Жанр: Драма
Иерусалимский квартет 1) Синайский гобелен
...отправлением парохода они выпили в
его каюте водки на дорожку, Стерн, как всегда, выглядел уверенным в себе и
жизнерадостным, его так волновало новое начинание, что даже лицо раскраснелось, -
может, он выпил чуть больше обычного, прощальный взмах, улыбка, и корабль отчалил.
На сей раз это, чем бы оно ни было, должно было произойти в конце года. А приехав
под Рождество, он говорил, что это непременно случится к Пасхе, а на Пасху - что к
концу лета обязательно.
В этом был весь Стерн. Что-то все время должно было произойти, но никогда не
происходило.
Она вернулась домой и увидела, что Бернини играет в свои новые игрушки. Она
спросила, понравились ли они ему, и он сказал да, очень. Она вышла в сад и вспоминала
Стерна, его гостинцы, дорогие угощения и шампанское.
Она знала, что денег у него нет. Она знала, что уехал он, скорее всего, с пустыми
карманами, но он всегда так делал решительно все: платил за все сам, покупал самое
лучшее, импортное, это было глупо, а еще он возил ее на такси, тоже глупо, сама она
никогда на такси не ездила.
Но Стерн вел себя так, когда был с ней, тратил свои деньги быстро, все разом, да не
так уж много у него и было, но он ничуть их не жалел, потому что был целиком поглощен
поэзией своих идей и великих планов, которые ничем не оборачивались на практике.
Такой добрый и щедрый, такой непрактичный и глупый, и все это было отчасти даже
очень грустно, потому что она знала, о какой степени бедности это говорит.
Она бы так никогда не смогла, даже если бы на ней не лежала ответственность за
Бернини. Она просто никогда бы не позволила себе, как он, промотать за два дня деньги,
на которые можно было жить месяц, а потом существовать непонятно на что.
Потом она думала о его блокнотах, страничках, исписанных его аккуратным
почерком: каждый раз новые иллюзии, рождавшиеся всегда по ночам, когда от пламени
свечи во мраке разгоралась надежда. Но свеча гасла на заре, и его Пасха все никак не
наступала.
Он это знал, но не расставался с красивыми мечтами и несбыточными обещаниями.
Почему? Почему он так жил?
Она вдруг рассмеялась. Она стояла перед зеркалом, рассеянно разглаживая волосы.
Лицо все в морщинах. А волосы седые. Откуда это вдруг? Кто это там в зеркале?
Это не она. Ведь она молодая и красивая, ее совсем недавно включили в
олимпийскую сборную и послали в Европу. Подумать только. Европа.
Она вновь засмеялась. Бернини, игравший на полу, повернулся к ней.
Что там такого смешного в зеркале?
Мы.
Кто это мы?
Взрослые, милый.
Бернини улыбнулся.
Это я знаю. Это я всегда знал. Поэтому, мне кажется, я не стану взрослым, сказал он
и вернулся к строительству пирамиды Хеопса.
Когда в Европе началась Вторая мировая война, Стерн нашел для Мод работу в
Каире. Он занимался всякими нелегальными делами и часто уезжал из Каира, но когда
возвращался, они всегда были вместе. Афинские ночи с вином и беседами теперь казались
далеко в прошлом, теперь они выезжали в пустыню и сидели вдвоем под звездами,
наслаждаясь уединением и гадая, что принесет им новый месяц.
Стерн за это время сильно постарел, а может, она все эти годы видела его таким,
каким запомнила с первой их встречи под дождем на Босфорской набережной:
сгорбившимся, высоким, массивным, и сама его грузность действовала успокаивающе. Но
теперь никакой грузности не осталось, он выглядел страшно изнуренным. Движения стали
неровными, речь сбивчивой, губы сжаты, словно от боли, на изможденном лице пролегли
глубокие складки, а руки часто тряслись.
В общем, когда после года разлуки Мод увидела его в Каире, она так встревожилась,
что решила поговорить с его врачом. Молодой доктор выслушал ее и пожал плечами.
Ну, что я могу сказать. В пятьдесят лет организм его изношен на все восемьдесят. А
все его образ жизни, вы знаете об этом?
Конечно.
Ну что же вы хотите.
Мод посмотрела себе на руки. Повернула их ладонями вверх.
Но нельзя ли что-нибудь сделать?
Что, вернуть годы назад? Нет. Что-то изменить? Да, он мог бы, но и это может
оказаться поздновато.
Что изменить, доктор? Имя? Лицо? Место рождения?
Да, я знаю, устало сказал тот. Знаю.
Мод покачала головой. Ее разбирала злость.
Нет, думаю, вы ничего не знаете. Мне кажется, вы слишком молоды, чтобы судить о
таком человеке, как он.
Может быть. Молодым я был, в Смирне мне было всего пятнадцать лет.
Она прикусила губу и потупилась.
Простите, пожалуйста. Я не знала.
А вы и не обязаны были знать.
Прошло два года, и настал последний вечер, который они провели вместе. Они
поехали в пустыню к пирамидам. Стерн взял с собой выпить, и Мод сделала пару глотков
из металлической чашки. Раньше она часто болтала, чтобы поддержать его настроение, но
в тот вечер не могла. Ждала, почувствовав неладное.
Есть какие-нибудь новости от Бернини? спросил он наконец.
Он потер лоб.
В смысле, о нем.
У него все хорошо. Пишут, что ему нравится играть в бейсбол.
Настоящий американец.
Да, и школа ему подходит, он получит профессию и потом сможет обеспечивать
себя. Ему сейчас лучше всего жить и учиться там, ты же знаешь, как я этому рада. Но
меня все-таки беспокоит, что ты отправил его туда на свои деньги, у тебя же самого почти
ничего нет.
Нет, это неважно, не думай об этом. Ты сама бы так поступила на моем месте,
просто мне легче было собрать деньги.
Он еще выпил.
Мод, ты после войны, наверное, поедешь домой?
Да, чтобы быть с Бернини, но как же это будет странно, столько времени прошло.
Боже мой, тридцать пять лет, я уже не могу называть Америку домом. У меня нет дома. А
ты?
Он молчал.
Стерн?
Он принялся искать бутылку, пролив то, что оставалось в чашке.
А, я останусь здесь. После войны все переменится. Англичане и французы на
Ближнем Востоке выдохлись. Будут большие перемены. И все возможно.
Стерн?
Да.
В чем дело?
Он попытался улыбнуться, но улыбка потонула во тьме. Она вынула чашку из его
дрожащих пальцев и налила ему еще.
Когда это случилось? спросила она спокойно.
Двадцать лет назад. По крайней мере, так я себе говорю. А возможно, было всегда.
Начало обычно трудно найти. Может быть, его надо искать еще в Йемене.
Стерн?
Да нет, наверное. Зачем мне теперь тебе лгать? Почему я вообще лгал? Да ты знаешь
почему. Я не тебе лгал.
Я знаю.
И всегда-то так, всегда. Я никогда не был им ровней. Якуб, Стронгбоу,
Валленштейн, я, отцы, сыновья и святые духи, все перепуталось, но я не мог не думать об
этом по одной причине. В общем, я не смог этого сделать. Я ничего не смог из того, что
могли они. Мне до них далеко. Йемен, воздушный шар, как все это безнадежно. Но то,
другое, тоже было уже тогда. То, что случилось двадцать лет назад. Так что я не во всем
лгал. Почему ты сегодня об этом вспомнил?
Не знаю. Вообще-то знаю, конечно. Потому что всегда помнил. Ни на день не
забывал. Помнишь, я рассказывал тебе, как умер Стронгбоу. Вот со мной будет не так, я
не во сне умру.
Стерн, нам не дано этого знать.
Может быть, но про себя я знаю. Скажи, когда ты узнала по морфий?
Неважно.
Все равно скажи, когда?
По-моему, очень давно.
Когда?
Однажды, когда мы ночевали вместе в Стамбуле, я видела твой черный кейс. Я
проснулась утром, когда ты еще спал, а он лежал возле тебя на полу.
Но ты и до этого знала, правда? Чтобы знать, тебе не нужно было видеть кейс.
Наверное, нет, да какая разница?
Никакой. Просто интересно. Я-то изо всех сил пытался выглядеть по-другому.
Ты не просто пытался. Ты был другим.
Он замолчал, словно сбившись с мысли. Она ждала продолжения, но он молчал.
Стерн?
Да.
Ты собирался рассказать мне, когда это случилось. Когда это было.
То есть когда это, по-моему, было. То время, которое я сам себе определил.
Ну?
Он медленно кивнул.
Ладно. Это называлось Смирной. Я там готовил встречу. О'Салливан должен был
впервые встретиться с Сиви. Я не говорил тебе раньше о Сиви. Он был не тем, за кого
себя выдавал. Мы много лет работали вместе. Фактически с самого начала. Он был мне
очень хорошим другом. Самым лучшим, не считая тебя.
Значит, тогда, у Босфора, когда ты спас мне жизнь, ты шел к нему?
Да.
Иисус, шепнула она, ну что я за дура, как же я не догадалась.
Но Стерн расслышал лишь первое слово. Он уже был не здесь.
Иисус, говоришь? Да, он тоже там был. Маленький темноволосый человек, моложе,
чем его изображают. Но та же бородка и те же глаза. Ходил с револьвером. Застрелил
одного человека в голову. И Дух Святой тоже там был, половина тела у него была
бордового цвета. А сам Бог? Его я не видел, но он, наверное, тоже был там, и не с
пустыми руками. С ножом или с телом. Там все были, в том саду.
Стерн?
Да, сад. Точно, тогда все и случилось.
Стерн?
Он издал горлом какой-то животный звук.
Прямо в начале нового века, вот когда это случилось. Сразу после того, как мир
Стронгбоу и Валленштейнов погиб в Первой мировой войне. Он, их мир, не пережил
безымянных пулеметов, безликих танков и облаков ядовитого газа, который убивал разом
смельчаков и трусов, как сильных, так и слабых, хороших и плохих вместе, так что стало
уже неважно, какой ты. Да, их мир умер, нам нужен был новый, и мы получили его, мы
получили наш новый век в восемнадцатом году, и Смирна стала первым актом,
прелюдией ко всему прочему.
Стерн?
Ты спрашиваешь когда. Всего лишь двадцать лет назад и навсегда, и какой же сад
поджидал нас.
ГЛАВА 20
Смирна, 1922
Стерн подобрал нож, Джо видел, как он это
сделал. Он видел, как тот взял девочку за волосы и
запрокинул ей голову. Он увидел тоненькую белую
шею.
Ионическая колония, считающаяся родиной Гомера, один из богатейших городов
Малой Азии как при римлянах, так и при Византии, вторая из семи церквей, которым
адресована Книга Откровений, в которой Иоанн тоже называет ее богатой, но говорит, что
наступит день, когда ее постигнет ужасное несчастье, что и случилось, когда ее
уничтожил Тамерлан.
Но теперь, в начале двадцатого века, она расцвела вновь, население ее составляло
около полумиллиона греков, армян, евреев, персов, египтян, европейцев, пестро одетых,
усердно занимавшихся торговлей и любовью; по удивительному изобилию жизненных
благ этот красивый порт превосходил все прочие в Леванте.
Греки, евреи, армяне и турки все еще жили в своих кварталах, но кварталы эти уже
постепенно начинали перемешиваться, а богатей всех национальностей предпочитали
пышные виллы Европейского квартала.
Город славился прекрасным вином и ладаном, коврами и ревенем, инжиром и
опиумом, берегами, поросшими олеандром, лавром, жасмином, миндалем и мимозами.
Славился своими непрекращающимися концертами, музыку здесь обожали, особой
популярностью пользовались местные оркестры из цитр, мандолин и гитар.
Славился местный люд и пристрастием к кафе и прогулкам и, не меньше чем к
сценическим представлениям, к тем маленьким драмам, тайным любовным и
коммерческим сделкам, что разыгрывались шепотом во дворах и переулках.
Известен он был и винопитием, а также ненасытной жаждой открывать
всевозможные новые клубы, где играли в карты, бились об заклад, жадно слушали
нескончаемые головокружительные истории о наслаждениях и интригах, сплетничали,
окунувшись в нетрезвый гомон, где день незаметно превращался в вечер, а вечер в ночь.
По склонам горы, на вершине которой стояла древняя византийская крепость,
растекался Турецкий квартал: лабиринты затененных виноградом переулков с
фонтанчиками, возле которых мужчины лениво посасывали свои кальяны, пока
профессиональные сочинители писем писали за них послания, полные неистовой страсти
или ненависти.
Люстры и хрусталь с Запада, специи, шелк и краски с Востока, доставляемые
караванами навьюченных верблюдов с колокольчиками на тюках. На узком побережье в
две мили длиной стояли кафе, театры и роскошные виллы с уютными двориками.
Прохожие всегда узнавали о прибытии поезда из Борновы по запаху жасмина,
неожиданно наполнявшему воздух, пассажиры привозили цветы для своих здешних
друзей огромными корзинами.
Сюда Стерн приехал в начале сентября на встречу, которую планировал с весны,
встречу, на которой О'Салливан Бир должен был познакомиться с Сиви, чтобы в
дальнейшем работать уже непосредственно с ним.
Девятого сентября в гавань вошла поскрипывающая греческая каика с несколькими
пассажирами на борту, среди них тощий старый араб и невысокий молодой человек в
рваном, не по росту большом мундире времен Крымской войны. Каика пришвартовалась
на рассвете, в субботу, но даже для этого раннего часа город выглядел необычно тихим и
подавленным. На набережной перед собой О'Салливан Бир увидел афишу о новом
фильме, привезенном в Смирну, двухфутовыми черными буквами.
LE TANGO DE LA MORT* [Танго смерти (фр.).]
Он подтолкнул локтем Хадж Гаруна и указал на афишу, но оказалось, старик ее уже
заметил. Не говоря ни слова, тот попятился от перил, задрал одежду и стал рассматривать
свое родимое пятно, которое шло от лица вниз по всему телу.
О'Салливан Бир наблюдал за ним с беспокойством, ему казалось раньше, что старик
не обращает внимания на свое пятно. А теперь он уставился на него так внимательно,
словно изучал какую-то разноцветную карту.
Ну, что? тихо спросил Джо. Что ты видишь?
Но Хадж Гарун ничего не сказал. Вместо ответа он поправил ржавый рыцарский
шлем и печально воззрился на небо.
Двумя неделями раньше и на двести миль восточнее греческая армия, попытавшись
расширить владения Греции после распада Османской Империи, была наголову разбита
турками. Но в конце августа жизнь в городе еще текла по обычному руслу.
Переполненные кафе, толпы людей, прогуливающихся вечером по набережной.
Носильщики доставляли к пристани груз изюма и инжира. В опере готовилась ставить
спектакли итальянская труппа.
Первого сентября на поездах начали прибывать первые раненые греческие солдаты,
мест в вагонах не хватало, и люди лежали на крышах. Поезда продолжали приходить все
утро и весь день, и контуры лежащих на крышах тел четко прорисовывались на фоне
заходящего солнца.
На следующий день стали прибывать легкораненые на грузовиках и тележках,
мулах, верблюдах и лошадях, на дровяных повозках, не изменившихся с ассирийской
эпохи. А на следующие дни - пешие солдаты; опираясь друг на друга, запыленные,
безмолвные, они устало брели к мысу западнее города, откуда армия должна была
эвакуироваться.
И наконец, беженцы из континентальной части страны, армяне и греки, волочившие
свою поклажу. Они стали табором на кладбищах, а те, кто не поместился, расположились
прямо на улицах, сгрудив вокруг себя мебель. К пятому сентября ежедневно прибывало
по тридцать тысяч беженцев, ковыляли уже совсем изможденные и жалкие, самые бедные,
пришедшие с пустыми руками.
Тогда наконец греки и армяне в Смирне начали понимать. Они закрыли магазины,
заколотили досками и забаррикадировали двери. Исчезли толпы гуляющих, закрылись
кафе.
Греческий генерал, комендант города, подвинулся рассудком. Ему стало казаться,
что у него стеклянные ноги, и он не хотел вставать с постели, чтобы не разбить их. Все
равно войск у него уже не было. Гарнизон эвакуировался вместе с остальной армией.
Турецкие войска Кемаля получили полное господство над континентальной частью
страны.
Восьмого сентября греческий верховный комиссар объявил, что полномочия
греческих городских властей окончатся в десять часов вечера. Гавань наполнилась
британскими, французскими, итальянскими и американскими военными кораблями,
готовыми эвакуировать соотечественников.
На следующее утро в город организованно и дисциплинированно вошли передовые
части турецкой кавалерии, за ними строем шли пехотные подразделения. Всю субботу,
тот самый день, когда О'Салливан и Хадж Гарун приехали в город, в Смирну продолжали
вливаться турецкие войска в разношерстных мундирах, на некоторых была американская
военная форма, захваченная у русских.
В сумерках без особого шума начался грабеж. Турецкие солдаты заходили в
опустевшие магазины и рылись в товарах.
Вооруженные грабежи начали турки гражданские. Они стали выходить из своего
квартала и останавливать в переулках армян и евреев. Но увидев, что итальянские и
турецкие патрули не обращают на это внимания, они набросились на большие магазины,
сворачивая тюки из атласных свертков и набивая их наручными часами.
Вскоре к ним присоединились турецкие солдаты, и к полуночи они уже вламывались
в запертые, дома. Произошло несколько убийств и изнасилований, но пока в основном
ограничивались грабежом. Убивали преимущественно ножами, чтобы ружейной
стрельбой не беспокоить европейцев.
Но к утру следующего, воскресного дня стесняться перестали. Банды турков бегали
по улицам, убивая мужчин, утаскивая женщин и грабя дома греков и армян. Ужас был так
велик, что греческий патриарх Смирны отправился в правительственное здание просить
милосердия у турецкого генерала. Генерал о чем-то коротко поговорил с ним, а потом,
когда патриарх уходил, выскочил на балкон и завопил, обращаясь к толпе, чтобы тому
задали как следует.
Толпа набросилась на патриарха и поволокла его по улице в парикмахерскую еврея
по имени Измаил. Ему приказали побрить патриарха, но процедура показалась им
слишком медленной, и патриарха вытащили обратно на улицу и вырвали у него бороду
руками.
Ему выдавили глаза. Отрезали уши. Отрезали нос. Отрезали руки. На
противоположной стороне улицы стояли французские солдаты, охранявшие французскую
торговую концессию.
Стерн видел, как из разграбленного дома вышли двое армянских детей в самой
лучшей одежде. На улице они заулыбались, взялись за руки и пошли к пристани, громко
разговаривая друг с другом по-французски.
Женщина-беженка несла на спине истекавшего кровью сына, такого большого, что
ноги его волочились по земле.
Пожилой армянин по наивности открыл стальную дверь, чтобы вручить письмо
турецкому офицеру. Я состоятельный купец, сказал он, снабжал армию Кемаля. Письмо,
подписанное самим Кемалем, гарантировало защиту ему и его семье.
Офицер взял письмо вверх ногами. Он не умел читать. Он порвал письмо, и его
солдаты ворвались в дом.
Стерн наконец добрался до виллы Сиви у гавани. Он подошел к черному ходу и
увидел, что дверь едва держится на петлях. Старик лежал, скорчившись, во дворе на
клумбе, его голова была залита кровью. Перед ним, склонившись, стояла на коленях
секретарша-француженка, Тереза.
Это произошло только что, сказала она. Они ворвались в дом, он пытался остановить
их, и они стали бить его прикладами. Они все еще в доме, нам надо увести его отсюда.
Стерн попытался поднять старика на ноги, и Сиви тут же открыл глаза. Он поднял
ослабшую руку и попытался ударить Стерна.
Сиви, ради бога, это же я.
Я не потерплю, прошептал тот. Позовите Стерна. Мы должны выбить их оттуда,
позовите Стерна.
Он уронил голову на грудь. Вдвоем они выволокли его из дворика на улицу.
Несмотря на раздававшиеся со всех сторон винтовочные выстрелы, Тереза держалась
удивительно хорошо. Стерн вслух удивился ее самообладанию.
Монастырское воспитание, сказала она.
На улице Стерн остановился, чтобы отдышаться. Ом прислонил Сиви к стене и
закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Рядом раздался тихий голос ирландца.
Адрес тот самый, но во что это здесь играют? Грабим и похищаем стариков? Делаем
ноги как раз и тот момент, когда "черно-пегие" решили весело провести субботний вечер?
Он обернулся и увидел ухмыляющегося О'Салливана с револьвером за поясом. С
ним был престарелый араб в древнем шлеме. Лицо араба побелело, но Стерн этого не
заметил.
Помоги его нести, нам надо перетащить его в какой-нибудь другой дом.
Но прежде чем Джо успел двинуться с места, старый араб рванулся вперед с
сияющим лицом.
О, мой господин, позволь, я помогу.
Господи, проворчал Джо, еще чего. Он сам-то едва на ногах держится.
Позволь, господин, исступленно повторил Хадж Гарун, не отрывая глаз от Стерна.
Послушай, сказал Джо, тяжести буду таскать я, а ты прикрывай нас с тыла. Нам тут
нужен надежный воин, чтобы какой-нибудь головорез-крестоносец не напал на нас из
засады.
Да, это верно, сказал Хадж Гарун, отступил назад и гордо поправил шлем, все еще
глядя на Стерна.
Вдвоем они смогли отволочь Сиви по проулку прочь от гавани. Кругом валялись
тела. На лимонном дереве висела девушка. Они вошли в какой-то пустой дом через
черный ход и положили Сиви на кушетку. По полу к шкафу тянулся кровавый след. Джо
заглянул в шкаф и сразу же закрыл его. Там лежал труп обнаженной девушки с
отрезанной грудью.
Тереза обрабатывала раны на голове Сиви. Казалось, она больше ничего не замечала.
Стерн повернулся к О'Салливану Биру.
Где ты взял револьвер?
У "черно-пегих", где же еще. Все добро, как всегда, у них. Должно быть, это был
офицер, простые солдаты ходят с ружьями.
Что с ним стало?
Надо признаться, довольно странное происшествие. Я только подошел к нему
отрапортовать, что прибыл на Крымский фронт для прохождения службы, а он посмотрел
на меня - и сразу с копыт. Должно быть, не выдержал вида стольких медалей сразу. В
общем, он расшиб голову о мостовую, я не успел его подхватить. По крайней мере, на вид
она была здорово разбита, когда я реквизировал его револьвер, чтобы он не попал в руки
какого-нибудь воинственного долбоеба.
Стерн посмотрел на него с отвращением.
Пойди посмотри, свободна ли дорога до гавани. Когда стемнеет, начнутся пожары.
Это точно, генерал, обязательно начнутся. Пойдем, обратился он к Хадж Гаруну,
который стоял навытяжку у двери, не в силах оторвать взгляд от Стерна. Едва они вышли
в прихожую, старик вцепился ирландцу в рукав.
Что еще? прошипел Джо.
Неужели ты не видишь, кто он? Перед самой войной я как-то повстречал его в
пустыне.
Не торопись. О какой войне речь? Вторжении мамелюков? Вавилонском
завоевании?
Нет, о той, которая недавно закончилась, той, которую называют Великой. Он меня,
конечно, не узнал.
Джо собирался ответить, что уж он-то, блин, прекрасно знает, кто это такой. Это
долбаный притворщик-идеалист, который последние два года пытался играть роль его
отца-исповедника, а он возил для него контрабандой бесполезные винтовки к страны,
которых нет и никогда не будет, и что это именно он затащил их в это месиво, велев
явиться в Смирну на встречу с древнегреческим педиком, который теперь вот то ли
рехнулся, то ли помирает. Но он ничего этого не смог сказать, и выражение лица его
осталось уважительным.
Вот как, ты видел его? В четырнадцатом году в пустыне? Собственной персоной?
Да-да, на самом деле, я совершал свой ежегодный хадж, а он соблаговолил явиться
на заре с небес и говорил со мной.
Говорил с тобой, во как? С небес? Явился? Да, ничего не скажешь, это событие. И
кто же, позволь узнать, он такой?
Губы Хадж Гаруна задрожали. По щекам потекли слезы.
Бог, прошептал он сдавленным голосом.
Джо с серьезным видом покивал.
О, понимаю, сам, так сказать, лично. Какую же весть он принес?
Ну, как я уже говорил, я знал Бога под многими именами, и, узнавая новое имя, мы
всякий раз становимся ближе к нему. И вот я спросил его, не сообщит ли он, какое имя
носит сегодня, и он сказал мне. Очевидно, несмотря на сплошные неудачи мои, он
усмотрел, должно быть, какую-то добродетель в моих попытках защищать Иерусалим
последние три тысячи лет.
Здорово. И что же за имя он сообщил?
Стерн, шепнул Хадж Гарун благоговейно. Этот миг своей жизни я буду лелеять в
памяти превыше всех остальных.
О'Салливан Бир привалился к двери и ухватился за нее.
Стерн? С небес? Стерн?
Хадж Гарун мечтательно покивал.
Бог, прошептал он. Наш всемилостивейший Господь тихо снизошел с небес.
Джо одернул себя. Исусе, что он говорит и как он на самом деле узнал его долбаное
имя?
Они переходили из дома в дом, пробираясь к гавани. Наконец они выбрались в
проулок, выходивший прямо на нее, вернее, выбрался Джо. Хадж Гарун застрял где-то
позади. Джо немного подо ждал, и вскоре старик крадучись вышел из-за угла с тяжелым
мечом в руках.
Это еще что?
Рыцарский меч.
Да, выглядит очень похоже. На дороге валялся?
Висел на стене в одном из домов, через которые мы прошли.
А что ты собираешься с ним делать?
Хадж Гарун вздохнул.
Кровь проливать нехорошо, я этого терпеть не могу. Но я помню, как вели себя
римляне и вавилоняне, а поскольку мне поручено охранять наш отряд, теперь, как и тогда,
я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить невинных.
Пожары начались, не дожидаясь темноты. Задолго до захода солнца горели целые
улицы. Когда они вернулись в дом в Армянском квартале, над городом уже висел
тяжелый дым.
Ну? сказал Стерн.
Мы можем дойти, господин главнокомандующий, но я не понимаю, почему мы
должны туда идти. Там собралась половина ирландского населения, а "черно-пегие"
выпускают им кишки. Их до хрена, и лучше с ними не связываться, если только у тебя нет
пушки, заряженной ржавыми гвоздями. Хоть я и вырос на море, но от имени островов
Аран я голосую за то, чтобы выбираться посуху.
С ним мы не сможем, тихо сказал Стерн, кивнув в сторону Сиви.
Без проблем, сказал Джо, улыбаясь и похлопывая по револьверу. Берусь добыть
первого попавшегося мула вместе с тележкой.
Дурак, он же грек.
Так накроем его одеялом. Или ты боишься, что тебя примут за армянина? А знаешь,
вполне могут, и что с тобой станет? Да-а, хуже нет, чем быть ирландцем. Что, никогда не
видел раньше, как работают "черно-пегие"? Похоже, что нет, не доводилось, но вот что я
тебе скажу: это еще только начало. Дождись ночи, вот когда у вооруженных людей лучше
всего получается уничтожать безоружное население. Ночь - это что-то, ты ее не
боишься? Неужели боишься? Неужели наш генерал, командующий строительством
ближневосточных империй, боится?
О'Салливан оскалился, и Стерн шагнул вперед. В коридоре затопали башмаки. Дверь
распахнулась.
Два турецких солдата нацелили на них винтовки. Потом они перевели взгляд на
Терезу, стоявшую на коленях перед кушеткой. Один солдат штыком отогнал Стерна и
О'Салливана Бира к стене. Другой солдат схватил Терезу за волосы и пригнул ее к
недвижимому телу Сиви.
Не двигайтесь,
...Закладка в соц.сетях
