Жанр: Драма
Иерусалимский квартет 1) Синайский гобелен
...зко изменилось. Он оживленно
болтал, улыбался и размахивал руками, показывая всякие достопримечательности.
Сотни потных покупателей, толкаясь, протискивались мимо прилавков, за которыми
торговцы криками привлекали внимание к своему товару. Хадж Гарун рассеянно сгреб с
одного из прилавков пригоршню сочного свежего инжира и отсыпал половину
О'Салливан Биру. Вскрывая кожуру и поедая содержимое, они медленно двигались в
плотной толпе, уворачиваясь от навьюченных осликов и тележек, склоняя головы
поближе, чтобы докричаться друг до друга в этом гаме.
Видишь магазин, где продается локва, надрывался Хадж Гарун. Когда-то там было
великолепное заведение, лучшее кабаре в Иерусалиме. А заведовал им бывший великий
визирь Османской Империи, он объявлял акты и выходил в конце представления на
аплодисменты. Интересно, как человек с таких высот может опуститься в жизни до такой
жалкой роли.
Да, интересно.
Что?
Сам всегда так думал, рявкнул Джо.
А вот на этом углу в эллинские времена меня оштрафовали за публичную
хироманию.
Что это такое?
Ты про человека на углу? Не знаю. То ли обкурился гашишем, то ли впал в
религиозный экстаз.
Да нет, я про то, в чем тебя обвиняли греки.
Ах это, смеясь, крикнул Хадж Гарун. Одержимость рукой, но это не то, что ты
думаешь. Нельзя было гадать по руке без лицензии, а я был неплохим хиромантом.
Видишь вон то здание? Я там когда-то сидел в заточении.
Они шагнули с мостовой в палатку с фруктовыми соками, и Джо заказал два
больших стакана. Они стояли, потягивая гранатовый сок и поглядывая на здание, Хадж
Гарун предавался воспоминаниям и весело смеялся.
Это было, когда у нас тут разразилась страшная эпидемия сглаза. Вряд ли ты раньше
о ней слышал?
Нет, не припоминаю. Когда это было?
В начале ассирийской эпохи. Все горожане почему-то стали бояться дурного глаза.
Он мерещился людям повсюду, и никто не осмеливался выходить на улицу. Улицы
опустели, лавки закрылись, вся торговля прекратилась. Иерусалим без торговли? Не
бывает. Город умирал, и я понял, что пора действовать.
Джо вытер потное лицо и попытался обтереть руку о мокрую рубашку.
Ну, еще бы. И как же надо действовать?
Сперва я пробовал выпекать хлеб.
Неплохо. Хлеб всегда на пользу.
Да, я хотел сделать так. Известно, что половые органы - одна из лучших защит от
дурного глаза, они привлекают его внимание и уводят в сторону, не позволяя, таким
образом, причинить вред. Ну, я рассудил, что если печь хлеб в форме фаллоса и есть его
по всему городу в достаточных количествах, то можно обеспечить надежную защиту, на
которую люди всегда могут положиться.
Джо снова вытер лицо. Было ужасно жарко. В мареве безоблачного неба ему
привиделась такая картина: он сам крадется по Иерусалиму темной ночью, рисуя на
дверях дурной глаз. На следующее утро в городе начинается ассирийская паника, и тут
неожиданно появляется он с чудесными буханками хлеба, продает их за бешеные деньги и
сколачивает капиталец. Но как уговорить священника-пекаря испечь хлеб такой формы?
Сказать ему, что это десница и кулак Божьи? Не пойдет, здесь слишком в ходу выражения
о руке Аллаха. Старый францисканец решит, что я уступил басурманам, и откажется
растопить свою печь.
Кончилось полным крахом, смеялся Хадж Га-рун. Хлеб слабо подействовал. Людям
нужна была зримая защита, а не съедобная, тогда я стал ходить и рисовать фаллосы на
стенах. Это немного помогло, по крайней мере, люди стали вновь показываться на улицах.
Тогда я стал агитировать их, чтобы они рисовали свои фаллосы, чтобы подбодрить себя, и
они послушали, стали рисовать их на лампах и чашках, на всех вещах, носили даже
одежду с такими вытканными узорами и кольца с такой гравировкой, браслеты, ожерелья
и кулоны. Скоро Иерусалим стал городом десяти миллионов фаллосов. Конечно, не
забывай, что все это случилось давно, когда я пользовался кое-каким влиянием, и люди не
только слушали меня, но и верили тому, что я говорю.
Джо попытался отклеить рубашку от груди, чтобы там немного проветрилось, но не
смог, так она прилипла.
Не забываешь? спросил Хадж Гарун.
Нет-нет, я прекрасно помню.
Вот. А на следующей стадии моего плана мне требовалась помощь менструирующей
женщины.
Ясно. А зачем такой необычный оборот?
Потому что в те времена менструация была очень мощным средством. Она
эффективно действовала против града и вообще плохой погоды и могла уничтожать
вредителей растений, не говоря уже об увядших огурцах и трескающихся орехах.
Очень хорошо.
Я тоже так думал, но оказалось, что ни одну женщину невозможно убедить
выставить свои интимные органы на улице во время менструации. Дома, ночью, на ферме,
чтобы способствовать урожаю, на это бы они еще пошли, но не на людях в Иерусалиме,
хотя они могли так обезопасить город.
Я спорил и ругался с ними на площадях, но они остались непреклонны, говорили,
что это повредит их репутации. Нет, ты представляешь? Насколько мелочны могут быть
люди, когда всему городу угрожает кризис? Люди бывают очень эгоистичны, вот что я
тебе скажу.
Верно.
И равнодушны к общественному благу.
Совершенно верно.
Они способны думать только о себе, даже когда все кругом вот-вот пойдет прахом.
Абсолютно верно.
Хадж Гарун засмеялся.
Ну, раз причина оказалась в этом, то оставалось сделать только одно. Нужно было
одно завершающее эффектное действие, чтобы вырваться из тупика, поднять все
население города на борьбу с грозной опасностью. Безусловно, мне нужно было самому
занять крайне религиозную позицию в битве со сглазом, какой бы она ни показалась
непопулярной и вызывающей, личным примером показать людям, что нужно делать,
чтобы всех спасти. Другого выбора просто не существовало. Я должен был это сделать, и
я это сделал.
Конечно сделал. А что именно?
Хадж Гарун с улыбкой посмотрел на здание напротив.
Я снял набедренную повязку и отправился отважно бродить по улицам, и каждый
раз, встречаясь с дурным глазом, я задирал хитон и показывал, гак сказать, товар лицом:
ха. Показывал и показывал, и всякий раз, когда я так делал, сглаз, который на нас лежал,
ослабевал, и Иерусалим становился ближе к полному выздоровлению.
Джо качнулся обратно к прилавку с фруктовым соком и поспешно заказал еще два
стакана гранатового. У него кружилась голова, мелькавшие столетия вызывали жажду,
ему представился век ассирийцев и Хадж Гарун, энергичный молодой человек, еще
уверенный в себе и влиятельный, все еще пользующийся уважением и доверием в те
давние дни, как он дерзко разгуливает по Иерусалиму в 700 году до Рождества Христова,
при каждом столкновении со сглазом задирая одежду, чтобы сокрушить его, пустившийся
в одиночку сражаться с эпидемией, грозившей опустошить его Священный город, вот он,
дерзкий и самоотверженный, презрев себялюбие и пренебрегая возможным ущербом для
своей репутации, шагает и исполняет свой долг, каким он ему представляется, Хадж
Гарун, бесстрашный религиозный маяк древности.
Меня схватили, сказал старик, посмеиваясь.
Еще бы.
Да, меня арестовала ассирийская полиция за развратное поведение или за
непристойное обнажение, а может, еще по какому-то вздорному обвинению. В общем,
меня бросили в темницу вон туда и сказали, что будут держать там, пока я не пообещаю
исправиться. Но к тому времени моя война с великой эпидемией сглаза уже близилась к
победному завершению. Меня вскоре освободили.
Личный триумф, сказал Джо.
Я тоже так думал, но, конечно, славы мне это не прибавило.
Почему?
Коммерция. Как только они вновь получили возможность торговать, они тут же
забыли о моей религиозной жертве. Здесь так бывает.
Понимаю.
Они вышли из палатки с соками и опять стали пропихиваться через базарную
сутолоку.
Знаешь, кричал Хадж Гарун, иногда мне кажется, что я с детства был стариком и
впоследствии мне мало чему пришлось учиться. Когда я хожу здесь, на каждом углу
всплывают бесконечные воспоминания. Ты знаешь, что у Цезаря роль сторожевых собак
выполняли гуси?
Кря, не знал, гаркнул Джо, а может, у меня от суматохи и толкотни это просто из
головы вылетело.
Или что когда городом владели египтяне, у них был обычай сбривать брови, если
умирала любимая кошка? Кошек тогда бальзамировали и отправляли хоронить на родину
в Бубастис.
Кошачий город, говоришь? У меня, вероятно, уже мозги кипят, такая адская жара. У
меня такое ощущение, что нужно хлебнуть крепкого отрезвляющего напитка. Или, как ты
однажды сказал, самое время.
Хадж Гарун засмеялся.
Оно навевает воспоминания, вот почему я люблю тут гулять.
Но как тебе удается с ними справляться? крикнул Джо. С этим безостановочным
мельканием запахов времени?
Оставаясь в движении.
Это похоже на то, что я делал в горах на родине. Но графство Корк - это местность,
по крайней мере, было ей. А что значит оставаться в движении, когда речь идет о
тысячелетиях?
Ну, возьмем, к примеру, римскую осаду, проверещал Хадж Гарун.
Хорошо, давай.
Что ты говоришь?
Я говорю, что там случилось во время римской осады?
А, так вот, римляне много недель обстреливали нас из катапульт, везде падали
чудовищных размеров камни. Большинство укрылось в подвалах, и многие погибали,
когда на них сверху обрушивались дома. А я нет. Я выжил.
Как?
Оставаясь на открытой местности. Я бегал трусцой по улицам. В движущуюся
мишень попасть всегда труднее, чем в неподвижную.
Ты прав, подумал Джо, и вот ответ на все вопросы, вот в этой картине. Хадж Гарун,
бегущий по Иерусалиму, по вечному городу. Исусе, да, Хадж Гарун - это движущаяся
мишень Римской империи и множества других когда-либо существовавших империй.
Развевающийся хитон, длинные и тонкие ножки полируют босыми пятками булыжник
мостовой, круг за кругом три тысячи лет бегал он от осадных машин армий захватчиков.
Круг за кругом, бросая вызов горам оружия, карабкающимся на холм, чтобы его
сокрушить. Упрямо бродя по улочкам, протирая булыжную мостовую, пыхтя и хрипя на
бегу через тысячелетия, Хадж Гарун, призрачный бегун Священного города, всегда
умудрявшийся выжить и уцелеть.
Старик взволнованно схватил Джо за руку. Счастливо смеясь, он крикнул ему в ухо:
Видишь вон ту башню?
Да, крикнул Джо, у нее такой призывный вид, и я готов. В каком мы столетии?
ГЛАВА 17
Босфор
На один жизненно необходимый ему час.
В 1933 году Стерн очутился близ Босфора, он шел вдоль берега, и краски тусклого
октябрьского неба напомнили ему о другом таком же дне в этих краях, когда высокий
худой человек вошел в заброшенную оливковую рощу, торжественно снял свои
изысканные одежды, скомкал, выбросил их в набегающие черные волны и, выйдя из
темной рощи босым хакимом в лохмотьях, направился на юг, к Святой Земле, а может
быть, дальше.
Полвека минуло, на месте оливковой рощи теперь находилась больница для
неизлечимо больных, куда он пришел проведать в последний раз старого друга Сиви,
вернее, скорее тело, когда-то принадлежавшее Сиви, а теперь прикованное к кровати и
неподвижное, слепо уставившееся в потолок, тяжкая обуза, наконец покинутая духом.
Стерн пошел дальше. У парапета он увидел женщину, бедно одетую иностранку,
устремившую неподвижный взгляд на воду, и вдруг понял, о чем она думает. Он подошел
и встал рядом.
Мне кажется, лучше подождать до вечера. Тогда поднимется ветер, и никто не
увидит.
Она не шелохнулась.
Я выгляжу настолько несчастной?
Нет, солгал он. Но помните, есть другие средства. Выходы из ситуации.
Я пробовала. У меня просто нет больше сил.
Что случилось?
Один человек сошел с ума, сегодня, когда начался дождь.
Кто он был?
Мужчина. Его звали Сиви.
Закрыв глаза, Стерн вновь увидел дым и пламя в саду в тот вечер в Смирне
одиннадцать лет назад, который привел его, а теперь и эту женщину, на босфорскую
набережную. Он с силой сдавил железные прутья ограды и постарался, чтобы голос
прозвучал так же невозмутимо.
Ну, раз уж вы приняли решение, вам надо беспокоиться только об одном: чтобы у
вас не вышло осечки. Вашим друзьям такое придется не по душе по двум причинам.
Он говорил таким обыденным тоном, что она впервые оторвала взгляд от воды и
посмотрела на него. Большой нескладный сутулый мужчина, национальность на взгляд
определить трудно. Вероятно, она в тот момент не разглядела усталости в его глазах,
только бесформенные очертания фигуры под дождем рядом.
Только две? спросила она горько.
Видимо, да, но их достаточно. Первая связана с чувством вины, которое вы
заставите их испытать. Может, они еще что-то должны были сделать? Конечно, они
обидятся на вас за то, что вы будете напоминать им об этом самим фактом, что они-то
остались в живых. А еще вы напомните им, что они тратят жизнь попусту, и это их тоже
возмутит. Глядя на вас потом, они не смогут избавиться от неприятного чувства, что вы не
приемлете морального разложения больше, чем они. Они даже не будут отдавать себе в
этом отчет, но вы это почувствуете, едва они сядут рядом. Им всегда есть что сказать с
самым серьезным лицом. Думаете, это затем, чтобы позвать вас, вернуть к жизни? Нет.
Они хотят поговорить с вами о вашей трусости. Это слишком легко. Вот обычно их
первые слова.
Но это на самом деле легко, прошептала она.
Конечно. Когда решишься по-настоящему, это всегда легко. Просто встаешь и
уходишь. Но большинство людей на такое не способны; они потому и говорят о вашей
трусости, что пытаются забыть о своей собственной. Им от этого не по себе. Им из-за вас
не по себе.
Она зло рассмеялась.
И это все, что они говорят?
Ну, в зависимости от того, кем они вам приходятся. Мать, озабоченная тем, как она
воспитала своих детей, готова будет упрекнуть вас за то, что вы не обставили все как
несчастный случай. В конце концов, представьте себе чувства своей матери.
Очень трогательно.
Да. А бизнесмен, скорее всего, укажет вам, что вы не привели в порядок дела.
Иными словами, когда совершаешь самоубийство, ты должен думать обо всех, кроме себя
самого. Вы всего лишь расстаетесь с жизнью. А каково окружающим?
Кошмар, какой эгоизм.
Да. Но есть еще несколько человек, которые никогда не напомнят вам об этом и
станут вести себя так, словно ничего не произошло. Надо сказать, что это один из
способов выяснить, кому вы действительно дороги, правда, опасный.
Похоже, вы по этой части специалист.
Да нет, один-два случая, и все. Но вы не хотите узнать о второй причине, почему
недопустима неудачная попытка? Потому что иначе вам предстоит узнать, что жизнь,
даже великая, не больше чем память. Мне думается, что этим на самом деле объясняется
то, что сделал Христос после воскресения.
Христос?
Мы же знаем, что он провел сорок дней на Масличной горе с друзьями, а потом
исчез. За эти сорок дней он, должно быть, понял, что не может продолжать свое дело с
теми же самыми людьми. Все кончилось. Им нужны были лишь воспоминания о нем,
которые они сохранили, но не он сам. За те три года, что он проповедовал, он уже успел
сильно перемениться и, конечно, продолжал меняться, как все. Но друзьям это было не
нужно.
И что же он сделал?
Стерн потер лоб.
Есть две теории, оптимистическая и пессимистическая. Печальная теория относится
к Иерусалиму. Вы там бывали?
Да.
Тогда, наверное, вы видели крипту святой Елены в Храме Гроба Господня?
Стоп, я знаю, что вы собираетесь сказать. Про человека, который ходит туда-сюда по
верхней площадке лестницы. Смотрит в землю и бормочет себе что-то под нос, и так две
тысячи лет подряд.
Хотите сказать, что уже слышали мою теорию?
Нет, но я однажды видела этого человека, а кто-то мне о нем рассказывал.
Так вот, по моей пессимистической теории этот человек и есть Христос. Случилось
так, что после сорока дней, проведенных с друзьями, он уже собрался отправиться на
небеса, но сначала решил взглянуть на место распятия, на ту гору, где произошло самое
значительное событие в его жизни. Он так и сделал, и увиденное так его потрясло, что
уйти он уже не смог. С той поры так и ходит там, меря шагами площадку и разговаривая
сам с собой о том, что он увидел.
Что же он увидел?
Ничего. Совсем ничего. Три креста убрали, и на вершине стало совсем пусто. Так,
словно там ничего не произошло.
Она покачала головой.
Да, мрачновато. А оптимистический вариант?
В хорошем настроении я склонен верить, что он все-таки ушел оттуда. Он увидел то,
что увидел, но потом все-таки решил сделать еще что-нибудь. Тогда он постриг или
подвязал волосы, сбрил бороду или отпустил ее подлиннее, потолстел, научился говорить
прямо, как все нормальные люди, и потом изучил какое-нибудь ремесло, чтобы
прокормиться.
Какое ремесло?
Сапожное, например, а может, опять плотницкое, хотя вряд ли. Посмотрев на
пустоту той вершины, он, скорее всего, предпочел что-нибудь новое. Да, наверное, стал
башмачником.
И куда он отправился?
О, он никуда не уехал. Обе теории, мрачная и жизнерадостная, предполагают одно и
то же место действия. Он остался в Иерусалиме, и теперь, когда он переменил внешность,
он может ходить, где хочет, оставаясь неузнанным, возможно, выдает себя за армянина
или араба. Он и теперь ходит, конечно, ведь он бессмертен, за эти годы он успел забыть
свои прежние беды, даже то, кем он был раньше. А все потому, что случилась одна
чудесная вещь, странное и прекрасное превращение. Оно заняло больше времени, чем
потребовалось бы ему для вознесения на небо, но все-таки оно произошло.
Что?
Иерусалим подвинулся. Сотни лет он медленно двигался к северу. Он переместился
с горы Сион в сторону того пустынного холма за городскими стенами. Помогали этому
процессу чужеземные завоеватели, думавшие, что они оскверняют город; они разрушали
его, и всякий раз город отстраивался заново чуть ближе к тому самому холму. Пока
наконец холм не встал сперва у самых стен, потом внутри стен, затем ближе к центру, и,
наконец, в самой середине, окруженный криком и толкотней базаров, играющими детьми,
толпами торговцев и религиозных паломников. Понимаете, унылого заброшенного
холмика не стало. Наоборот, Иерусалим пришел к нему сам. Священный Город объял его,
вот почему он наконец смог забыть свои былые страдания. Ему больше не нужно было
бояться ничтожности собственной смерти.
Ну, что вы об этом думаете? спросил Стерн с улыбкой.
Думаю, это, конечно, более жизнерадостная теория.
Конечно, счастливый финал две тысячи лет спустя. И не такой уж невозможный. В
общем, мой собственный отец в прошлом веке поступил примерно так же.
Что он сделал? Передвинул Иерусалим?
Нет, на это нужно больше времени. Я имел в виду уход с опустевшей вершины в
измененном обличье. А он тоже был сравнительно знаменит и, представьте, довольнотаки
узнаваем.
И никто так и не узнал, кто он?
Лишь те, кому он сказал сам.
Но откуда вы знаете, что вам он сказал правду?
Стерн улыбнулся. Он уже почти победил ее.
Я понимаю, что вы хотите сказать, но все же я должен ему верить. То, что он
сделал, слишком невероятно, чтобы не быть правдой. Невозможно так подделать жизнь.
Все равно, подделки могут быть очень масштабными.
Я знаю.
Один человек даже подделал всю Библию.
Я знаю, повторил Стерн.
Почему вы так говорите?
Ну, вы же говорили о Валленштейне, не так ли? Албанском отшельнике,
отправившемся на Синай?
Она удивленно посмотрела на него.
Откуда вы знаете?
Стерн улыбнулся еще шире. Наконец-то он нащупал то, что искал.
А разве вы не о нем говорили? Траппист, который нашел подлинную Библию и был
так удручен ее хаотичностью, что решил изготовить собственную, поддельную? А потом
уехал обратно в Албанию, где дожил до ста четырех лет в темнице под замком в черной
глухой келье, единственном месте, где он мог жить, потому что стал Богом? И все это
время о нем заботилась София Молчунья, ставшая к тому времени, как я повстречал ее,
Софией Хранительницей Тайн? Которая так потрясена была смертью Валленштейна в
1906 году?
Но это же неправда.
Что?
Что Валленштейн умер в 1906 году.
Правда.
Этого не может быть. Я в то время была там.
Тогда вы, должно быть, Мод. Вы бежали в Грецию, а у Екатерина случился
припадок, и у него полопались все вены, на такую смерть обрекла его родная мать София,
во всяком случае, сама она так считала. Она рассказала мне всю эту фантастическую
историю, когда я застрял там во время первой Балканской войны. Рассказала, видимо,
потому, что просто не могла больше держать в себе груз этой тайны. Причудливо
перемешаны величие и суеверие в этой женщине. Она всерьез верила, что безумие
Екатерина развилось потому, что сам Валленштейн был ангелом, в самом буквальном
смысле не святым, а ангелом небесным, который не мог породить нормальное
человеческое дитя, потому что был сверхчеловеком. А может, и был в нем какой-то такой
проблеск, принимая во внимание масштабы его подделки.
Мод молча смотрела на него, все еще не веря.
Двадцать семь лет назад, прошептала она.
Да.
Но разве может хоть что-то из этого быть правдой?
Здесь правда все, но далеко не вся. Могу, например, рассказать про вашего ребенка.
София назвала его Нубаром, родовое имя, похоже, она сама из армян. Она воспитала его и
любила его так же сильно, как ненавидела Екатерина. И оставила ему немалое наследство,
которое сколотила на сделках на нефтяном рынке. Он очень влиятельный человек, хотя
мало кто даже слышал о нем. А теперь что вы обо всем этом думаете?
Ничего. Я даже не в состоянии ничего думать. Все это какое-то волшебство.
Вовсе нет, смеясь сказал Стерн, взял ее под руку и повел по улице прочь от воды.
В тот и множество других вечеров они говорили допоздна, отчаяние ее постепенно
отступало и в конце концов ушло совсем, и кошмар ее первого замужества и одиночество
второго, когда она чувствовала, что брошена любимым человеком, и скрытый детский
страх, разросшийся до такой степени, что она уже не могла его выносить и убежала от
Джо, от большой любви всей своей жизни, того единственного в мире, чего ей всегда
хотелось, волшебной грезы, ставшей явью в Иерусалиме - и утраченной.
Каждое действие потом отдавало тщетой и горечью. Шли годы, она с ужасом
понимала, что стареет. Она стала вновь искать Сиви, хоть какое-то связующее звено с
прошлым, и с удивлением узнала, что он тоже живет в Стамбуле; с трудом найдя его, она
была потрясена, настолько отличался он от того элегантного светского человека, каким
она знала его во время Первой мировой войны. Одинокий и жалкий, он работал теперь
простым служителем в больнице для неизлечимо больных.
Потом эта странная запутанная история с его бывшей секретаршей, не дававшая ему
покоя, он пересказывал вновь и вновь, как Тереза уехала в Палестину, в местечко под
названием Эйн-Карем, в арабскую колонию прокаженных, словно наложив на себя какуюто
ужасную епитимью.
Это казалось непостижимым. Как мог человек так перемениться?
Стерн покачал головой. Еще не время было говорить, слишком свежа еще память о
той воде, возле которой она стояла. Сиви? Да, он его как-то видел, всякий, кто хоть
немного жил в Смирне, знал Сиви. Да, и Терезу тоже. Он кивнул, чтобы она продолжала
рассказ.
Она нашла доброго и нежного Сиви совершенно сломленным, он жил в маленькой
убогой комнатушке близ Босфора, печальный, растерянный и мрачный, настолько
потерянный, что часто даже забывал поесть.
Она решила посвятить себя заботам о нем, это было лучшее, что она могла сделать.
Она мыла пол и посуду, готовила и на время почувствовала себя увереннее. Заботы о
Сиви придавали ее жизни хоть какой-то смысл. Но потом настал тот ужасный дождливый
день, когда она зашла в больницу забрать его после работы, как делана каждый день, и
обнаружила его привязанным к кровати, шагнувшим за непроницаемый барьер безумия,
это было в тот самый вечер, когда Стерн повстречал ее у воды.
Что же осталось у нее теперь, к сорока трем годам?
Воспоминания об одном давнем ярком месяце на берегах залива Акаба.
А кроме того, сын, которого она зачала тогда.
Хотите познакомиться с ним? спросила Мод.
Да, очень хочу.
Она посмотрела на него смущенно. Только не смейтесь, пожалуйста. Я назвала его
Бернини. Мечты тогда рушились, но еще не совсем исчезли. Наверное, я надеялась, что
когда-нибудь он тоже построит свои прекрасные фонтаны и лестницы, ведущие куданибудь.
Стерн улыбнулся. А почему бы и нет? Хорошее имя. Но на лице Мод вдруг
появилось беспокойство. Она взяла его за руку и ничего не ответила.
В маленькой квартирке над Босфором Стерн пытался развлечь мальчика историями
о своем детстве. Он рассказал о своем первом неуклюжем воздушном шаре, который
построил примерно в возрасте Бернини.
И вы летали?
Метр или два, смотря с какой силой отталкивался. А после этого меня просто
волокло вниз по склону.
Почему же вы не приделали к корзине колеса? Тогда вы могли бы ехать через
пустыню, как под парусом.
Наверное, мог бы, но я сделал по-другому. Я продолжал попытки усовершенствовать
воздушный шар и через некоторое время построил такой, который смог взлететь.
Я бы не стал этого делать, сухо заметил мальчик. Мне бы хватило паруса.
Они сидели на узенькой террасе. Вошла Мод с чаем, и мальчик, улегшись на живот,
стал смотреть на ползущие в проливе корабли. Когда Стерн вышел, Мод проводила его до
угла.
Он часто такой вот, не знаю, как объяснить. Пару минут говорит о чем-нибудь,
потом обрывает себя, словно пугается, что сказал слишком много, будто затронул какуюто
мысль, которую боится спугнуть. Он не спросил, например, почему тебе хотелось
летать, и не стал объяснять, почему он предпочитает ходить под парусом. Просто лег и
стал смотреть на корабли. Я знаю, что он что-то представлял себе, думал обо всем этом,
но не захотел с нами поделиться.
Он еще маленький.
Да не такой уж и маленький, иногда даже страшно. Мыслит иногда бессвязно,
последовательность как-то нарушена. И опять так, словно бы нарочно, не договаривает. В
школе плохо учится по всем предметам, кроме рисования.
Стерн улыбнулся.
С таким именем это здорово.
Но Мод не ответила на улыбку.
Нет. Раньше он рисовал дома, а теперь даже этого не делает. Просто ляжет,
обопрется локтями и смотрит на все, особенно на корабли. Хуже того, о
...Закладка в соц.сетях
