Жанр: Драма
Иерусалимский квартет 1) Синайский гобелен
... перестал бродить взад-вперед?
Нет.
Прекратил бормотать?
Нет.
Он хоть посмотрел на вас?
Хадж Гарун вздохнул.
Нет.
Ага, ладно, кто еще?
Был один башмачник. Я зашел к нему в будку, рассказал ему, и он тоже меня не
побил.
Где это было?
Где-то в Старом городе.
А где?
Не могу точно вспомнить.
Когда?
Я не помню.
Еще кто?
Сейчас не припоминаю, но, может, потом всплывет.
Чудненько, подумал ирландец, никаких конкурентов. Иди и бери эту карту.
Но, ради Исуса, хотя бы это правда? крикнул он.
О боже, правда, простонал Хадж Гарун, чувствуя, как каик начинает проваливаться,
а в небо взбирается новая чудовищная волна, и он повернул голову, подставляя под ее
яростный удар другую щеку.
В тот же день, когда они пришвартовались в Константинополе, нутро каменного
скарабея было до отказа набито разобранными чешскими винтовками. На обратном пути
тоже штормило, и ко времени возвращения Хадж Гарун обходился без пищи уже три
недели. В Яффе тяжелый жук был выгружен с судна на тележку. На пристани почти
никого не было, и офицерам английской таможни, похоже, делать было нечего.
Не удалось продать?
В этот раз много не дали, но в следующий раз получится.
Чиновник внимательно смотрел на Хадж Гаруна, ржавый шлем которого все
опрокидывался на нос. Старик ходил кругами, ему не терпелось покончить с последним
этапом путешествия.
Кто он? шепотом спросил чиновник. В смысле, кем он себя считает?
Он не считает, он знает. Он последний царь Иерусалимский.
Что?
Он самый.
Скарабей его?
Да.
Где он его взял?
Получил от прежнего царя.
Когда это было?
По-моему, в двенадцатом веке. Он не силен в датах и в формах одежды.
Чиновник улыбнулся и вынул ручку.
Имя?
МакМэл'н'мБо, священник-пекарь.
Постоянное место жительства, господин священник?
Дом героев Крымской войны, Иерусалим.
Национальность?
Крымчанин.
Статус пассажира?
Ветеран войны в отставке.
Настоящее занятие?
Хранитель королевского скарабея, второго класса.
Чиновники заулыбались, но лицо О'Салливана оставалось серьезным. Он с трудом
удерживал Хадж Гаруна, который готов был, кажется, в любую секунду шагнуть с
пристани.
Повышения не скоро ожидаете?
Лет через десять, наверное.
Чудесно. А теперь подведите старика поближе сюда, чтобы я мог задать ему пару
вопросов.
Нет, ближе не стоит, если не хотите заразиться бешенством.
Чиновник рассмеялся.
Имя? Место жительства? Профессия?
Хадж Гарун пробормотал свое имя, а затем три или четыре раза произнес
Иерусалим. Не понял. Профессия?
Иерусалим, сказал Хадж Гарун.
Это что, профессия?
Для него да.
Но послушайте, пусть скажет что-нибудь, что он делал в своей жизни. Все что
угодно, мне неважно, мне только надо заполнить этот бланк. Ну что ж, тогда скажите им,
произнес Джо. Ладно, скажу, ответил Хадж Гарун. Однажды я написал Синайскую
Библию. Что?
Синайскую Библию. Я уверен, вы о ней слышали.
Очень мило. Что же такое Синайская Библия, дружище?
Подлинная Библия, прошептал Джо. То есть самая старая из ныне найденных,
только сейчас она опять утеряна. Он забыл, где ее спрятал.
Чиновник выругался.
Кто спрятал?
Вот этот араб по имени Аарон. Тот, кто ее написал.
Проваливайте на хрен с пристани, заорал чиновник.
О'Салливан любезно поклонился. Он взялся за тележку, а Хадж Гарун хрипло, со
свистом закашлялся. С превеликим усилием толкая тележку с тайным грузом оружия, они
выкатили ее с пристани, часть пути они разгонялись, а потом им пришлось бежать, потому
что огромный каменный жук сам с шумом помчался в Святую Землю.
На следующий день они еще карабкались вверх по склону к Иерусалиму под грядой
облаков. Они шли возле тележки молча, Джо погонял ослика, а Хадж Гарун ковылял
сзади. К концу дня Хадж Гарун впервые открыл рот.
Это мой последний путь.
Зачем так мрачно?
Три недели без еды. Я устал.
А как же Синдбад и все его путешествия? Вы же не можете забыть все это и просто
так сдаться?
Нет, не могу.
Правда, очень тяжело, но сдаваться нельзя.
Он уронил подбородок на грудь, стукнув шлемом по носу. Света с пасмурного неба
было мало, глаза слезились, как обычно, и он едва разбирал дорогу. Несколько часов он
вслепую брел по пустыне, натыкаясь на камни и кусты. Он исцарапал и порезал руки,
расшиб колено на одной ноге, растянул связки на другой и хромал. Из рваной раны на
щеке сочилась кровь.
Их терзал холодный ветер. Джо тяжело шагал, опустив голову. Вдруг послышался
громкий треск. Ослик остановился, и Джо пошел посмотреть, что случилось.
Хадж Гарун, вытянувшись, лежал на земле лицом к высокому узкому валуну. Он
сослепу налетел на него, пропустив между ног, вернее, пропустил бы, если бы валун не
оказался высотой по пояс. Камень вонзился ему в пах, разорвав мускулы и сломав кости.
Он потерял равновесие и упал головой вниз, подвернув ногу. На шлеме, спасшем его
голову, появилась свежая вмятина.
Джо перевернул его. Одна нога, похоже, была сломана и вся тазовая область залита
кровью. Хадж Гарун лежал, не шевелясь, и стонал.
Ну вот, мне конец, иди дальше без меня.
Нога?
Не чувствую, не двигается, ничем не могу пошевелить, все внутренности
развалились. Сотни лет я старался, пытался идти вперед, но теперь все кончено, со мной
все кончено, я знаю. Я слишком стар и устал, жалкий мешок болезней, все болит, болит,
нет, я больше с места не сдвинусь. Да, я знаю, ты хотел мне помочь и помог, но теперь
мне уже ничем не поможешь, я дошел до самого края. В конце-то концов, есть же предел,
к сожалению, он есть. Так что принимай царство, пресвитер Иоанн, оно твое, возьми
скарабея, сейф и часы, они тоже твои. Знаешь, я думал, что ни о чем не буду жалеть в
конце, но теперь я знаю: я не из той породы, что Синдбад и все те, о ком я грезил, я их
недостоин. Сколько раз пытался и ничего не получалось. Башмачник и тот человек у
лестницы, который даже не заметил меня, только они меня выслушали, тут ты прав.
Остальные меня только били, всегда били. Они били меня за то, что я глуп, они называют
меня дураком, и я знаю, что это так и есть. Старый дурак, который в жизни ничего не
сделал, ни одного дела не закончил, совсем ничего.
Перестань сейчас же, сказал Джо. Прекрати немедленно. Город без тебя не может, он
выжил только благодаря тебе. Что с ним стало бы, если б ты не защищал его? Кто бы его
восстанавливал? Как бы он рос? Что стало бы с пещерами?
Хадж Гарун тихо всхлипнул.
Нет, я хотел бы так думать, но все это неправда. Ты знаешь, мои жены, наверное,
были все-таки правы, мне надо было довольствоваться жизнью обычных людей. Я жил в
уюте, еды было вволю, я не мерз, но с тех пор я голодаю, мерзну, не сплю, совсем не знаю
отдыха, потому что, стоит мне лечь, ужасно болят десны. А ведь меня предупреждали, не
стану спорить. Не будь дураком, говорили мне. Как можно пожертвовать всем ради этой
безнадежной миссии? Ты хочешь мерзнуть до конца дней? Хочешь голодать? С ума
сошел, да?
Скорченное тело Хадж Гаруна было почти безжизненно. Он лежал на каменистой
земле, хватая ртом воздух, лицо было липким от крови. Глаза застилали кровь и ржавчина.
Ниже пояса расплывалось красное пятно. Сломанная нога, неловко согнутая, отведена в
сторону.
Джо стоял на коленях, держа старика за руки, которые пугали его своим холодом.
Пульс бился неровно, с затуханием.
Быть не может. Неужели старый воин и вправду умирает?
Неожиданно плеч его коснулось тепло. Он взглянул вверх. Небо расчищалось,
яростный ветер гнал облака обратно за горы. Прямо над ними, освещенный солнцем,
стоял Иерусалим.
Смотри, крикнул он.
Хадж Гарун пошевелил губами. Глубоко в горле его что-то забулькало.
Бесполезно, я ничего не вижу. Я усталый неудачник, все кончено.
Нет, ты взгляни.
Он приподнял Хадж Гаруна и вытер кровь и ржавчину с его глаз.
Голова старика откинулась, он судорожно вздохнул.
Иерусалим.
Да.
Вон там.
Да.
Хадж Гарун рванулся из его рук. Он упал на колени, потом поставил одну ногу.
Обхватил валун, подтянулся вверх, не отрывая взгляда от миража. Потом яростно
оттолкнулся от валуна, оступился и чуть не упал, но все-таки продолжал двигаться,
шатаясь, кашляя и плюясь, кудахча что-то, спотыкаясь на своих тощих ножках,
полуголый, он лез вверх по склону, уже не разбирая дороги, смеясь и оставляя за собой
кровавую дорожку, неистово размахивая руками и выкрикивая:
Я иду, погодите, я иду.
ГЛАВА 11
Мод
Новая мечта и приют мечтателей.
Самые первые воспоминания настолько мрачны, что их лучше не вспоминать вовсе;
сорок лет это вполне удавалось.
Она родилась в конце века на одной из ферм в Пенсильвании, картежник-отец
бросил их с матерью и уехал на Запад раньше, чем она успела его запомнить. Мать,
помыкавшись несколько лет, в минуту отчаяния выпила парижской зелени, а когда этого
оказалось мало, пошла в амбар и повесилась.
Мод, проголодавшись, решила, что пора обедать, стала звать мать, а не дозвавшись,
отправилась ее искать; в открытую дверь амбара ей пришлось входить с прыжком, порог
был для нее высоковат.
Тугая жесткая веревка. Прямое окоченевшее тело, висящее в полумраке.
Она кричала на бегу, слишком маленькая, чтобы осознать все, чего она лишилась,
шагнув через порог амбара. Она бежала и кричала: Почему они бросили меня?
Захолустный шахтерский городок, где одиноко жила ее молчаливая бабка, старуха
из племени шайенов, муж ее сидел за убийство. Старуха с плоским безжизненным лицом,
по несколько дней кряду не произносившая ни слова, она держала салун, темное и грязное
заведение, сама за стойкой, а малышка Мод с десяти утра наливала пиво и смотрела на
темные напряженные лица шахтеров, беседовавших о том, что на глубине трехсот футов
опять оборвался канат, искромсав чьи-то тела; арифметике она училась, подсчитывая
выпитое усталыми шахтерами. Уродливый, страшный мир. За что меня бросили? Чем я
провинилась? Все всегда уходят, и верить нельзя никому, думала она. Оставшись дома
одна, она раздевалась и танцевала перед зеркалом; она мечтала, потому что лишь в мечтах
оставались красота и покой.
А вокруг были только: въевшаяся угольная пыль, висящие веревки, не говорившие
ни слова старухи, не возвращающиеся домой убийцы, изможденные, состарившиеся лица,
безнадежные тихие разговоры и боязнь перешагнуть через порог.
Она старалась вырваться из этой жизни, она хотела научиться бегать на коньках
лучше всех в мире, на это она потратила все силы детства. Чистый белый лед искрился,
когда она летела по блестящей твердой поверхности своей мечты, такой тихой,
неподвижной и такой тонкой, поверх водоворотов жизни, которые могли затянуть ее в
черные глубины, в мир слепых извивающихся существ, неведомых юной мечтательнице.
Она победила в одних соревнованиях, других, третьих; уже в шестнадцать лет она
стала кандидаткой в американскую олимпийскую сборную и должна была поехать на
отборочные соревнования в Европу. Это было в 1906 году, выступления проходили в
курортном городе Блед, там она повстречала мужчину с забавным именем Екатерин, тамто
все и началось.
Странное имя, как и сам его обладатель, богатый албанец, глава одного из ведущих
албанских кланов, говоривший на тоскском и гегском* [Два основных диалекта
албанского языка.], живший в замке, построенном в семнадцатом веке.
Тоскский и гегский, замок в загадочной стране. Через неделю она поехала с
Екатериной Валленштейном в Албанию, чтобы стать его женой.
Очень скоро она поняла, что беременна, и Екатерин почти сразу же потерял к ней
всякий интерес. Он все чаще надолго уезжал, говорилось, что на охоту. Ужасную правду
об этой охоте Мод узнала уже к концу срока от старой женщины по имени София, которая
почему-то заправляла всем в замке и которую все почему-то звали Софией Молчуньей.
Ее непонятное положение в замке никак не объяснялось. Иногда Мод казалось, что
та когда-то состояла в интимной близости с покойным отцом Екатерина, хоть та и
обмолвилась, что ее мать была всего лишь прислугой в замке, чистила конюшню. Во
всяком случае, она родилась в замке, прожила здесь всю жизнь, а теперь, судя по всему,
являлась его главной хозяйкой, в то время как Екатерин мало чем отличался от заезжего
гостя. Старуха не обращала на него никакого внимания, он на нее тоже, они даже не
разговаривали друг с другом. Для каждого из них другого словно не существовало.
Она по-доброму отнеслась к Мод и часто беседовала с ней, особенно об отце
Екатерина, который выжил из ума и умер. Старуха свято чтила его память и при одном
упоминании о нем сама немного подвигалась рассудком. Голос ее становился по-детски
приглушенным, в нем звучал крестьянский суеверный страх, когда она рассказывала
невероятные истории о последнем из Скандербег-Валленштейнов, как если бы он был еще
жив, хотя со слов других слуг выходило, что он умер по крайней мере тридцать лет назад,
задолго до их прихода на работу в замок. О матери Екатерина, которая, очевидно, умерла
при родах, София Молчунья никогда не упоминала.
Но заговаривая о рождении Екатерина, старуха неожиданно впадала в ярость. Она
сжимала кулаки и начинала бешено бормотать, изрыгая какой-то чудовищный бред,
видения повредившегося рассудка. Порочное дитя, шипела она. Сначала он убивал только
диких животных. Он ловил их в горах, потрошил самок и зажаривал зародышей. А потом
он начал, как сейчас, уходить в горы, одевшись святым странником, и охотиться на
одиноких мальчиков. Когда он находит такого, то хватает его, связывает и использует,
насилует и кромсает до полусмерти, а затем отрубает голову и выжирает рот. Понятно
тебе? Крестьяне подозревают, что это он, но не могут ничего сделать, потому что он
Валленштейн. Все, что они могут, - это не спускать глаз со своих детей, но ему и горя
нет, ему хватает кочующих по горам цыган, которые становятся жертвами его экстаза, его
страшных ритуалов.
София так неистовствовала в своей безграничной ненависти к Екатерину, что Мод в
конце концов перестала пускать ее на порог и отказывалась с ней разговаривать.
Однажды ночью, за несколько недель до того, как Мод должна была родить, София
ворвалась к ней в комнату. Мод никогда еще не видела старуху настолько обезумевшей.
Она закричала было, чтобы прогнать ее, но София схватила ее за руку и со
сверхъестественной силой потащила к двери.
Сегодня ты должна увидеть все сама, шипела она, волоча ее через холл к комнате
Екатерина, в которой она нашла скрытый рычажок в письменном столе. В потайном
отделении лежала толстая книга в светлом переплете.
Его жизнь, сказала она, в переплете из человеческой кожи. Пощупай.
От ужаса Мод рванулась в сторону, но София держала ее крепко. Она потащила Мод
по коридорам в глубину замка и открыла в темноте маленький ставень. Перед ними
предстал дворик без окон, которого Мод никогда раньше не видела, и там в лунном свете
извивался в страстных конвульсиях обнаженный Екатерин, обхватив бедрами бараний зад
и сжимая сильными руками шею животного.
Застали в самое время, прошипела София. Теперь ты мне веришь?
У Софии была наготове карета, и Мод уехала тут же. К полудню следующего дня у
нее начались схватки. Екатерин, погнавшийся за ней с четырьмя десятками всадников,
нашел ферму, где она рожала, и перебил всех ее обитателей, а затем приказал своим
людям отвезти новорожденного сына обратно в замок. Его левое веко захлопывалось в
характерной для всех прошлых поколений Валленштейнов манере; Мод он ничего не
сказал. Теперь он хотел лишь одного: вернуться в замок и убить Софию, пока та не
сбежала.
Но оказалось, однако, что София и не пыталась бежать. Она ждала его, стоя возле
окна старой башни, где ее возлюбленный почти сто лет назад научился играть мессу Баха
си-бемоль минор. Екатерин увидел ее, едва приблизившись к замку. Гневно глядя на него,
она медленно сотворила в воздухе крест, и в этот момент его бешеный галоп прекратился.
Его конь встал на дыбы, его самого охватила судорога, и он рухнул на землю.
Слуги прислонили его к дереву. Руки его бешено тряслись, изо рта шла пена, колени
бились о грудь в нескончаемых спазмах. Вскоре на губах показалась кровь, а вены на лице
начали лопаться.
Через несколько секунд все было кончено: некогда могучее тело Екатерина
Валленштейна лежало мертвым, пораженное, как выяснилось, не просто припадком
ярости, а очередным и последним приступом обширной и неизлечимой болезни,
разрушавшей его долгие годы, лихорадкой, напоминающей паратиф; подобное состояние
уже навещало его в подростковом периоде, когда его поразили судороги этого редкого и
почти уже не встречающегося даже в албанской горной глуши заболевания ног и рта. Тем
временем потрясенная и измученная Мод, ничего не понимая, пробиралась в Грецию,
увозя с собой два подарка от Софии Молчуньи: кошелек с золотом Валленштейнов и
тайну Синайской Библии.
В Афинах она после долгих поисков устроилась в один дом гувернанткой и вскоре
познакомилась с гостем этого дома, критянином, яростным националистом, солдатом,
отец которого был одним из лидеров греческого освободительного движения. Яни вырос в
состоятельной греческой общине в Смирне, но в шестнадцать лет сбежал оттуда, чтобы
участвовать в Критском восстании против турок в 1896 году.
Это был рослый, могучего телосложения человек, синеглазый, как большинство
жителей заброшенного горного района на юго-востоке Крита, где родился он и его отец,
- изолированного анклава пастухов, считавшихся потомками дорийцев; их суровый край
славился дикарской кровопролитной вендеттой и свирепой непокорностью жителей,
настолько свободолюбивых, что турки за двести лет оккупации так и не смогли их
полностью подчинить.
Яни гордился своим происхождением и всегда ходил в национальном костюме
горцев, в высоких черных сапожках и черных широких брюках, на голове черный платок,
за поясом длинный пистолет с белой рукоятью и нож, тоже с белой рукоятью,
раздвоенной на конце в форме бычьих рогов - минойского символа; для тихих афинских
улиц зрелище лихое и дикое, он выглядел как свирепый корсар из другой эпохи -
настороженный взгляд, быстрая походка, а губы сжаты так, что мужчины нередко
переходили на другую сторону улицы, чтобы с ним не встречаться.
Но рядом с Мод в нем пробуждалась нежность. Могучий, гордый и отважный,
увешанный оружием мужчина терялся от неловкости, его незамысловатые искренние
чувства были почти по-детски просты. Ему вдруг начинало не хватать слов, он искал их,
терял, в конце концов совершенно утрачивал дар речи и, уставившись в пол, беспомощно
сжимал огромные руки.
Это льстило ее самолюбию, но она не затягивала такие моменты. Орел мой, говорила
она, расскажи мне о своих критских горах, - и неловкость его мгновенно улетучивалась,
и вот он уже свободно парил на крыльях тех героических слов, что вновь и вновь увлекали
его народ из горных твердынь на новую революцию, свобода или смерть, каждые десять
лет на протяжении всего девятнадцатого века, лишь только подрастало новое поколение
юношей, чтобы сражаться и погибать.
После года ухаживаний Яни прислал своего друга ее сватать; в официальном
предложении говорилось, что поскольку она американка, а в этой стране старые обычаи
не в почете, то и приданого, значит, не требуется. Мод с улыбкой выслушала объяснения
свата, как сильно подчеркивается тем самым любовь Яни к ней, ведь для человека с его
именем и репутацией даже приданое в двести здоровых оливковых деревьев считалось бы
на Крите слишком скромным.
После женитьбы он повез ее в Смирну познакомить со своим единокровным братом,
тому было уже шестьдесят, почти на тридцать лет больше, чем Яни.
Он совсем не такой, как я, говорил с улыбкой Яни, но это не имеет значения, потому
что родственные связи в Греции очень важны. А человек он добрый, безобидный, думаю,
он тебе понравится.
Брат и правда понравился ей сразу же, а еще пленила необычность обстановки, когда
они сидели за чаем в саду возле красивой виллы с видом на Эгейское море. Яни в своем
разбойничьем костюме уважительно кивал, стараясь не раздавить руками хрупкую чашку,
а его светский единокровный брат Сиви, безукоризненный в одном из своих элегантных
халатов, которые он, похоже, носил весь день, томно передавал пирожные и рассуждал об
опере, которую собирался в тот вечер посетить, или пересказывал последние сплетни
многонационального светского общества Смирны.
После возвращения в Афины Яни почти сразу же вступив в греческую армию,
строившую укрепления на севере, и оставил Мод одну. За время ее беременности он
несколько раз возвращался, но когда в 1912 году родилась дочь, он находился в отъезде,
сражаясь с турками в Македонии; не было его и через год, когда ребенок умер, он тогда
сражался в Болгарии. Мод старалась сильно не горевать, но глубоко в душе ее поселилось
чувство обиды.
После войны на Балканах было сражение под Салониками, а в 1916 году она
получила телеграмму, в которой говорилось, что Яни умер от малярии. Мод плакала, но
не могла избавиться от ощущения, что была одинока с самого начала, - молодая
женщина в чужой стране; детские грезы стали явью лишь на краткий миг, а уже через
несколько месяцев развеялись, но она все не решалась признаться себе, что любимый и
близкий человек вновь ее бросил.
Сиви навещал ее, помогал деньгами. Он сказал, что готов оплатить ей дорогу
обратно в Америку, если она захочет уехать, но она сказала, что пока не готова; ей
хотелось побыть одной, поучиться языкам, она думала, что сможет зарабатывать
переводами. Еще несколько лет они переписывались, несколько раз виделись в Афинах,
этим встречам она была искренне рада, но всякий раз поражалась, насколько непохожи
могут быть братья.
Он всегда был далеко, говорила она, иногда мне кажется, что я его на самом деле не
знала.
О, не беспокойся, ты его знала, говорил Сиви. То, что ты видела, это и был он сам,
такие горцы выбирают свободу или смерть, ничего не усложняя.
А что касается нашей с ним непохожести, добавил он с ехидцей, то один из нас явно
был анахронизмом: возможно, Яни в своем наряде разбойника восемнадцатого века, а
может быть, я со своими склонностями, которые постарше, лет, скажем, на несколько
тысяч.
Она встречалась с несколькими мужчинами, которые ее не заинтересовали, а летом
уезжала на острова. Через два года после окончания войны ей исполнилось тридцать, и
тогда она решила, что пора, теперь можно и поехать, вот только куда? Денег она скопила
не особенно много, значит, не слишком далеко.
Она взглянула на карту Восточного Средиземноморья, ткнула в нее пальцем. И
рассмеялась. Конечно, куда же еще, как не в этот неповторимый театр базаров, народов и
вер среди пустынь и песков, извечную надежду странствующих, затерянных и ищущих
народов, новую мечту и приют мечтателей.
Итак, Мод отправилась в Иерусалим.
Акаба
Шепча: сделай же это еще разок прямо
сейчас.
Однажды ближе к вечеру, когда она медленно поднималась по крутой лестнице из
подземной крипты Храма Гроба Господня, перед ней явился из тени человек и заговорил
шепотом. Он был темноволосый, невысокого роста с реденькой бородкой и горящими
глазами, но все это она едва запомнила. Ею завладел его голос.
Под городом, я там был только что и только что пришел оттуда, там я ходил по
местам, заброшенным на тысячи лет, я видел копи царя Соломона, и римские цирки, и
часовни крестоносцев, восьмисотлетний коньяк, двухтысячелетние копья и резные камни,
которым три тысячи лет, хотите верьте, хотите нет.
Через коридоры и пещеры прошлого доносился приглушенный голос этого
ирландца, нанизывая шествия и представления, бесчисленные во времени триумфы и
опустошения Иерусалима, он был настолько потрясен увиденным, что, случайно
выбравшись наконец на поверхность, через три дня и две ночи, как раз на этом месте,
должен был рассказать об этом первому встречному.
А вы и есть первая встречная, мягко шептал этот ирландский голос, послушайте, как
вас зовут?
Но Мод не сказала, боясь нарушить волшебство случайной встречи двух
незнакомцев у священного склепа. В ответ она улыбнулась, молча опустилась на колени,
обласкала его ртом и удалилась, пока он приходил в себя, прислонившись в тени к
каменной стене.
Чтобы продлить впечатление, она выждала день или два, прежде чем пойти туда
вновь, и конечно, он был там. А у спуска к крипте, как и раньше, бродил взад-вперед
бормочущий что-то человек, исполняя непонятный окружающим ритуал. Как и в первый
раз, они не обратили на него никакого внимания, а он, разумеется, не замечал вообще
никого.
Мод повела незнакомца от церкви к большой тихой эспланаде возле мечети Купол
Скалы и там, сидя в тени кедра, прикоснулась к воротнику его заплатанного рваного
мундира и впервые заговорила с ним.
Что это такое?
Мундир офицера легкой кавалерии экспедиционных сил Ее Величества в Крыму
1854 года. Истрепан от старости, изорван по причине падения с лошади в знаменитой
самоубийственной атаке.
Как же ты выжил в этой атаке?
По двум причинам. По воле Божьей, а еще потому, что мой отец сказал, что в
будущем мне предстоят другие дела. Видишь эти медали? Например, вот этот крест? Они
означают, что я офицер, официально признанный герой с середины девятнадцатого века,
когда я по глупости решил послужить Британской Империи самым серьезным и опасным
образом.
Мод потрогала крест и рассмеялась.
Сколько же тебе лет?
Сейчас двадцать. Хотя иногда я чувствую себя старше, чуть ли не одного возраста с
отцом. Он был рыбак, бедный, как и я.
А все то, что ты наговорил мне позавчера, - это правда?
Исусе, все правда, каждое слово, до самого последнего и следующего за ним. Все
правда до самого что ни на есть конца. Я точно знаю. У моего отца был дар.
Какой?
Прорицать будущее и прошлое, видеть его таким, как оно есть. Он был седьмым
сыном седьмого сына, а в нашей стране это значит, что у тебя дар.
Мод снова рассмеялась.
И что увидел твой отец в твоем будущем, что спасло тебя в самоубийственной
атаке?
Сражение за Ирландию, а не весельный переход во Флориду, на который хватило
ума старине Святому Брендану тринадцать веков назад. П
...Закладка в соц.сетях
