Жанр: Драма
Иерусалимский квартет 1) Синайский гобелен
... нищему, а сам отправился в путь.
Нет, отец, кажется, нет. Не связано ли это с происшествиями из жизни Моисея,
Навуходоносора, Христа и Магомета? И еще кое-какими малоизвестными фактами из
"Тысячи и одной ночи"? А еще двумя-тремя туманными упоминаниями в "Зохаре"?
Испуганный араб в пустыне, обеспокоенный необычно темным небом? Тот, что потом
оказался иерусалимским торговцем древностями? В кладовке которого ты написал
антропологическое исследование по Ближнему Востоку? Нет, что-то не помню, чтобы ты
мне когда-нибудь об этом рассказывал.
Нет? Странно, потому что история замечательная. Как ты думаешь, Якубу будет
интересно об этом послушать?
Конечно интересно. Он вообще никогда не устает слушать. Но он, конечно, тут же
перемешает все твои факты и переставит их по-своему.
Это точно, неисправимая привычка. Все эти бесконечные анекдоты, загадки,
стишки, которые он везде отыскивает. Что ж, нам придется быть начеку, и все-таки
попытаемся.
В Европе Стерн упоенно мечтал о будущем. Он собирался сочинять симфонии,
рисовать фрески, проектировать бульвары, писать эпические поэмы. Он отважно пускался
в эти прожекты, невооруженный и беззащитный.
Он ходил по музеям и концертным залам, а потом, совершенно поглощенный на
время очередным достижением, без устали бродил по улицам до рассвета, с наступлением
которого он падал на стул в какой-нибудь рабочей столовой покурить и выпить чашечку
кофе.
В Болонье он пропускал лекции по медицине, покрывая слоями краски холсты. А
через несколько месяцев, оценивая содеянное, счел свои творения безжизненными.
В Париже он пропускал лекции по праву и занимался музыкой. Он заучивал целые
партитуры Моцарта и Баха, но когда пришло время самому писать музыку, у него ничего
не вышло.
Тогда он переключился на мрамор, он подолгу корпел над рисунками и попытался
сделать несколько эскизов, но в конце концов решил, что его чертежи фонтанов и
колоннад напоминают Бернини. Потом были стихи и пьесы. Стерн приготовил пачку
бумаги и прямой жесткий стул. Он заваривал себе кофе, набивал окурками пепельницу на
столе. Он рвал бумаги в клочья, заваривал еще кофе и вновь наполнял пепельницу
окурками. Он выходил погулять, возвращался и начинал все заново, но результата не
было.
Никакого. Ничего не вышло из его мечтаний о творчестве.
Глядя на переполненную пепельницу, он вдруг испугался. Что же он совершит в
своей жизни? На что он способен?
Ему двадцать один год. Он провел в Европе три года, но поговорить ему до сих пор
не с кем, друзей нет совсем, он все время был слишком занят уединенными мечтами. Он
приехал сюда, движимый идеалами и вдохновениями, в чем же причина неудач?
Он сидел без сна, вспоминая холмы, где играл в детстве, и слова Якуба, что на самом
деле он никуда от них не уедет, вспоминал, как отец перед расставанием недоумевал,
каково это - родиться в пустыне с ее одиночеством, а не обрести ее, подобно ему.
Стерн плеснул себе коньяка, закрыл глаза, и перед ним замелькали образы.
Восторженный вопль слепого нищего в Каире, переход длиной в Синай без еды и
питья, арабская деревушка близ Акабы, слияние двух пересохших рек в Северной Аравии,
антикварная лавка в Иерусалиме, заплыв по Тигру до Багдада, пиявки и опиум под
Аденом, лихорадка после плавания через Красное море, тайное посещение Медины и
Мекки.
Разные обличья. Сорок лет расхаживавший там и сям Стронгбоу, одетый то бедным
погонщиком верблюдов, то богатым дамасским купцом, то досужим торговцем очным
цветом, то собирателем щавеля, то одержимым дервишем, впадающим в транс, то
непроницаемым хакимом, огромное неподвижное пустынное существо с говорящими
глазами.
Джинн Стронгбоу, меняющий размеры и обличья.
Пастух Якуб, терпеливо ожидающий на холме.
И вот бывшего хакима тихонько ведут домой к покою и отдыху. Что это значит? Что
пытается он отыскать в этих трех жизнях?
Стерн шваркнул стакан об стену. Он схватил бутылку и стал метаться по комнате,
спотыкаясь о стулья и сшибая на пол лампы. Он ненавидел Европу, он вдруг мгновенно
осознал, как сильно ненавидит ее. Он не мог здесь дышать, не мог думать, был лишен
зрения и слуха, кругом шум, толкотня, везде суматоха и грязь, как это не похоже на тихие
холмистые просторы его детства, молчание песков, текущих через Храм луны.
Здесь он не сделал ничего, лишь тщетно мечтал и терпел неудачи, мечтал
безнадежно, а неудачи терпел, потому что это было не его место. Рожденный в пустыне,
он не мог жить здесь. Его дом был в пустыне, и надо было туда вернуться, он это понял.
А чем заниматься?
Он снова представил себе этих трех человек. Стронгбоу, шагающий от Нила к
Багдаду. Шатер Якуба в Йемене. Хаким на рассвете в пустыне, сидящий рядом с больным
бедуином, велит ему следить за полетом далекого орла и говорит: да, мы найдем тот
оазис.
Для чего они возвращаются к нему? Что хотят сказать?
Англичанин, еврей, араб. Отец и дед, неустанно и терпеливо шагающие, никуда не
уходя, его земля и его дом, его наследие.
И вдруг его осенило. Родина для всех народов его наследия. Одна нация,
объединяющая арабов, христиан и евреев. Новый мир и возрожденный в новом веке
Плодородный Полумесяц древности, одна великая нация, величественно протянувшаяся
от Нила через Аравию, Палестину и Сирию до подножия анатолийских холмов,
орошаемая водами Иордана и Тигра, Евфрата и Тивериадского озера, огромная нация,
почитающая всех своих трех, двенадцать, сорок тысяч пророков, великий народ, в
котором заново расцветут легендарные города, Мемфис Менеса, мидийская Экбатана,
Сидон и Алеп хеттов, Киш и Лагаш шумеров, Зоар эдомитов, Аккад Саргона, пурпурный
Тир, Акра крестоносцев, Петра набатеев, Ктесифон Сасанидов, Басра Аббассидов,
величественный Иерусалим и такой же величественный Багдад из "Тысячи и одной ночи".
Яркое, как в бреду, видение ошеломило Стерна, оно было куда грандиознее, чем
обещание, данное матери в детстве. Он сел за стол и принялся лихорадочно строчить, а
когда через две недели очнулся, оказалось, он не только сумел возродить воспоминания о
тысяче и одной древней цивилизации и сплавить их воедино, но и написал основные
законы новой нации, нарисовал флаг, спроектировал несколько величественных
общественных зданий, придумал университеты и театры, обдумал национальный гимн и
перечислил основные положения конституции.
В возрасте двадцати одного года он нашел дело своей жизни.
После этого он быстро упаковал вещи и уехал из Парижа. Определившись, кто он
такой, теперь он мог только стать этим человеком, заняться восстановлением связей,
которые, возможно, существовали на его родине три тысячи лет назад, но были утрачены.
Эта новая клятва была торжественной и ясной, и он знал, что никогда не нарушит ее,
даже если со временем окажется, что она ему не под силу.
ГЛАВА 15
Иордан
Благодатный поток, струившийся среди
мягких зеленых холмов Галилеи, покрытых полями
нежных злаков и нежных воспоминаний.
Стерн вернулся на Ближний Восток на десятисильном французском автомобиле, по
дороге ненадолго задержавшись в Албании из-за начала первой Балканской войны. Там он
переделал автомобиль в пустынный трактор. Грохоча и стреляя двигателем, трактор с
ревом и урчанием преодолевал сухие русла рек и пригорки, легко покрывая расстояния, на
которые во времена его отца уходили десятки тягостных дней пути на верблюдах.
Но трактор поднимал тучи песка, которые привлекали внимание бедуинов. Ему
нужно было более скрытное средство передвижения, и он, естественно, подумал о
воздушном шаре.
Стерн начал экспериментировать с воздушными шарами еще в детстве, подвешивая
корзину под мешок, сшитый из палаток. Над корзиной прикреплялся глиняный горшок с
горящим верблюжьим пометом. Горячий воздух заполнял мешок, и тот неуклюже прыгал
по склонам холмов.
Позже он многократно увеличил жар пламени, сжигая нефть, которую собирал среди
скал в пустынных месторождениях. С этим новым топливом он мог взять на борт больше
груза и подняться выше. Вдохновенно летая вместе с ветром в небе Йемена, Стерн
самостоятельно научился ориентироваться по звездам.
Теперь же он построил большой воздушный шар с компактной гондолой, в которой
помещались узенькая койка, маленький письменный стол и потайная лампочка. Шар
наполнялся водородом из бутылей, которые он прятал в разных ущельях, скрытых в
пустыне; туда он снижался и прятался на заре, днем спал и рассчитывал следующий этап
своего путешествия, стараясь передвигаться незаметно.
Перелеты Стерн совершал только ночью. Иногда он работал за столиком, но чаще
тушил лампу и размышлял, летя в тишине по темному небу, совершенно невидимый из
пустыни при свете звезд и похожий на далекое легкое облачко, когда появлялась луна.
Он летал от Адена до Иордана и от Мертвого моря до Омана, снижаясь перед
рассветом, мягко опускаясь в расселину среди скал, чтобы пришвартовать свой корабль.
Затем он скрытно пробирался к руслу пересохшей реки на встречу с каким-нибудь из
вождей националистов; он летал, плетя интриги и все больше страдая от головной боли,
хронической усталости и постоянного недосыпания, совершенно одинокий на своем шаре,
в том числе и в интимном смысле; бывало, поднявшись слишком высоко в ночное
звездное небо, он страдал от приступов сердцебиения, уже став жертвой неизлечимых
мальчишеских грез, родившихся в Храме луны.
Ведь едва стоило ему снарядить свой шар и приступить к взятой на себя миссии, как
он обнаружил, что вся она сводится не более чем к контрабанде оружия. Когда-то великая
родина строилась в его воображении через умиротворение раздоров, и себя он
представлял в роли целителя, помогающего найти умиротворяющий бальзам. Но люди, с
которыми он общался в первые месяцы, налаживая контакты, не могли думать ни о чем,
кроме оружия. Если он затрагивал другие темы, его тут же обрывали.
Идиот, орал один человек из Дамаска, почему ты упорствуешь в своей глупости?
Конституция? Законы? Тут некогда этим заниматься, ты уже не в университете теориями
играешься. Ружья - вот что нам нужно. Когда мы убьем сколько нужно турков и
европейцев, они уйдут - вот оно, право, вот она, наша конституция.
Но ведь, когда-нибудь, начинал Стерн. Когда-нибудь - конечно. Через десять,
двадцать, тридцать лет, кто знает. Когда-нибудь мы будем болтать до скончания века, но
не сейчас. Сейчас существует только одно. Ружья, брат. Хочешь помочь? Хорошо,
привези нам ружья. У тебя есть воздушный шар, и ты можешь пересекать границы ночью.
Ну так займись делом. Ружья.
Это угнетало Стерна, и он пытался сопротивляться, поскольку это был путь к
скрытому отчаянию. Он испытывал смятение при мысли, что его сияющая мечта сумела
так быстро выродиться в простую контрабанду оружия. Но он не мог спорить с этими
людьми, зная, что они говорят правду и если он хочет играть в этом какую-то роль,
значит, следует принять такую.
Поэтому он с грустью собрал все свои вдохновенные записки, планы и красивые
чертежи, сделанные за две лихорадочные исступленные недели в Париже, поднялся с
ними как-то раз ночью высоко над пустыней и сжег их, одну за другой, бросая во тьму
непотухший пепел, а потом полетел на восток, а на следующий день рано утром в первый
день 1914-го, или 5674-го, или 1292 года, в зависимости от выбора святого, он тайно
доставил свою первую партию оружия во имя строительства огромной новой
миролюбивой нации, которому он надеялся поспособствовать в новом веке.
Самым значительным и самым незаметным действием Стерна в те годы была
краткая, но очень необычная встреча, произошедшая случайно в пустыне. Стерн не
придал ей абсолютно никакого значения, и, встретив того же человека вновь в Смирне в
1922 году, когда тот спас ему жизнь, он даже не вспомнил, что уже знаком с ним.
Но для старого араба это был самый важный момент в его долгой жизни.
Эта случайная встреча произошла весной, когда Хадж Гарун совершал свое
ежегодное паломничество в Мекку, путешествуя, как обычно, в одиночестве вдали от
проторенных дорог. А Стерн, по своему обыкновению, невидимкой парил над пустыней с
одной из своих нелегальных миссий. На рассвете он быстро спустился с неба, чтобы
сделать привал, и приземлился почти точно на старого тощего араба, который дремал,
спрятав голову за камнями, как ящерица. Босоногий старик тут же распростер руки и пал
ниц.
Оказалось, он заблудился и погибал от голода. Стерн хотел напоить и накормить его,
но старик наотрез отказывался поднять лицо из пыли. В конце концов он осмелился
поднять голову, но никакими силами нельзя было заставить его встать с колен. В этом
положении он и ел, и пил, истово, словно выполняя некий обряд.
При виде этих длинных и тонких ног и неестественного блеска в глазах старика,
который он счел признаком лихорадки или еще чего-нибудь похуже, Стерн настоятельно
предложил ему свой запас воды и пищи. Он даже предложил подвезти его до ближайшего
оазиса, если тот не в состоянии ходить, а по виду так и было. Но бедняга униженно
отказался от всякой помощи. Вместо этого он благоговейным срывающимся шепотом
спросил, будет ли ему позволено узнать имя своего спасителя.
Стерн назвался. Араб почтительно его поблагодарил, после чего, не вставая с колен,
начал пятиться и продолжал заниматься этим все утро, пока не скрылся из виду за линией
горизонта.
Чуть позже в то утро Стерн еще раз взглянул в сторону удаляющегося Хадж Гаруна,
который, двигаясь все так же на коленках, превратился к тому времени в крохотное
пятнышко на гребне барханов, но Стерн не очень всматривался, да и вообще поведение
сумасбродного старика не произвело на него особого впечатления. Он озабоченно листал
свой блокнот, намечая новые маршруты контрабанды оружием.
Сперва намечались кое-какие успехи.
В 1914 году правительство кайзера убедили регулярно платить взятки и шерифу
Мекки, и его основному сопернику эмиру ибн Сауду, и Стерн доставлял немецкие
революционные приказы из Дамаска в Джидду. Но из этого ничего не вышло, потому что
арабы ничего не хотели делать, а англичане вскоре начали платить им больше.
Той же зимой он устроил тайную встречу близ Каира для влиятельной английской
суфражистки, сочинительницы комических оперетт, которая незадолго до того вернулась
из экспедиции в Судан, где провела приватно полдня, фотографируя в лодке миловидного
молодого гермафродита, скотовода по имени Мухаммед, побывавшего в женах у шейха
одного из племен.
Суфражистка узнала в ходе фотографирования, что шейх постоянно бил жену. Начав
с сочувствия, которое она всегда испытывала к женщинам, страдающим от мирских
предрассудков, она закончила вечер, страстно занимаясь любовью с Мухаммедом. Но ни
одна из фотографий, к ее великому разочарованию, не получилась.
Стерн отвел ее к одному греческому художнику в Александрии, который мог в
точности изобразить все виденное ею, таким образом он заручился ее поддержкой, и в
следующих своих опереттах она пропагандировала его идеи.
В 1918 году Заглул* [Заглул Саад (1857-1927) - основатель и первый председатель
египетской партии "Вафд", выступавшей за отмену британского протектората.] был
освобожден из лагеря для интернированных и вернулся в Египет бороться за
независимость. В 1919 году Кемаль* [Мустафа Кемаль Ататюрк (1881-1938) -
руководитель национально-освободительного движения в Турции (1918-1923), первый
президент Турецкой республики (1923-1938).] смутил англичан, не подчинившись
султану, а персы противились навязываемому им договору. Вскоре после этого
произошли арабские восстания в Сирии и Ираке.
Но уже в те годы видны были признаки грядущего поражения.
В Константинополе султан конфисковал современные учебники, когда ему сказали,
что в них имеется подрывная формула Н2О, которая означает, что он, Хамид Второй -
зашифрованный нуль и ни на что не годен.
В 1909 году в Адане турки перебили двадцать пять тысяч армян. В 1915 году, решив,
что если не будет армян, то не будет и армянского вопроса, турки погнали их в
Сирийскую пустыню, убивая по дороге, чтобы ускорить опустошение, производимое
голодом и болезнями.
К 1916 году тучи шпионов опустились на Афины, а через три года еще большие
орды собрались в Константинополе, где и обнаружили, что представители некоторых
наций, следующие на Версальскую мирную конференцию, не только не могут написать
свое имя, но даже не отзываются на него при личной встрече.
На малоизвестной встрече Вейцмана и Великого муфтия Иерусалима в 1918 году
величавый и внешне безобидный араб проявил недюжинную способность к притворству и
ненависти, тихо цитируя отрывки из "Протоколов Сионских мудрецов".
И наконец, самое плохое для Стерна: крушение Османской империи в конце Первой
мировой войны уничтожило весь капитал, который его отец, бывший исследователь и
целитель, оставил ему после того, как накануне отъезда Стерна в Европу сделал то, что он
считал завершающим актом лечения, - освободил сына от бремени наследства той
империи, которую купил до его рождения, - ирония достаточно всеобъемлющая, чтобы
разделить два века навсегда.
После 1918 года денег у Стерна не водилось больше никогда. Ему пришлось продать
воздушный шар, и с того времени он, становясь все беднее и беднее, постепенно дошел до
того, что у каждого нового знакомого, чтобы как-то жить, просил денег, взаймы и просто
так, но если случался доход от контрабанды оружием, он тратил его не на себя, а
исключительно на покупку нового оружия.
И все же, несмотря на то что в 1920 и 1921 годах он влезал в долги все дальше и
глубже, уже точно зная, что не вернет их никогда, он умудрялся производить впечатление
благополучного и уверенного в себе человека - умение, которому он научился, вероятно,
наблюдая за отцом и дедом, хотя у них-то эта уверенность была как раз неподдельной.
В общем, Стерн был настолько убедителен, что лишь горстка людей знала правду,
только три человека, в разное время близко знавших его.
Сиви - и тогда, и до войны.
О'Салливан - через год в Смирне, когда он сделал последнюю ездку для Стерна и
порвал с ним.
И наконец, через десять лет Мод, когда появились первые жертвы Смирны в том
маленьком кружке случайных любовников, друзей и родственников, которые в итоге все
пришли к выводу, что их жизни неразрывно переплелись однажды теплым сентябрьским
днем в этом прекраснейшем из городов на берегах Восточного Средиземноморья.
Однажды, холодным декабрьским вечером 1921 года О'Салливан Бир угрюмо сидел
в уголке арабской кофейни возле Дамасских ворот, а на столе перед ним стоял
опустевший стакан из-под мерзкого арабского коньяка. По улицам и над крышами с воем
метался ветер, грозя снегопадом. Два араба вяло играли в триктрак у окна, а третий спал,
накрывшись газетой. Наступала ночь.
Пусто, как в пустыне, думал Джо, никогошеньки на улице, и правильно, все
нормальные люди сидят сейчас дома, в тепле, в кругу семьи. С чего это моему папаше
там, на островах Аран, приспичило узреть меня тут? Поганый морок, вот что такое ваше
пророчество, я бы сейчас, может, как он, ловил рыбу, а в ненастную погоду сидел у огня с
порядочной кружкой, пел песни, плясал с соседями и был счастлив. А тут снуют чокнутые
арабы и евреи, от этих долбаных иерусалимских приключений с души воротит, Господь
свидетель.
Дверь открылась, и вошел, потирая руки от холода, высокий сутулый человек. Он
обстучал ноги и улыбнулся. Джо кивнул. Такой здоровяк, а двигается мягко, подумал он.
Ходит так, словно мог бы направить стопы и не в эту снулую арабскую пародию на паб, и
кто знает, может, у него и есть выбор. Стерн отодвинул стул. Заказал два коньяка и сел
рядом.
Хочешь, чтобы мы испытали судьбу при помощи этой жидкости, сказал Джо,
изобразив пальцами пистолет и выстреливая одновременно себе и ему в голову. Они этим
лампы заправляют. Честное слово, сам видел перед твоим приходом. Говорят, самое
лучшее топливо и купить можно дешево. Стерн посмеялся. Я думал, поможет согреться.
Не похоже, а то было бы неплохо. Но кто бы поверил, хотел бы я знать. Если бы мне кто
дома сказал, что на Святой Земле вот так живется, я бы решил, что у них от лежания
спьяну в грязи башка размякла. Я думал, тут солнце, песок, земля, текущая молоком и
медом, а тут хуже, чем идти на веслах вокруг моего острова в шторм. По крайней мере,
там ты все время борешься с проклятыми течениями, и тебе просто некогда забивать
голову всякой ерундой, а тут сидишь, и ждешь, и думаешь, и снова сидишь и ждешь.
Блин, поражаюсь, как могут люди в этом городе просто сидеть и ждать.
Они рассматривают вещи в перспективе, улыбнулся Стерн.
Кажется, да, наверное, так и есть. Наверное, правильная религия. Иерусалим -
город чудес. На днях мы с моим знакомцем стариком-арабом ходили осматривать
Нагорный храм, и вдруг он уставился, не отрываясь, на маленькую трещину в скале. Эй,
говорю, это что, какая-то особенная трещина? Да, говорит, это след лошади Магомета, тут
он залез на нее и взлетел в небеса. Помню, говорит, искры полетели, трубы затрубили,
цимбалы загремели и небо содрогнулось от грома и молнии.
Ну ни фига себе, класс, говорю, а еще через несколько минут мы пошли дальше и
слонялись в полумраке Храма Гроба Господня, и греческие священники бормотали в
своем углу, размахивая кадилами, и армянские священники бормотали в своем,
размахивая кадилами, как и все прочие, глаза почти у всех закрыты, а потом мы опять
выбираемся на свежий воздух, на пригорок возле Яффских ворот, а там все тот же хасид,
который сидел там же, когда мы проходили восемью часами раньше, и он опять нас не
замечает, потому что глаза у него почти все время закрыты, а он все сидит лицом к
Старому городу, смотрит куда-то в сторону Стены, но за восемь часов он не приблизился
к ней ни на дюйм, только сидит, раскачивается и бормочет себе под нос.
Я хочу сказать, что здешние люди, похоже, готовы заниматься этим до скончания
света, размахивать кадилом, раскачиваться и бормотать, - пока то, чего они ждут, не
припрется снова, как тысячу двести или две тысячи лет назад, и тогда ударят цимбалы,
затрубят трубы, и все наконец снова рассядутся по летающим коням, в огненных брызгах
и под звуки грома. Наваждение, вот что это такое.
Он опустошил свой стакан и икнул. Стерн заказал еще два.
Дрянное пойло, сказал Джо, только зубы полоскать. Знаешь, Стерн, тот старый хрен,
про которого я сейчас говорил, араб, который считает, что видел отлет Магомета, он чемто
похож на тебя. Я имею в виду не то, что он по рождению арабо-еврей, не физический
факт, а то, что он вбил себе в голову, что жил в Иерусалиме еще тогда, когда люди так не
называли себя, не делились на тех и других, понимаешь, о чем я? С таким способом
мышления он может проделывать с реальностью все то же, что и ты, притворяться, что
она не существует и всякое такое, но только он не интересуется политикой и тому
подобным дерьмом.
Джо выпил и скривился.
Я слишком много болтаю. Эта отрава проникла мне в мозги. А вот еще у меня еще
есть знакомый францисканец, я зову его священник-пекарь, потому что он тут прожил
шестьдесят лет, выпекая хлебы четырех форм. Я спрашиваю у него, ты что, следуешь по
пути Спасителя, умножая эти хлебы, и если так, то, может, лучше делать пять хлебов
вместо четырех, так он подмигнул и говорит, нет, это для меня слишком величественно,
на такое я не замахиваюсь, а четыре хлеба пеку, чтобы обозначить параметры жизни.
Исусе, что я хотел сказать? Все тут чокнутые, и те, что со священными лошадями
бормочут себе под нос и чадят ладаном так, что дышать нечем, и те, что шестьдесят лет,
раскачиваясь, пекут священный хлеб. Чокнутые, и все. Придумывают, как ты,
несбыточные безумные идеи. В воздухе, наверное, что-нибудь, или наоборот, чего-то не
хватает. Нет болотной вони, которая не дает человеку оторваться от доброй старой грязи
под ногами.
Стерн тепло улыбнулся.
Похоже, ты сегодня чем-то расстроен.
Я? Скажешь тоже. Господи, да неужели я буду расстраиваться только потому, что в
канун Рождества сижу в сумасшедшем городе то ли за двенадцать веков, то ли за две
тысячи миль, то ли за четыре хлеба от дома? Вот еще!
Он залпом выпил коньяк и закашлялся.
У тебя с собой эти твои дрянные сигареты? Дай-ка одну.
Стерн дал. В окне закружились первые хлопья снега, там сгущалась тьма. Стерн
наблюдал, как Джо нервно теребит Крест королевы Виктории, потом свою бородку.
Знаешь, Джо, а ты сильно изменился за этот год.
Наверное, да, а почему бы и нет, у меня такой возраст сейчас. Совсем недавно я был
такой же правоверный, как тот, знаешь, сидит на углу над кучкой камней и бормочет, да
ты его видел. В шестнадцать лет я был на дублинском почтамте, а потом упражнялся со
штатовским кавалерийским мушкетоном и три года ждал дня, когда он пригодится, и
такой день пришел, точнее, пришли "черно-пегие", и я подался в горы, и какое-то время
неплохо поучалось, а ты знаешь, каково это, бегать по горам?
От раздражения Джо заговорил громче. Стерн молча наблюдал за ним.
Холод и сырость каждый день и каждую ночь, каждую минуту, представь, и все
время один, все время. В горах особо не побегаешь, а в дождь воды по колено, но я бежал,
потому что надо было, бежал всю ночь, чтобы застать этих долбаных "черно-пегих"
врасплох. Там невозможно бегать, но я бегал и делал что мог, по-другому нельзя было, и
ты знаешь, куда меня это привело в конце концов?
Джо ударил кулаком по столу. Его трясло. Он вцепился Стерну в рукав.
На один заброшенный земельный участок в Корке, вот куда, босым, в лохмотьях,
потому что голодные люди готовы были за лишний фунт стать стукачами, чтобы спасти
от голодной смерти хотя бы детей. Они доносили, и в горах постепенно стало негде
прятаться, и закончилось это в Корке, на берегу реки Ли, был послепасхальный
понедельник, я страшно устал, три дня ничего не ел и сидел вот так, прислонившись к
стене разрушенной сыромятни, и слушал крики чаек, понимая, что все кончено, передо
мной уходили в небо три шпиля Святого Финнбара, а у меня тогда не хватало ума
спросить себя, что значит эта Троица перед глазами.
Но вот что я еще тебе ск
...Закладка в соц.сетях
