключением моего
ежегодного хаджа.
Черт знает что. Синдбад такое творил, а вы даже ни разу не были в море?
Хадж Гарун закрыл лицо руками, потрясенный тем, как ему не удалась жизнь. Руки
дрожали, да и голос тоже.
И правда. Как же теперь наверстать упущенное?
Ну как, пойти в море, конечно. Мы с вами последуем по пути Синдбада.
Я не могу. Я не могу оставить мои сокровища без присмотра.
А и не надо. С сейфом никто не справится, он слишком тяжелый, или врыт в землю,
или и то и другое. Шлем можно оставить на голове, Синдбад сам, наверное, такой носил.
А скарабея возьмем с собой.
Да? А капитан разрешит?
Мы ему скажем, что это багаж. Скажем, что торгуем антиквариатом и везем жука в
Константинополь обменять на такие желтенькие кружочки, они полегче. Он поймет. Кому
нужна такая тяжесть? А когда будем возвращаться, скажем, что не сошлись в цене, все
шито-крыто, чин чином, и никто ничего не заподозрит. Что скажете?
Хадж Гарун мечтательно улыбнулся.
Отважно пуститься по пути Синдбада? После стольких лет?
В тот день, когда ему предложили отправиться в морское путешествие, Хадж Гарун
заметил одну вещь, которая его озадачила. Ни с того ни с сего новый друг стал называть
его прошлое Библией. Точнее, он называл его Синайской Библией.
Что бы это значило? Почему его прошлое стало для его друга Библией и какое
отношение к нему имеет Синай? Может, его принимают за духовного сподвижника
Моисея и его собрата по пустыне, потому что его зовут Аарон?
Он как мог старательно обдумывал эту проблему, и мысли его все время
возвращались к Моисею. Моисей через сорок лет странствий куда-то прибыл, а он, хоть и
странствует уже в семьдесят пять раз дольше, никуда до сих пор не пришел. Но может,
скоро? Может, его друг верит, что миссия его завершится успехом? Не об этом ли он
говорит?
Хадж Гарун бросил сконфуженный взгляд на осыпающуюся штукатурку на месте
отсутствующего зеркала. Поправил шлем.
А не богохульство ли это? Должен ли он принять эту новую весть так же, как
принимал множество непонятных на первый взгляд истин много веков подряд?
Он смиренно согласился, что в этом его долг. Его друг настойчив и не
отворачивается от фактов только потому, что они кажутся невероятными. Фактам нужно
верить. Но все-таки до сего момента ему в голову не приходило, что он, Хадж Гарун, и
есть неведомый автор Синайской Библии.
А приняв это как факт, он легко смог придумать и подоплеку. В тот вечер он уже
говорил о Синайской Библии как о своем дневнике, рассказе о приключениях, записанных
как-то зимой в Иерусалиме в более ранний период жизни.
Вы имеете в виду прошлый век? спросил О'Салливан.
Хадж Гарун улыбнулся и кивнул. Он уже мог точно припомнить, зачем взялся
записывать, возможно, просто чтобы скоротать время и забыть о ледяной воде в пещерах,
где он тогда, вероятно, и жил.
Почему вероятно? спросил О'Салливан.
Хадж Гарун, поколебавшись, рассмеялся.
Ну, насколько я помню, в пещерах находилась моя зимняя резиденция.
Вот как? Значит, вы признаете, что Синайская Библия связана именно с тем, что вы
нашли в пещерах?
О да, конечно, величаво ответил старик. Ты не знал, что так уж у меня заведено
было? Летом гулять по холмам Иудеи, радуясь солнышку, а с первым дуновением
прохладного осеннего ветра возвращаться в лавку в Старом городе, зимой спускаться в
пещеры прошлого, а весной отправляться в хадж? Я соблюдал такой режим тысячи лет,
почему бы нет? Что может быть увлекательнее?
В утро перед отъездом О'Салливан Бир, запирая сейф, заметил листок бумаги,
застрявший в щели на задней стенке. Он вытащил его и передал Хадж Гаруну.
Должно быть, памятка, написанная вами до прихода крестоносцев?
Это не мое. Это письмо на французском языке.
Вы можете его прочесть?
Конечно.
И кому же оно?
Какому-то Стронгбоу.
Чертов миф, проворчал О'Салливан, который в Доме героев Крымской войны слыхал
истории об этом ученом девятнадцатого века. Никогда он не существовал. И не мог
существовать. Англичанин не может быть таким сумасбродом. Что там говорится?
Этого Стронгбоу благодарят за гостинец, который он переслал через всю Сахару в
честь памятного события.
Что за подарок?
Пайп кальвадоса.
Из-за одной пинты столько возни?
Нет, пайп - это такая единица измерения, кажется. Около ста пятидесяти галлонов.
Что-то около семисот бутылок.
А, ну пусть столько, это хоть на что-то похоже. А что за событие?
Рождение девятисотого ребенка.
Да что вы. Чьего девятисотого ребенка?
Того, кто написал письмо.
Он назвал себя?
Отец Якуба.
Ясно, священник. Откуда он пишет?
Из Тимбукту.
Что?
Здесь больше ничего не сказано, только номер письма. Должно быть, они долго
переписывались.
Почему вы так решили?
Номер четыре тысячи с чем-то. Дальше чернила выцвели.
Да уж, Господи Исусе. Священник, ставший отцом девятисот детей? Семьсот
бутылок кальвадоса в Тимбукту? По четыре тысячи писем в каждую сторону? Что за
число там?
Ночь. 24 июня. 1840 год.
Чем вы тогда занимались?
Хадж Гарун пришел в замешательство.
Ладно, не важно. Во всяком случае, вы не слонялись по пустыне и не кипятили
мозги на солнышке. Ну, пора, вот и повозка за скарабеем подъехала.
Пробил час Синдбада. В Яффе они взошли на борт греческой каики и взяли курс на
юг Турции. Хадж Гаруна сразу же начало тошнить; вниз он не мог спуститься из-за чада
двигателя, а наверху не мог стоять на ногах, потому что ослаб от рвоты. Он боялся, что
его смоет волной за борт, и в конце концов О'Салливан решил привязать его к планширу
возле скарабея, чтобы он не расшибся обо что-нибудь, кувыркаясь туда-сюда.
Усевшись верхом на скарабея, ирландец припал к жуку, держась за веревки, как за
поводья, словно скакал на нем в Константинополь. Волны яростно швыряли суденышко.
Когда о нос разбивалась очередная волна, Хадж Гарун стискивал челюсти и закрывал
глаза. Волна прокатывалась, и он корчился, извергая изо рта поток воды.
Сколько? кричал О'Салливан.
Чего сколько? простонал Хадж Гарун.
Я спрашиваю, сколько еще людей знают про Синайскую Библию?
Нос лодки скрылся из виду, к небу вздыбилась стена воды, и Хадж Гарун в ужасе
прижался к планширу. Море с ревом прокатилось через них, и суденышко принялось
карабкаться вверх.
Что вы сказали?
Двое или трое.
И всё?
В каждый отдельный момент, но из таких моментов состоят три тысячи лет.
О боже.
Хадж Гарун взвыл. Впереди величественно вздымался новый вал. Хадж Гарун
отвернулся.
И сколько получается всего?
Двенадцать.
Только двенадцать?
Приблизительно.
Но это же почти ничего.
Я знаю, что ничего. Может, это имеет какое-то отношение к луне или к числу колен
Израилевых?
Вы уверены, что их примерно двенадцать?
Хадж Гарун хотел принять гордый вид. На твердой земле в Иерусалиме он смог бы
хоть немного расправить плечи, откинуть шлем и бросить долгий взгляд на купола, башни
и минареты любимого города. Но здесь он чувствовал себя беспомощным.
Да, прошептал он, постыдно дрожа. Затем он вновь попытался подбодрить себя, как
в тот раз, когда упомянул двенадцать родов и луну, соотнеся себя с ними.
Одно старое изречение гласит, что в мире есть лишь сорок людей, и за всю жизнь
нам дано узнать лишь дюжину. Это что-то объясняет?
О'Салливан глубокомысленно кивнул, словно бы взвешивая сказанное. Оно, может,
объясняет помешательство и лунатизм, но вряд ли что-то еще.
Я слышал это изречение, прокричал он, но разве оно относится к такой долгой
жизни, как ваша? Ведь если вы прожили три тысячи лет, не маловато ли знакомств вы
завели?
Неполных три тысячи, прошептал Хадж Гарун. Без шестнадцати лет.
Ладно, неполных три тысячи. Так кто эти двенадцать человек? Эмиры и патриархи?
Главные раввины? Кардиналы? И им подобные?
О нет, прошептал Хадж. Гарун.
А кто?
Помните того человека, что ходит туда-сюда по площадке у лестницы, ведущей к
подземной крипте?
У Храма Гроба Господня? Тот, который никогда не останавливается? И все время
бормочет что-то себе под нос? Вы еще сказали, что он занимается этим последние две
тысячи лет.
Да, он. Вот он мне поверил. По крайней мере, не побил меня, когда я ему рассказал.
А он
...Закладка в соц.сетях
