Жанр: Драма
Иерусалимский квартет 1) Синайский гобелен
...маска; и как-то раз Стронгбоу пришлось
уворачиваться от меча убийцы, что он и сделал, да так, что нападавший сам поранился.
Тогда он сел на корточки и принялся перевязывать разбойнику рану.
Через те места как раз проезжал с караваном немецкий исследователь эроса и
поборник гомосексуальности Нума Нуманций, который с изумлением стал свидетелем
этой сцены. Он тут же подвел своего переводчика к Стронгбоу.
Кто ты на самом деле? спросил немец, а его переводчик повторил эти слова поарабски.
Стронгбоу ответил на языке неграмотных бедуинов, что он - тот, за кого себя
выдает, голодающий житель пустыни, единственный покров которого - десница Аллаха.
Нуманций, ведущий латинист своего времени и весьма знатный джентльмен, сказал,
что ему в точности известно: лишь два мастера фехтования в Европе, оба итальянцы,
владели подобной техникой, но они уже умерли, и, хотя никто другой в Леванте не
поверит в это колдовство, он уверен, что не ошибся. Для убедительности он даже
произнес официальное латинское название этих приемов. Переводчик повторил все это
Стронгбоу, который , лишь пожал плечами и продолжал перевязывать рану. Любопытство
Нуманция только разгорелось.
Но, господин мой, зашептал переводчик, какого ответа еще ждать от этого типа?
Взгляните на его грязные лохмотья. Он негодяй и бездомный пес, и ему просто случайно
повезло, вот и все. Без сомненья, ни к какому обучению такой скот совершенно не
пригоден.
И тем не менее ему это удалось, сказал Нуманций. Я не знаю, как такое возможно, и
при одной мысли об этом у меня голова идет кругом. Вот что, скажи ему, пожалуйста, что
если он поклянется своим Богом, что никогда не слыхал об этих двух итальянцах, я дам
ему крону Марии Терезии.
Слова эти перевели на арабский, и собралась большая толпа. Предложенные деньги
были в пустыне целым состоянием, и никак нельзя было представить, чтобы нищий
бедуин от них отказался. Но Стронгбоу никогда в жизни не давал ложной клятвы. Между
ним и переводчиком произошел более продолжительный разговор.
Что он говорит? с трепетом спросил Нуманций. Он клянется?
Нет, он не клянется. Он говорит, что вообще-то знал этих двух людей в молодости.
Что?
Да, он видел их во сне. В том сне он приехал в огромный город из большого
поместья, которым владел. В том большом городе он нанял этих двух людей, чтобы они
посмотрели, как он управляется с мечом, и вот тогда-то они узнали как этот самый прием,
так и многие другие. А еще он говорит, что поскольку первоначально это был его секрет,
то, что он проделал у вас на глазах несколько минут назад, было подлинное и настоящее, а
то, что показывали вам много лет назад те два европейца, - поддельное и ненастоящее. И
все это он говорит на столь варварском наречии, что его почти невозможно понять.
Нуманций был в замешательстве.
Подлинное и настоящее? Поддельное и ненастоящее? Что это за тарабарщина? Что
за безумный бред?
Ну, так он сказал, торопливо забормотал его переводчик, отпрянув назад вместе с
испуганной толпой. Теперь быстрее, господин, прочь отсюда. Смотрите, что у него с
глазами!
И впрямь: глаза Стронгбоу закатились, голова стала раскачиваться, и все тело
неуправляемо затряслось. Он пустился в пляску дервиша - трюк, которому он научился
давным-давно, когда впервые отправился в пустыню и его маскировку легко могли
раскрыть. Как известно, ни один араб не останется вблизи дервиша, которым неожиданно
овладели духи.
Толпа разбежалась, бормоча заклинания, и вместе с ними, боясь стать жертвой
умопомешательства, отступил и удивленный Нуманций; он присоединился к своему
каравану и прошел мимо единственной возможности обнаружить, что в действительности
сталось с молодым герцогом Дорсетским после того, как он самым неприличным образом
исчез в Каире накануне двадцать первого дня рождения королевы Виктории.
Однако в конечном счете важнейшим из тех происшествий в Кембридже для
Стронгбоу стало третье, поскольку оно касалось Тайного Союза Семи, или Бессмертных,
как их еще называли.
Это подпольное общество было основано в 1327 году в память о короле Эдуарде II
- том самом, что скончался, когда ему затолкали раскаленную кочергу в задний проход.
Общество постепенно богатело за счет составляемых в его пользу завещаний, пока
наконец его состояние не превысило средства любого частного учреждения в Британии. За
счет общества содержались многочисленные сиротские дома и больницы и заказывались
портреты его членов для Национальной галереи.
Вступившим в него предоставлялось покровительство абсолютное и бессрочное.
Если кому-либо из членов общества случалось умереть где-нибудь в удаленной части
империи, тело его немедля заливалось лучшим сортом коньяка и доставлялось на родину
за счет сообщества.
Среди его членов числились короли и премьер-министры, сонм епископов,
батальоны адмиралов и генералов, равно как и многие живущие в провинции
джентльмены, которые ничем и никогда себя не прославили, помимо эксцентричного
обращения со слугами. Если коротко, то Тайный Союз Семи являлся самым богатым и
влиятельным мальчишником в стране.
По прочности престижа с ним не мог сравниться ни один кружок мастурбаторов
среди частных школ и университетов Англии.
Как следует из названия, лишь семь студентов могли состоять в нем единовременно,
срок полномочий исчислялся с полуночи одного зимнего солнцестояния до полуночи
следующего, когда избиралась следующая семерка. В течение этого года правящая
семерка, помимо занятий мастурбацией, проводила время в обсуждениях достоинств
своих потенциальных преемников.
Рождественские каникулы начинались задолго до ночи перевыборов, но по тайному
соглашению и в соответствии с традицией все британские студенты Кембриджа в день
зимнего солнцестояния окольными путями пробирались на свои университетские
квартиры. Каждый оставлял ворота и двери незапертыми и потихоньку ждал, втайне
надеясь на чудо. Было известно, что Семерка начинает свои визиты в одиннадцать ночи
под покровом тьмы и заканчивает через час, причем последний, самый прославленный из
избранников, является будущим лидером.
Так получилось, что Стронгбоу, не подумавший прервать свои научные труды на
время рождественских каникул, сидел у себя на квартире, штудируя трактат по ботанике
на арабском языке, когда в его дверь семь раз громко постучали. Ручка двери повернулась
- и ничего не произошло. Дверь оказалась заперта. Стронгбоу незадолго до того вылез из
ванной и, распарившись, не спешил одеваться.
Конечно, он не слышал стука в дверь, но заметил, как поворачивается ручка, и
понял, что кто-то безуспешно пытается войти. Он пошел посмотреть, в чем дело, и в
комнату незамедлительно гуськом проследовали семеро молодых людей и выстроились в
ряд. Казалось, они ничуть не удивились его наготе, но вожак группы, обратившийся к
нему по-древнегречески, заговорил слегка смущенно.
Ваша дверь была заперта.
Так точно.
Но сегодня же ночь зимнего солнцестояния.
Правильно. И что из этого?
Разве вы не знаете, чем примечательна эта ночь?
Знаю, это самая длинная из ночей, а все же кто вы такие? Астрономы-любители?
Вы и вправду не знаете, кто мы?
Нет.
Тайная Семерка, объявил вожак приглушенным голосом.
О боже, послушайте, громогласно ответил Стронгбоу, я вижу, что вас семеро, но в
чем же ваша дьявольская тайна?
Вы хотите сказать, что никогда даже не слышали о нас?
Нет.
Но мы являемся старейшим и самым почетным тайным обществом в Англии.
Так, а в чем тайна? Что это за общество такое?
Общество мастурбаторов, с достоинством произнес вожак.
Стронгбоу покатился со смеху.
Мастурбаторов? Только-то и всего? Зачем же делать из этого такой секрет? И
скажите, ради бога, почему мы беседуем по-гречески?
Вы избраны, хором произнесли семеро юношей.
Я? Куда?
В наше сообщество. Семи Бессмертных.
Вы бессмертны, говорите? Это у вас от онанизма?
Семеро сообщников были ошеломлены. Им никогда не приходилось объяснять
кому-то смысл своего сообщества, а тем более пытаться оправдать его цель. Они стояли,
выстроившись в рядок, утратив дар речи. Стронгбоу улыбнулся.
Итак, вы - семь греческих мудрецов? Как часто вы собираетесь, чтобы обменяться
мудростью?
Дважды в неделю.
Маловато, сказал Стронгбоу. Неужели я должен ограничиться лишь двумя
мастурбациями в неделю? Это смешно.
Никаких ограничений. Это только время наших официальных встреч.
Но зачем такая официальность? Нелепица какая-то.
Вожак начал говорить о братстве и благотворительности. Он даже упомянул
королей, архиепископов и знаменитых государственных деятелей, которые были членами
их сообщества, но от всех этих громких имен Стронгбоу отмахнулся одним движением
длинной руки.
Послушайте меня, о мудрецы. Мастурбация, безусловно, помогает расслабиться, но
зачем для этого собираться в кружок и из всего этого делать секрет? Чепуха. Чистой воды
фарс.
Не хотите ли вы сказать, что отказываетесь от избрания, запинаясь проговорил
вожак.
Конечно, именно это я и хочу сказать. Что за вздор.
Но за пятьсот лет никто не отказывался вступить в сообщество.
Вот это действительно странно. Знаете, я уже немного остыл после ванной, думаю,
мне пора одеться и вернуться к моим занятиям. Я сейчас читаю главу, посвященную
Solanum nigrum, вероятно, более известной вам под названием красавки или белладонны.
Написано в Кордове в 756 году, сочинение известное, но не во всем правильное.
Объяснить вам, в чем ошибки? Нам придется перейти с греческого на арабский, хотя,
конечно, вы можете вернуться к своим обычным делам.
Дверь отворилась, семь молодых людей скрылись в самой длинной из ночей 1836
года. Полночь пришла и ушла, и, отказавшись принять бессмертие, Стронгбоу бросил
дерзкий вызов более чем трем сотням самых могущественных англичан того времени, не
говоря уже о священной памяти еще трех тысяч усопших героев его народа, и это
оскорбление не забудут спустя полвека, когда он опубликует свой фундаментальный
тридцатитрехтомный трактат под названием "Левантийский секс".
В Кембридже его стали побаиваться не только из-за яростно-дерзкого ума, свирепых
боевых навыков и нахального пренебрежения традициями. Еще одной причиной были его
непостижимые манеры.
Ибо никто, конечно же, так и не понял, что Стронгбоу глух и что окружающих он
понимает, лишь читая по губам. Поэтому всех, кто оказывался вне его поля зрения, он
вниманием не баловал, словно бы те не существовали вовсе; точно так же любое событие,
происходящее у него за спиной, не замечалось, будто бы его и вовсе не было.
Весной, например, случился возмутительный эпизод, после того как на рассвете изза
сильного ливня обвалилась половина ботанической лаборатории. В самой лаборатории
никого не должно было быть, но грохот был настолько чудовищный, что через несколько
минут туда сбежался весь университет.
На руинах того, что когда-то было третьим этажом, они увидели склонившегося над
микроскопом Стронгбоу; тот изучал прожилки на свежем весеннем листике с полным
безразличием к разрушениям, из-за которых все повыскакивали из постелей - это при
том, что провал зиял буквально в нескольких дюймах за его спиной.
Сосредоточенность Стронгбоу пугала своей равнодушной отчужденностью. По
причине неестественного роста он даже не вполне походил на человека и, казалось, мог
слышать только голоса растений. В иную эпоху его могли заживо сжечь на костре как
антихриста, и лишь благодаря рационализму девятнадцатого столетия, в котором он жил,
его поступки полагали всего-навсего сумасбродными, исключительно упрямыми и не
вполне английскими.
Однако стоить заметить, что именно на этот рационализм Стронгбоу в один
прекрасный день и ополчится и последствия окажутся разрушительными.
Кульминацией его кембриджской карьеры стал эпизод столь же блестящий, сколь
типичный, но все же до такой степени экстравагантный, что многие, и в их числе
архиепископ Кентерберийский и, вероятно, ожидавшая коронации новая государыня
королева Виктория, отнесли его к разряду несовместимых с приличиями.
Стронгбоу собирался держать экзамен на получение степени уже через год, а не
через общепринятые три, но достижения его были таковы, что ему присвоили
квалификацию окончившего университет трижды первым по списку, - единственный
случай за всю историю английских университетов. В качестве прощального подарка
английской системе образования он объявил, что обнаружил новую разновидность розы
на берегах реки Кем.
Открытие это, даже не выйди оно за пределы ученого мира, и то было бы
потрясающим. Казалось немыслимым, что в стране, где так трепетно относятся к розам и
где ученые мужи за шестьсот лет обрыскали Кем на плоскодонках вдоль и поперек,
прошляпили новый экземпляр.
Но заявлено о находке было отнюдь не потихоньку. Вместо этого как-то в
воскресенье поутру Стронгбоу с грохотом приколотил свое объявление к дверям часовни,
как раз когда служба закончилась и оттуда стал выходить профессорскопреподавательский
состав.
Тут же по всей стране поднялась шумиха. Была созвана официальная коллегия
экспертов, возглавил ее архиепископ Кентерберийский, которому принадлежал
решающий голос в том случае, если бы голоса разделились.
Доказательства Стронгбоу, изложенные в девяноста пяти тезисах, были изъяты с
двери часовни, и коллегия тщательнейшим образом их изучила. Прочтя безупречную
латынь, они, к унынию своему, обнаружили, что спорить и голосовать нет повода.
Открытие было подлинным. Новую розу просто невозможно было отнести ни к одному из
ранее описанных видов.
А Стронгбоу - как первооткрыватель - обладал неотъемлемым правом дать ей
название.
Почетная делегация во главе с архиепископом отправилась на квартиру Стронгбоу.
Тепло поздравив его, архиепископ осторожно, но весьма убедительно перешел к сути
дела. Новая роза открыта в Англии как раз накануне коронации нового монарха из
династии Ганноверов. Сколь великодушен Господь, в такой момент и вот этаким образом
- то есть трудами блестящего юного ученого дворянина - благословивший страну и Ее
Британское Величество.
Пока архиепископ говорил, Стронгбоу, склонившись над рабочим столом,
продолжал изучать через увеличительное стекло какую-то травинку. Когда архиепископ
закончил, Стронгбоу встал в полный рост, все еще держа у лица лупу, и воззрился на
делегацию.
Через мощную линзу его немигающий глаз казался не менее двух дюймов в ширину.
За год, проведенный в Кембридже, отвращение Стронгбоу к собственной семейной
истории вызрело окончательно. Он уже просто терпеть не мог дурацких происшествий,
из-за которых погибли один за другим двадцать восемь герцогов Дорсетских, ненавидел
тупых дядюшек и тетушек, столетиями возвращавшихся в имение растить сирот, презирал
глупую семейную тайну, под именем которой скрывалось обычное невежество, а больше
всего прочего - идиотскую сексуальность, которая скрывалась под именем семейной
игры.
К тому же он чувствовал нарастающее презрение к Англии, которую считал для себя
слишком мелкой, ограниченной и чопорной. Он все еще был слишком юн и предпочитал
думать, что в шестистисотпятидесятилетней глупости Стронгбоу больше виновата страна,
нежели сама семья.
Итак, его огромный глаз уставился на архиепископа. Речь Стронгбоу была краткой.
Ваша милость упомянула Дом Ганноверов, немцев, приехавших сюда примерно
через пятьсот сорок лет после того, как был основан наш герцогский род. Надо признать,
что Плантагенеты Стронгбоу ничего не сделали для Англии за шесть с половиной
столетий, но во всяком случае они имели честь заниматься этим на английской земле. А
посему мы почтим эту землю и Викторию Ганноверскую, назвав сие открытие rosa
exultata plantagenetiana*. [Букв "роза возбужденная (взбудораженная, непотребно
скачущая) плантагенетова" (лат.).] Спасибо, что пришли, и благодарю вас за то, что вы
признали несомненное существование этого редкого цветка.
Более ни слова не было сказано по обе стороны стола. Огромный глаз так и висел
под самым потолком, пока делегаты, съежившись, выскальзывали за дверь.
Из Англии Стронгбоу немедленно исчез, и о первых его путешествиях сведения
сохранились лишь обрывочные. Время от времени в одной из европейских столиц
появлялась подробная монография о флоре Западного Судана или Восточной Персии,
пересланная из Дамаска или Туниса и напечатанная частным образом в соответствии с его
указаниями.
По крайней мере раз в год он описывал больше десятка новых видов пустынных
цветов, и ни разу никто не мог оспорить его открытий. Так что, несмотря на то что он
продолжал вызывать страх и неприязнь даже вдали от родины, английское ботаническое
сообщество вынуждено было восхищаться ходом его исследований.
Хотя на самом деле Стронгбоу посвящал ботанике очень мало времени. Вместо
этого он неожиданно обратил свои колоссальные способности к концентрации на
изучение секса - поворот, который в конечном счете привел к падению Британской
Империи.
Но это не заботило Стронгбоу. Большее значение для него имело потрясающее
открытие, которое он сделал в одной синайской пещере уже через несколько лет,
проведенных на Ближнем Востоке. Если точнее, то он выяснил, что утраченный оригинал
Библии действительно существовал. Этой тайной он поделился при жизни лишь с одним
человеком.
Со дня этого открытия для Стронгбоу начались почти сорокалетние поиски
Синайской Библии и размышления о том, что мог содержать утраченный оригинал, -
поиски, которые продолжались всю его жизнь, - и из всего того наследия, которое он
оставил двадцатому веку, именно это больше всего интриговало и не давало покоя
мальчику-идеалисту по имени Стерн, которому однажды было суждено заняться
контрабандой оружия и который был единственным сыном и наследником Стронгбоу.
ГЛАВА 2
Валленштейн
Люди склонны становиться легендами, а
легенды имеют способность превращаться в
людей.
За время массовой религиозной бойни, известной под названием Тридцатилетней
войны, он, бывший сирота из Чехии по имени Валленштейн, дважды становился
всемогущим генералиссимусом Священной Римской Империи - пока его не убили по
приказу Габсбургов.
Множество разных врагов охотились за беглецом в туманах северной Богемии, но
когда он наконец попал в западню, пронзившую ему грудь алебарду держала рука
английского капитана, которым командовал ирландский генерал. Год шел 1634-й, и эта
смерть, за которой тенью следовал призрак орла, живущего, по арабскому поверью,
тысячу лет, привела в Средиземноморье одного человека, а этот человек считался предком
другого человека, который однажды решится совершить самый эффектный подлог во всей
человеческой истории.
При жизни генералиссимус Валленштейн столь усердно занимался астрологией, что
вся его семья питала отвращение к звездам, за исключением одного ленивого племянника,
который только в них и верил. Поэтому, узнав о смерти своего знаменитого дядюшки,
племянник в то же утро поспешил посоветоваться с местным предсказателем.
Кудесник всю бессонную ночь проклевал носом в обсерватории. Он уже собирался
ложиться, но не мог отказать самому влиятельному из своих клиентов. Он устало
разложил таблицы и попытался что-то из них вычитать. Когда ему это наконец удалось,
он уже совсем засыпал.
Подкуп, возопил племянник. Подкуп поможет? Мне надо спасаться бегством?
Орлы, пробормотал чародей.
Племянник Валленштейна подпрыгнул на стуле.
Как можно быстрее. Конечно. Но куда?
Прошу прощения, больше я ничего не могу разобрать.
Валленштейн тряхнул мага за бороду, но старик лишь захрапел в ответ. Юноша
поскакал обратно в замок на берегу Дуная, где его ждал исповедник, иезуит, любивший
пропустить стаканчик винца в полдень. Тот сразу заметил, что левое веко у племянника
дергается и время от времени закрывается само собой - верный признак сильного
возбуждения. Немало поездив на своем веку по поручениям Ордена, он предложил
Валленштейну облегчить душу. Пока племянник говорил, священник преспокойно
облегчил и всю бутылку.
Shqiperi, проговорил он после продолжительной паузы. Прекрасный сбор, сын мой.
Что-что? спросил Валленштейн, выглядывая из-под закрывающегося века.
Урожай, говорю, был удивительно хорош.
Нет, вы еще что-то сказали.
А, ты имеешь в виду древнее название, которое албанцы дали своей стране?
Которое, как полагают, означает орел? Да, албанцы - древний народ, они выжили,
потому что страна их гористая и труднодоступная. Видимо, они когда-то отождествляли
себя с обитавшими там орлами.
Иезуит, казалось, совсем не удивился, когда Валленштейн рухнул на колени и
признался, что никогда не верил звездочетам. Они еще немного побеседовали, и
священник похвалил юношу за то, что он не пал жертвой астрологических заблуждений
своего дядюшки.
Затем он отпустил ему разные грехи и велел прочесть несколько раз "Славься,
Мария" и, пожелав всяческих успехов в южных странах, если тому случится поехать на
юг, на время отсутствия хозяина принял роскошный винный погреб в замке под свою
полную ответственность.
Первый из албанских Валленштейнов считал себя временным изгнанником из
родных германских земель. Он намеревался уехать из этой варварской страны при первой
же возможности. Но жить как-то было надо, и он поселился в одном из замков и женился
на местной жительнице.
Когда у них родился сын, он разрешил назвать его по имени национального
албанского героя пятнадцатого века, христианина, обратившегося сперва в
мусульманскую веру, а затем опять в христианство; будучи заложником в турецком
плену, он получил имя, под которым вошел в историю, Искандер-бей (по-английски лорд
Александр), или Скандербег, как называли его соотечественники. Когда он наконец
вернулся на родную землю, он стал знаменитым воителем, причем первую половину
своей жизни неустанно штурмовал христианские крепости, воюя за турков, а вторую
половину жизни - столь же неустанно защищал от турков те же самые крепости.
Через несколько десятилетий беглец Валленштейн узнал, что его покойный дядя
больше не считается врагом Священной Римской Империи. Теперь он мог без опаски
вернуться к себе домой на Дунай. Поэтому как-то раз вечером, хлебнув на радостях арака,
он забрался на башню посмотреть, что скажут о его будущем звезды албанских небес.
К несчастью, тут вмешалось одно обстоятельство, повлиявшее на судьбу многих
поколений его наследников. Его левое веко принялось опускаться все ниже, пока совсем
не закрылось.
Не сумев оценить расстояние с помощью одного глаза, он оступился и приземлился
вниз головой в фонтан под башней, сотней футов ниже, мгновенно умер и уже никогда не
узнал, что говорили ему звезды: что судьба его - стать основателем могущественной
албанской династии и что самый верный путь к тому - помилование в Германии и
последующая незамедлительная смерть.
Впоследствии закрывание левого века проявлялось у всех Скандербегов вскоре
после рождения. Как и у основателя рода, веко закрывалось скорее под воздействием
алкоголя, чем от близости смерти.
Вместе с этой характерной чертой потомки унаследовали от первого албанского
Скандербега и другие: например, он всегда подозревал, что враги его дядюшки
подсылают шпионов из Священной Римской Империи, чтобы убить его.
Как следствие, все Скандербег-Валленштейны были по характеру людьми крайне
подозрительными. Они ходили крадучись и никогда не смотрели людям в глаза. Когда в
замке бывали гости, хозяин то и дело исчезал, чтобы появиться в дальнем углу сада,
выпить украдкой стаканчик арака на кухне, а в следующую минуту выглянуть с
подзорной трубой с самой высокой башни.
В общем, семейная болезнь выражалась в непоколебимой уверенности, что весь мир
задался одной-единственной целью - навредить Скандербег-Валленштейнам.
Возникавшие в их воображении заговоры были неопределенными, но всеобъемлющими, а
потому объясняли все происходящее на свете.
По традиции образования они не получали никакого. Их призванием была война, и
они с юных лет отправлялись в походы, сражаясь яростно то за турок, то за христиан, в
точности как их противоречивый тезка, национальный герой. И что странно, ни один из
них не пал в сражении. Постоянно воюя, они каким-то образом умудрялись избежать всех
ловушек, устраиваемых врагами, и возвращались в свой замок, чтобы превратиться в
сухоньких проворных старичков.
Так, почти во всем Валленштейны являли собой противоположность представителям
рода Стронгбоу, которые умирали молодыми и беспечными. В своем ненадежном
убежище, темном, сыром, холодном замке, мрачно нахохлившемся на дикой албанской
скале, эти стареющие невежды остаток жизни были заложниками собственного
переменчивого характера и перепадов настроения.
Надо сказать еще, что Скандербег-Валленштейны никогда не являлись отцами своих
сыновей. Совмещать любовь с чувственным удовольствием у них не получалось, и с
женами они были абсолютно бессильны. Чувственность в них пробуждали только девочки
лет восьми-девяти.
Когда в дом приводили очередную невесту, свекровь, по обычаю, деликатно
объясняла ей ситуацию. Беспокоиться, однако, было не о чем, поскольку в замке всегда
было полно верных слуг. Всегда имелась возможность договориться, и она успешно
реализовывалась на протяжении двухсот лет подряд.
Каждая очередная супруга всегда готова была поклясться, что Валленштейны-мужья
отменно любят своих жен. Все же факт остается фактом, и в нем, возможно, следует
искать причину того, что хозяева замка терпеть не могли домашних и проводили большую
часть жизни на войне.
Отцами их являлись чаще всего албанцы, невозмутимые дворецкие или лесничие,
чьи интересы не выходили дальше буфетной или гнезда куропатки. Но в 1802 году жена
очередного Скандербега разделила ложе с одним юным педантичным швейцарцем,
одаренным лингвистом, направлявшимся пешком в Левант. Не прошло и года, как
родился наследник рода Валленштейнов, у которого впервые в истории не опускалось
веко.
Мальчик отличался и во всем прочем, рос застенчивым и аскетичным. В возрасте,
когда прочие Скандербеги начинали похотливо поглядывать на четырех-
...Закладка в соц.сетях
