Жанр: Драма
Иерусалимский квартет 1) Синайский гобелен
..., что
дверь открылась.
Мы сами, лежа в грязи, произнес он шепотом по-гэльски название ирландской
революционной партии. На него упала тень, а может, это ему пригрезилось.
Что? тихо переспросили его по-гэльски.
Любовь протянет победе руку прощения, прошептал Джо, вспомнив девиз клана
О'Салливан Бир.
Вот как? Так вот ты кто! Но что за беда заставляет тебя лежать в иерусалимской
канаве в таком наряде? Давай помогу, заходи-ка, пока не появился полицейский.
Старый священник уволок его с улицы в прохладную тень булочной. Он запер дверь
и облил Джо водой, затем дал ему кусок хлеба и смотрел, как тот ест. Когда к Джо
вернулись силы, он рассказал свою историю, а старый священник участливо кивал
головой при каждом новом повороте сюжета.
Твой отец участвовал в движении фениев? спросил он в конце.
Участвовал, отче.
И я тоже, но церковь запретила мне этим заниматься. В моем ските побывало шесть
О'Салливан Биров по имени Джозеф. Наверное, одним из них был твой отец. Может,
назовешь какую-нибудь подробность, чтобы я мог вспомнить?
Прорицатель.
А, вон кто, я с ним хорошо был знаком. Он говорил, что у него будет то ли двадцать,
то ли тридцать сыновей, и я советовал ему довольствоваться тем, что Бог послал.
Счастливым-то я буду, говорил он, это я и так знаю. Да, семьдесят лет назад все было
чудесно, а теперь-то что делать? Вот он, пожалуйста, гроза "черно-пегих", разыскиваемый
за патриотизм и другие ужасные преступления, сидит на английской территории без
документов. Забудь наш милый родной язык и повторяй за мной. Да, я англичанин, но у
меня врожденный изъян голосовых связок и множество дефектов дикции.
Джо повторил.
Ужасно, сказал священник. Так даже араб сразу тебя раскусит.
Мы сами? прошептал Джо с надеждой.
Не сейчас, нужно что-то другое. Нужна чья-то помощь, чтобы тебя не сцапали. Ну,
ты пока посиди, а я растоплю печь. Я проработал шестьдесят лет пекарем, и мне лучше
всего думается у печи, так что посиди, а я поработаю.
Старый священник принялся месить тесто и печь хлебы, которые выходили у него
нескольких разных форм. Одни - явный крест, а другие отдаленно напоминали
Ирландию. Третьи, должно быть, обозначали собой форму стен Старого Города, а еще
был незнакомый овал со слегка вытянутыми уголками по краям. Вскоре углы пекарни
наполнились хлебом.
Что означает тот хлеб? спросил Джо.
Который?
Вон в том углу.
А, Крым, конечно.
Священник вернулся было обратно к плите, но вдруг сутана его завертелась и
сандалии зашлепали по камням. Он пустился в пляс.
Да это же решение, парень, почему мне это сразу в голову не пришло? Выходит,
ради тебя я потратил столько времени в армии, ради беглого сына старины Джо.
Мокрый от пота священник вновь принялся приплясывать перед открытой печью. И
вот так шестьдесят лет, подумал Джо. У него у самого уже мозги спеклись. Из канавы
вытащил - а что толку?
О какой армии вы говорите, отче?
Конечно, об армии Ее Величества, какой же еще. Перед тобой пляшет бывший
офицер легкой кавалерии, награжденный несколькими союзными медалями, не говоря
уже о Кресте Виктории, полученном из ее рук.
Он стал прыгать вперед-назад, швыряя лепешки по одной в печь и доставая готовые.
Он сам готов, подумал Джо, спекся окончательно. За шестьдесят лет такой жизни у
кого хочешь мозги в мякиш превратятся.
Вы сказали, Крест Виктории?
Он самый, парень. Еще до того, как я нашел свое призвание, я имел глупость пойти в
армию - и загремели мы в Крым, а там какой-то убогий погнал нас в атаку на верную
смерть. Мой конь пал, сломал ногу, а я после этого и сам не мог на ногах держаться, так
вот и вышло, что я стал одним из немногих, кто уцелел. Да, мой мальчик, в тысяча
восемьсот пятьдесят четвертом году кое-кому пришлось отвечать, английская
общественность была в ярости. Армии понадобилось наградить уцелевших героев, а
значит, и меня, вот отсюда и медали.
Джо поерзал. Мягкое место уже болело. Может, та атака была ужасной, но сидеть
здесь тоже радости мало. Старик, приплясывая, надел ему ленту на шею. Джо тупо
уставился на крест. Он видел такой на одном английском офицере перед Пасхальным
восстанием.
Вот он, и теперь ты, Джо-младший, официальный герой армии Ее Величества, один
из немногих уцелевших ветеранов бригады легкой кавалерии. Видишь ли, через два года
после этой крымской авантюры Ее Самодержавное Величество решило почтить и саму
себя, учредив новую высочайшую награду за доблесть на поле сражения имени себя
самой, вот этот Крест Виктории, который сейчас у тебя на шее. Ее советники, естественно,
согласились и предложили вручить самый первый крест самому заслуженному служаке в
войсках. Кто таков? спрашивает королева Виктория. Да вот тут по спискам, отвечают
советники, не кто иной, как прославленный крымский герой, награжденный два года назад
медалями Сардинии, Турции и Франции, наш дорогой МакМэл'н'мБо. Мак Мэл, а дальше?
спрашивает королева, ужаснувшись вдруг тяжести имперских обязанностей.
Старый священник улыбнулся.
Но ничего. Вскоре она пришла в себя, и ей даже нашли последнего на островах
трезвого ирландца, чтобы научил ее правильно произносить это имя, устроили
торжественную церемонию, и так я стал первым кавалером знаменитого Креста Виктории.
Ну а потом, еще через несколько лет, некие достойные люди основали в Иерусалиме
специально для ветеранов дом престарелых, называется Дом героев Крымской войны, а
поскольку ветеранов тех, героев или не героев, осталось не так уж много, места в нем
более чем достаточно. Да ты практически будешь один жить. Прекрасный вид на Старый
город, и хлеб отличный, я сам его пеку. Так что, парень, я отдам тебе свои старые
документы, и дело с концом.
Как это? подумал Джо. Старый францисканец все-таки рехнулся или нет? Мне
двадцать, а ему, самое меньшее, восемьдесят пять.
А явное несоответствие возраста разве не помеха?
Только не здесь, не в Иерусалиме, беззаботно сказал священник. Здесь неважно,
молодой ты или старый. Наш священный город, город, священный для всех, - место
довольно странное. Его обычным не назовешь, да ты сам скоро в этом убедишься.
Мы сами, сказал Джо.
Именно, и теперь заговорщиков трое: ты, я и Бог. А какова проделка с отправкой
этих Бедных Клар!
А в чем дело, отче?
Да вся эта поездка. Жуткое путешествие сюда, которое пришлось совершить Бедным
Кларам, видеть всяких разных тварей, обонять всевозможные запахи и самим предстать на
всеобщее обозрение. Немножко необычно для них, не правда ли? Не то, на что они
подписывались? Нет, это прямое вмешательство, вот что это такое.
Что?
Э-э, ты еще носил ярко-зеленую курточку, ботинки с пряжками и надевал свою
плоскую красную шапочку, как подобает стильному франту, и передвигался быстро и
осторожно, но уже Он знал, что тебя ждут неприятности, и тогда Он сказал себе: парню
надо помочь смыться из Ирландии, как бы это устроить?
Ну, само собой, Он покопался в Ватиканском архиве, Он всегда обращается туда за
историческими справками, и все, что Он нашел, - прошение на паломничество в Святую
Землю от каких-то монашек. Молодец, сказал Он себе, годится. Разве кому-нибудь придет
в голову, что от "черно-пегих" можно бежать, одевшись Бедной Кларой, ведь всем и
каждому известно, что Бедным Кларам не разрешается даже выходить из монастыря?
Кому такое придет в голову? И вот, посмеявшись про себя, Он делает так, что документ
находят и дают ему ход, и через сто двадцать пять лет перепуганные монашки исполняют
свой долг - и ты спасен.
Отче, я так ничего и не понял.
Конечно, не понял, но все так и есть, сказал старый священник; продолжая
приплясывать, он обошел пекарню, взял из четырех стопок по одному хлебу каждой
формы и сложил беглецу на колени.
ГЛАВА 9
Хадж Гарун
Они были слишком заняты, чтобы поверить
человеку, который родился за тысячу лет до
Христа. В голове которого, однако, роились
факты, о коих никто доселе не слыхивал.
Как-то вечером, уже переехав в Дом героев Крымской войны, О'Салливан Бир гулял
по Мусульманскому кварталу и забрел в тупик, оканчивавшийся глухой стеной.
Неподалеку в дверях одиноко стоял иссохший старый араб. Он был одет в выцветшую
желтую накидку и ржавый шлем, закрепленный для устойчивости зелеными лентами. Не
заметив, что недалеко от него проходит человек, он задрал подол своей хламиды и пустил
слабую струйку прямо на улицу.
О'Салливан Бир отпрыгнул в сторону. Старик едва держался на хилых ногах. При
очередном движении тяжелый шлем сполз и с размаху уткнулся ему в переносицу. Он
опустил подол, вздохнул, поправил шлем и устремил печальный взгляд куда-то в
пространство перед собой.
Да, священник сказал правду, подумал Джо. Насчет Иерусалима он не ошибся, вот
еще один увяз в другой трясине. Он шагнул назад и отдал честь.
Простите, сэр, не позволите узнать, с какой войны этот шлем?
Старик, застигнутый врасплох, сильно вздрогнул, и ржавеющий металл посыпался
ему в глаза мелкой крошкой. Старик вытер слезы, и шлем съехал опять.
Что-что?
Вот этот шлем. С какой он войны?
Первый Крестовый поход.
Исусе, горячее, наверное, было дельце.
Старик понурил голову, словно ждал, что его вот-вот ударят. Он тихо заплакал.
Насмешки и унижения, брань и оскорбления, я уже ничего другого не жду.
О нет, сэр, я не хотел вас обидеть.
Взгляд араба скользнул в сторону О'Салливана, голос зазвучал чуть более слышно.
Что? Разве вы поверите, если я скажу, что я принимал участие в этой войне?
А почему бы и нет?
Правда? Но мне уже давно никто не верит, ни единому слову.
Очень жаль это слышать, сэр.
Две тысячи лет недоверия.
Я вам ужасно сочувствую.
Я ведь сражался не за крестоносцев, должен вам сознаться. Я защищал мой город от
захватчиков.
Я знаю, каково это.
Так что, естественно, я бился на стороне проигравших. Когда защищаешь
Иерусалим, всегда терпишь поражение.
И это я тоже могу понять, сэр. Ужасная несправедливость.
Старый араб попытался сосредоточить на нем взгляд.
Послушайте, почему вы называете меня "сэр"? Ко мне сотни лет никто не относился
с уважением.
Потому что вы знатный человек, и так полагается.
Старик попытался распрямить согбенную артритом спину, и на несколько секунд это
ему удалось. К удивлению и смущению на его лице добавились слабые проблески
гордости.
Но это же было так давно, во времена правления Ашурнасирпала. Как вы
догадались?
По глазам, сэр.
Это еще различимо?
Отчетливо, как голос последнего муэдзина.
Старик, казалось, еще больше удивился и даже застеснялся.
Не называйте меня сэром, мое имя Хадж Гарун. Но скажите, почему вы верите моим
словам, вместо того чтобы побить за такие речи?
Что же мне еще делать? Вы узнаете эту форму? Я никогда особо в них не
разбирался. Это настоящая форма армии Ее Величества времен кампании 1854 года, и
хоть мне всего лишь двадцать лет, я ветеран той войны - видите медали? Вот эту,
например, вручала мне лично королева Виктория, хотя мне едва исполнился год, когда
она скончалась. Такие вот дела творятся у нас в Иерусалиме, я воевал в Крыму, вы
сражались с крестоносцами, и я решил оказать вам уважение как ветеран ветерану.
Старик внимательно осмотрел Крест Виктории и улыбнулся.
Ведь ты пресвитер Иоанн*[Мифический правитель мифического христианского
царства на Ближнем Востоке, искавшегося крестоносцами.], не так ли? Я был уверен, что
ты рано или поздно окажешься в Иерусалиме, и ждал тебя. Зайди, пожалуйста, поговорим.
Он скрылся в доме. Джо помедлил в нерешительности, но вечер был жаркий, а
форма слишком плотная, в общем, он вошел. Первое, что он увидел, - бронзовые
солнечные часы, встроенные в стену, большущие, литые, с витиеватыми украшениями. На
них под самым потолком крепились куранты.
Из Багдада, сказал Хадж Гарун, перехватив его взгляд. Эпоха пятого калифа из рода
Аббассидов. Я торговал антиквариатом до того, как посвятил себя защите Священного
города и утратил все, чем владел.
Ясно.
Это были переносные солнечные часы.
Вижу.
Чудовищно тяжелые, но ему они, кажется, совсем не мешали. Он носил их на поясе.
Вот как. А о ком мы говорим?
Я не помню, как его звали. Однажды он снял у меня подсобку, хотел что-то
написать, а это подарил мне в знак признательности.
Он снял комнату на один день?
Кажется, да, на один, но он очень много успел сделать. Потом он упаковал все свои
бумаги и отправил их с караваном верблюдов в Яффу; оттуда караван перевезли на
пароходе в Венецию.
В самом деле, почему бы и нет. В хорошую погоду что может быть естественнее,
чем направить караван верблюдов в Венецию.
Куранты вдруг принялись бить. Они прозвонили двадцать четыре раза, помолчали,
снова пробили двадцать четыре раза, а потом еще. Джо в замешательстве теребил свой
Крест Виктории.
Исусе, так же нельзя.
Что нельзя?
Отзвонить вот так трое суток кряду.
Почему нельзя?
Ну нельзя, и все, время есть время. Время есть, беззаботно ответил Хадж Гарун.
Солнце ведь не каждый день светит на гномон, бывают пасмурные дни, и часам
приходится наверстывать.
Хадж Гарун отошел в сторонку и сел в ветхое парикмахерское кресло. У двери
стояла небольшая соковыжималка, рядом валялся гнилой гранат. Возле кресла имелась
буфетная стойка с бутылкой мутной воды, плевательница, старая зубная щетка с
истершейся щетиной и пустой тюбик из-под чешской зубной пасты. Старик набрел на
шаткое кресло, уныло обходя комнату.
Не вовремя я занялся зубочистным бизнесом. Мало кто заходит в этот тупик, да и
чистка зубов после войны уж не та. До войны дела еще как-то шли, зубы у турецких
солдат были в ужасном состоянии. Но когда они ушли, а пришли англичане, все пропало.
У английских солдат зубы, конечно, не лучше, но они не дают их чистить арабу.
Проклятые империалисты. И не хотят их чистить на людях. Туркам было все равно, но
англичане не такие. Проклятые лицемеры.
С улицы донесся протяжный вопль. Хадж Гарун поглубже натянул шлем и закрылся
руками. Через мгновение в лавку ворвалась толпа орущих людей, мужчин и женщин; они
принялись носиться по дому, хватая все, что попало. Старик, стараясь сохранять
достоинство, смотрел, не отрываясь, куда-то поверх их голов; через несколько секунд
налетчики выскочили за дверь, унеся с собой все движимое имущество. Исчезли гранат и
пресс, парикмахерское кресло со всеми принадлежностями, даже пустой тюбик из-под
чешской зубной пасты. Хадж Гарун тихо застонал и прислонился к стенке, желтый,
изнуренный и едва живой от голода.
Господи Исусе, что это за люди?
Араб содрогнулся. Но покорно махнул рукой.
Обычные мародеры, не стоит обращать на них внимания. Иногда устраивают на
меня набеги. Забирают вещи и продают их.
Проклятые бандиты.
Хуже. Смотрите.
Он открыл рот. Большинство зубов отсутствовало, а оставшиеся были сломаны у
самых десен.
Камни. Они бросали в меня камнями.
Какой позор.
А вот шрамы от их ногтей. У них очень острые ногти.
Какой ужас.
Все правильно, путешествуя от Кеки до Мекки, не избежать трудностей. Все мои
жены были ужасными.
Что вы говорите. Зачем же вы на них женились?
Да, конечно, вы правы, но им ведь тоже нелегко приходилось. Вы понимаете меня?
О'Салливан кивнул и прошел в подсобное помещение в глубине магазина. После
нападения толпы иерусалимских мародеров там осталось лишь два предмета, слишком
тяжелых, чтобы унести. Джо задумчиво посмотрел на них.
Древний турецкий сейф примерно четырех футов в высоту, узкий, в форме бюро или
неприступной будки часового.
Огромный каменный скарабей четырех футов в длину, с лукавой улыбкой,
вырезанной на тупой морде.
Вы понимаете меня?
По щекам Хадж Гаруна все текли слезы из запорошенных ржавчиной глаз.
Конечно, им тоже нелегко приходилось. Взять хотя бы ту жену, которая была
болгарской гречанкой. Греки там образованные, а банков не было, и они занимались
ростовщичеством. Болгары, которые могли только крестики вместо подписей ставить, то и
дело собирались и убивали греков, чтобы рассчитаться с долгами и повеселиться. Семья
моей жены убежала во время резни 1910 года, и когда они наконец добрались до
Иерусалима, они были обездолены, так что нельзя винить ее за то, что она забрала всю
мою посуду, когда уходила.
Джо осмотрел сейф внимательнее. Почему он такой высокий и тонкий?
Другая моя жена родилась в заброшенном городе Голконде, который когда-то давно
славился торговлей бриллиантами. Но в семнадцатом веке он опустел, и это тоже не
самые лучшие воспоминания, в смысле, родиться в опустевшем городе. Так что ничего
удивительного, если ей хотелось уюта и безопасности, поэтому, когда она уходила,
забрала всю мою мебель и ковры. Ведь это можно понять, правда?
Джо постучал по старому сейфу. Гулкое эхо совершенно не соответствовало
пропорциям сейфа. Хадж Гарун бродил кругами вдоль голых стен.
Еще одна жена была дочерью персидского поэта двенадцатого века, в песнях
которого говорилось о паломничестве стаи птиц, разыскивавших своего короля. Путь
лежал через море, и большинство птиц погибло во время перелета, а те, кто выжил и
добрался до дворца за семью морями, обнаружили, что каждый из них король.
Понимаешь, с отцом, который так смотрел на вещи, неудивительно, что она забрала все
мои вазы и лампы. Естественно, что она хотела жить в окружении цветов и огней.
Джо встал на колени и принялся обстукивать сейф посильнее. Он все не мог понять,
почему отзвуки такие гулкие. Глубокое звонкое эхо отзывалось в комнате. Он все пытался
сообразить, что же здесь не так.
Почему вы носите желтую одежду?
Она была ярко-желтой когда-то, но с тех пор прошло семьсот лет, и она выцвела.
Еще бы не выцвела. Но почему желтую?
Была какая-то причина, но я теперь уже не помню. Может, вы знаете?
Джо отрицательно покачал головой. Он все пытался уловить какую-то мысль.
А что там, в углу, за провод?
Там у меня была электрическая лампочка, но стоило мне отвлечься, туда
пробиралась собака и перегрызала провод. Ей нравилось, когда ее било током. В конце
концов он стал таким рваным, что мне пришлось вновь жечь свечки. Вам известно, что я
открыл комету, о которой никто не слышал?
Что? Нет, я не знал. Расскажите.
Ну, я догадался о ее существовании по некоторым свидетельствам из жизнеописаний
Моисея, Навуходоносора, Христа и Мухаммеда. Я знал, что должно существовать какоето
объяснение всем тем странным небесным явлениям, тогда я открыл "Тысячу и одну
ночь" и сумел вычислить период ее обращения по некоторым эпизодам.
Здорово, очень умно. И какой же у нее период?
Шестьсот шестнадцать лет. За то время, что я прожил в Иерусалиме, она пролетала
пять раз, хотя первые четыре раза я об этом не знал и до сих пор не выяснил, что же
особенного случилось в тысяча двести двадцать восьмом году. Вы не знаете?
Нет, я не очень внимательно изучал события того года.
Я тоже, наверное, не очень. В общем, последний раз я наблюдал ее во время своего
ежегодного хаджа. Я встретил дервиша в таких местах, где людей не бывает; в странном
освещении кометы он казался семи с половиной футов роста. Вот такие штучки вытворяет
эта комета.
Штучная комета, пробормотал Джо, продолжая шумно обследовать сейф. У него уже
не оставалось никаких сомнений. Эхо доносилось из-под земли.
Он оставил в покое сейф и принялся осматривать большого каменного скарабея,
стоявшего в другом углу каморки. Почему он так хитро улыбается? Он стукнул его
кулаком по носу, а затем стал стучать по спине.
Да, точно, и здесь то же. Массивный каменный жук внутри был полым. Он сел
верхом на скарабея и стал ритмично постукивать по его плоскому носу. Хадж Гарун
остановился возле одной из стен и поправил шлем, глядя в несуществующее зеркало. Шум
испугал его, и он покосился в сторону выхода.
Что там еще?
Это не там, это здесь. Это я скачу на скарабее. Он полый изнутри, не так ли?
А, скарабей? Да.
Здесь где-то потайной замок?
В ноздрях. Очень хитрая комбинация запоров. Устроена для контрабанды.
Чего?
Мумий, костей. У римлян были очень строгие санитарные правила, они не
разрешали перевозить покойников из одной провинции в другую. Но жившие здесь
египетские купцы готовы были неплохо заплатить за контрабандную доставку их мумий
домой после смерти. А еврейские купцы в Александрии тоже готовы были платить за то,
чтобы их кости вернулись сюда. Один армянин сумел заработать немножко денег таким
ремеслом. Кажется, я купил у него скарабея, когда он отошел от дел.
Вы сами им пользовались?
Не для контрабанды, а для чего-то еще. Ио только вот для чего?
Хадж Гарун отступил от голой стены, продолжая смотреться в осыпающуюся
штукатурку.
Мне вспоминается, что я вроде бы спал в нем. Разве такое может быть? Зачем мне
это было надо? Возраст. Памяти совсем не стало, все годы слились воедино. И когда же
это я спал, при мамелюках? Я тогда слег от какой-то болезни, помнится, поэтому мог
забраться в скарабея и свернуться там калачиком. Да нет, это все-таки было раньше,
помню, я еще стукнулся головой, да так, что на время отнялась шея. Когда же это было?
При крестоносцах?
В голосе его прозвучало сомнение, потом он вдруг заулыбался.
Да, именно тогда. Эти рыцари все время так лязгали своими доспехами, что я
прятался туда вздремнуть. Это было единственное тихое местечко, которое я смог
отыскать.
Глухо, как в склепе, пробормотал Джо, слез со скарабея и вернулся к загадочному
сейфу, чтобы еще раз его осмотреть.
Шумные были деньки, сказал Хадж Гарун, память которого все никак не могла
отделаться от видения гурьбы крестоносцев, волокущих мечи по булыжной мостовой.
Шумноватые, но бывали и похуже. Когда город захватили ассирийцы, они продели
всем уцелевшим кольцо в губу и увели в рабство, всех, кроме вождей, им они выкололи
глаза и оставили умирать среди развалин города.
Римляне думали, что горожане проглотили свои драгоценности, поэтому они
вспарывали им животы и потрошили кишечник, но находили лишь кусочки изношенной
кожи. Во время осады мы так голодали, что ели свои сандалии.
Крестоносцы убили около ста тысяч человек, а римляне почти пятьсот тысяч.
Вавилоняне убили меньше, чем ассирийцы, но ослепили больше. Птолемеи и Селевкиды
уже убивали меньше, да и византийцы, мамелюки и турки тоже, в основном
военачальников и всех образованных. Естественно, в зависимости от того, кто брал город,
людей заставляли перестраивать церкви в мечети и разрушать синагоги или, наоборот,
переделывать мечети в церкви и таки разрушать синагоги. А что было потом? Где был я?
Ах да, потом я в последний раз женился.
Джо громко постучал по сейфу. Гулкое эхо потрясло стены пустого магазина.
Она забрала последнее, что у меня оставалось, - книги. Понимаешь, она была
неудачница, а у арабки это может быть только в одном случае - кто-то ее предал. Какойто
предатель должен был быть в доме, а кто бы это мог быть, кроме меня?
Хадж Гарун вздохнул и поправил шлем, который вновь опрокинулся ему на глаза с
очередным градом ржавчины. У него опять потекли слезы.
Но не забудьте, что в те дни я еще носил носки, и они были вечно мокрыми, потому
что ноги были влажными, а влажные ноги в постели - не очень-то приятная вещь. Она
некоторое время мирилась с этим, и я этого не отрицаю.
Куда же мы придем? тихо спросил Джо.
Если ходить в мокрых носках?
Нет, если спустимся в шахту под этим сейфом. Это же бездонный сейф, правда?
Ну, не совсем. Глубокий, но не бездонный.
Какой глубины?
В этом месте около пятидесяти футов.
Там лестница есть?
Да.
Куда она ведет?
К туннелю, а тот ведет к пещерам.
Длинные пещеры? Какой протяженности?
Сотни футов? А может, тысячи?
Джо мягко присвистнул. Он уселся возле сейфа и приложил ухо к железной дверце.
Где-то далеко завывал ветер. Хадж Гарун заново перевязывал зеленые ленты под
подбородком.
А что там внизу?
Иерусалим. В смысле, Старый город.
Джо выглянул в проулок. Мимо лавки осторожно шла тощая кошка с каким-то
куском проволоки в зубах.
А там, снаружи, разве не Иерусалим? В смысле, не Старый город?
Один из них.
А внизу?
Остальные.
О'Салливан присвистнул совсем тихо.
И как это понимать?
Ну, Иерусалим же все время разрушали. То есть в той или иной степени его
разрушали сотни раз, а несколько десятков раз уничтожали полностью, ну, скажем,
двенадцать раз со времен Навуходоносора, а до него еще дюжину раз, о которых мы даже
не знаем. Отстраивая город заново на вершине горы, развалины не расчищали, а строили
поверх, так что гора со временем росла. Понятно?
Пока да. И куда ведет ваша лестница?
К тому, что всегда там находилось. К дюжине Старых городов. Двум дюжинам
Старых городов.
Какие-то сокровища и памятники сохранились?
Какие-то - да. У зарытых вещей есть интересное свойство - их нелегко найти, а со
временем о них совершенно забывают. Знаете, за свою жизнь я видел множество забытых
вещей, вот взять, например, вмятины на моем шлеме. Кто-нибудь помнит, как я получил
эти вмятины?
Изможденный араб стал бесцельно слоняться по комнате.
Исусе, думал Джо. Лестница Хадж Гаруна. Спускаемся.
Уроженец города, который испокон веков заполоняли завоеватели и пилигримы,
Хадж Гарун, естественно, большую часть жизни проработал в сфере услуг. В еврейские
времена он начал с выращивания телят, а позже ягнят. При ассирийцах стал резчиком по
камню, специализировался на крылатых львах. При вавилонянах он был садовникомдекоратором,
а при персах шил шатры.
Когда у власти были греки, он открыл круглосуточную бакалейную лавку, а когда
пришли Маккавеи, лил свечи. Во времена римского владычества он работал официантом.
Византийцам он писал иконы, арабам шил подушечки, для египтян вновь резал
камень, но теперь уже в основном квадратные блоки. Он лечил массажем ревматические
боли во время правления крестоносцев, подковывал лошадей при мамелюках, а при
турках-оттоманах торговал гашишем и козами. А еще бывали периоды, когда он
подрабатывал чародеем и пророком, а также занимался менее популярной тогда
медициной.
Чтобы преуспеть в чародействе, он побрился налысо, и ему вырезали на голове
стилом верительные грамоты, так чтобы в критической ситуации, чтобы доказать, что он
настоящий маг, о
...Закладка в соц.сетях
