Жанр: Драма
Иерусалимский квартет 1) Синайский гобелен
...н даже не умеет
читать. Врачи говорят, ничего страшного, но, по-моему, он совершенно не обучаем. А
ведь ему уже двенадцать лет.
Она остановилась. Стерн обнял ее одной рукой. Он не знал, как ей помочь.
Слушай. Он здоров и нормален, а то, что он сейчас, может быть, слишком замкнут,
так это не обязательно плохо или вредно. Ведь он, по-моему, вполне счастлив, а разве это
не самое главное?
В ее глазах стояли слезы.
Не знаю. Я просто не знаю, что делать.
Ну, в крайнем случае, ты могла бы облегчить свою ношу. Почему бы не связаться с
отцом мальчика? Он всё в Иерусалиме, довольно близко.
Она смущенно переступила с ноги на ногу.
Я не могу этого сделать. Мне слишком стыдно за то, как я себя вела.
Но это было двенадцать лет назад, Мод.
Знаю, но все же не могу себя заставить. Я была с ним слишком жестока, а он ни в
чем не виноват. На это нужно собраться с силами, я пока не готова.
Стерн смотрел в землю. Она взяла его за руки и попыталась улыбнуться.
Ладно, не беспокойся. Все будет нормально.
Хорошо, ласково сказал он. Я знаю, что так и будет.
А теперь тебе нужно ненадолго уехать?
Он усмехнулся.
Неужели это так заметно?
Да, когда мужчина собрался в путь, это видно.
Примерно на месяц, видимо. Я дам телеграмму.
Благослови тебя Господь, прошептала она, за то, что ты такой, какой ты есть.
Она поднялась на цыпочки и поцеловала его.
Стерн рассказывал ей, как отец ухитрился загрузить в его детскую память все имена
и события своих многолетних странствий, пересказав постепенно все путешествие,
примерно так же, как сделал бы слепой сказитель в те времена, когда еще не существовало
другого способа передавать сцены прошлого от поколения к поколению, - в сущности,
скопировав хадж своей жизни несмываемыми чернилами в сознание своему маленькому
сыну, он штрих за штрихом создавал причудливую гравюру духа.
Но вот что странно: из множества случаев, обилия величественных томов,
составлявших легендарное путешествие Стронгбоу по пустыне, старый исследователь
никогда не рассказывал о нежной девушке из Персии, которую он так любил в молодости;
они были даны друг другу лишь на несколько недель, пока ее не унесла эпидемия. Так
почему?
А зачем бы он стал рассказывать? ответила Мод. Он любил ее, и все, что тут еще
скажешь? Кроме того, изучая чужую жизнь, всегда находишь в ней какие-то тайны, и,
может быть, та персидская девушка составляла его тайну.
Может, ты и права, неуверенно произнес Стерн, вставая, но затем вновь садясь
обратно. Но Мод показалось, что на самом деле он говорил не о персиянке и Стронгбоу.
Он вел себя так, словно заботило его что-то иное, больше касающееся его лично. Она
ждала продолжения, но его не последовало.
О чем еще он никогда не говорил? спросила она немного погодя.
Странно, но именно о Синайской Библии. Хотя, конечно, знал о ней. Почему он
держал это в тайне?
А как ты думаешь?
Стерн пожал плечами. Ответил, что даже представить себе не может такой причины.
А затем опять встал и принялся расхаживать по комнате.
Когда он умер? По-моему, ты никогда мне этого не говорил.
В августе 1914 года, в тот самый месяц, когда кончился девятнадцатый век. Знаешь,
я вспомнил, как ты рассказывала о том пророчестве, которое за два месяца перед тем
сделал отец О'Салливана, что семнадцать из его сыновей погибнут в великой войне.
Стронгбоу, наверное, тоже обладал каким-то даром. К тому времени ему исполнилось
девяносто пять, и он совсем ослеп, но был еще крепок телом и в ясном уме. Просто он
решил, что прожил достаточно долго. В его последние дни я был возле него в старом
шатре Якуба, и, как сейчас помню, он сказал Хватит.
Якуб уже умер к тому времени?
Да, но лишь на несколько месяцев раньше. Они так и остались неразлучны до конца,
вечные собеседники за бесконечными чашечками кофе. В общем, сказав, что уже хватит,
он сделал то, что не могло быть простым совпадением.
Стерн нахмурился и надолго замолк. Казалось, он забыл, о чем говорил.
А именно?
Извини, что?
Что же он сделал?
А. Он предсказал час своей смерти и уснул, чтобы дождаться ее во сне.
И не проснулся.
Совершенно верно.
А что не могло быть совпадением?
Такая вот смерть. Он когда-то давно слышал рассказ от бедуина из племени
джабалия. Примерно в 1840 году так же умер слепой крот у подножия Синайской горы
после разговора с отшельником в пещере. Конечно, ты знаешь, кто был тот отшельник.
Валленштейн.
Да, Валленштейн. В 1840-м отшельник, а в 1914-м слепой крот. Перед смертью
Стронгбоу явно думал о мечте Валленштейна. Он думал о Синайской Библии.
И снова Стерн умолк и задумался. Беспокойно дошел до окна, вернулся и опять
отошел к окну.
А коль уже это было для него так важно, сказала Мод после паузы, ты все-таки не
догадываешься, почему он тебе ничего не сказал?
Нет, быстро ответил Стерн.
С неба раздался гром, комната неожиданно осветилась вспышкой молнии, но Стерн,
казалось, ничего не замечал.
Нет, повторил он. Нет.
Мод смотрела на пол. Ей хотелось верить ему, но она не могла. Она знала, что это
неправда и никоим образом правдой это быть не могло. И хотя она знала этих двух
стариков только по рассказам Стерна, она в точности могла представить себе, как было
дело. Она видела все так ясно, словно сама была там, возле Якуба и Стронгбоу, когда они
прогуливались под миндальными деревьями, ведя одну из своих нескончаемых бесед.
Якуб говорил жизнерадостно, что все это чудесно, все, чему учится мальчик, но
вдруг посерьезнел и, потянув Стронгбоу за рукав, сказал совсем другим тоном, что из их
наставлений следует исключить одну тайну, хотя бы одну, ради его же блага, чтобы он
смог раскрыть ее потом для себя самостоятельно.
Бывший хаким взвесил его слова и отметил сию мудрость важным кивком, и в тот
вечер они долго сидели, выбирая, какую из тысяч тайн, которыми они сообща владели
после стольких лет блуждания от Тимбукту до Персии и сидения на одном пригорке,
выбрать.
Так что Стерн лгал себе. Он притворялся, что его дни и ночи заняты
конспиративными делами, но дело обстояло не так. Занимало его другое, более важное
для него лично.
Ей смутно припомнилось сказанное им, и тотчас все вдруг стало ясно. Он тоже
долгие годы искал Синайскую Библию.
Валленштейн. Стронгбоу. О'Салливан и теперь вот Стерн.
Чем же все это кончится?
Ей не хотелось говорить об этом, но она знала, что не сможет обойти это молчанием,
а потому в конце концов спросила.
Стерн, а что тебя заставило начать поиски Синайской Библии?
День клонился к вечеру, он в этот момент наливал себе водки. Плечи его, казалось,
дрогнули, и он налил больше обычного.
Ну, пришлось, когда я понял, что в ней. Вернее, что в ней было. Да и сейчас есть, где
бы она ни находилась.
А что это, Стерн? Для тебя?
Да всё. Все мои мысли и надежды, то, что я на самом деле искал в Париже, когда
выдумывал там новую нацию, общую для арабов, христиан и евреев, понимаешь, о чем я?
Такой народ, возможно, уже существовал здесь вначале, до того, как люди разделили себя
этими названиями, это можно проверить по синайскому оригиналу. А если так, то у меня
будет доказательство, по крайней мере, я смогу доказать это себе самому, коль уж больше
некому.
Что доказать? То, что ты сделал? То, для чего работаешь? Свою жизнь? Что?
Да, все это.
Мод покачала головой.
Вот проклятая книга.
Ну, зачем так говорить? Ты представь, что значила бы такая находка.
Может быть, не знаю. Просто она меня раздражает.
Но почему раздражает? Из-за О'Салливана? Из-за того, что он хотел ее найти?
И да, и нет. Тогда, возможно, поэтому, а сейчас появилась еще одна причина.
Какая же?
Она устало пожала плечами.
Трудно сказать. То, как она овладевает людьми. То, как из-за нее люди на стенки
лезут. Валленштейн семь лет сходил с ума в своей пещере, пока муравьи выедали ему
глаза, Стронгбоу за сорок лет истоптал всю пустыню, ни разу не заночевав дважды в
одном и том же месте. Джо со своими безумными поисками несуществующих сокровищ,
ты со своей несбыточной страной. Что это за миражи, за которыми вечно гоняются
мужчины? Почему вы все помешались на одном и том же? Стоит вам услышать об этой
чертовой книге, и вы тут же с ума сходите. Все.
Она замолчала. Он взял ее за руку.
Но это же не из-за Синайской Библии, правда?
Хочешь еще водки?
Мод?
Да нет, я знаю, конечно, не из-за нее. И все равно я бы хотела, чтобы этому
проклятому фанатику Валленштейну никогда не приходила в голову его бредовая идея.
Он что, не мог оставить нас в покое?
Но он тоже ничего не мог с этим поделать. Она лежала там, все, что он сделал, - это
нашел и прожил ее, или еще раз прожил, и вернул ее нам, все то, чего нам всегда так
хотелось. Ханаан, представляешь. Счастливая земля Ханаанская три тысячи лет назад.
Совсем не счастливая.
Но могла же быть все-таки. Пока оригинал не найден, никто не может точно сказать.
Вполне можно сказать. Ты сам знаешь, что она не была счастливой.
Он промолчал.
Черт, скажи, что знаешь, скажи. Признайся. Скажи, что знаешь.
Ладно, знаю.
Она вздохнула и начала рассеянно гладить его руку. Злость сразу же исчезла с ее
лица.
И все же, прошептала она.
Да, правильно, вот так каждый раз. И все же. И все же.
Она взяла водочную бутылку и поглядела на нее.
О, Господи, пробормотала она. Иисус Христос.
Да, сказал Стерн, слабо улыбнувшись. Среди всех прочих.
Что самое удивительное, хотя О'Салливан перепутал все сведения об этой Библии,
смешав их с причудливыми рассказами Хадж Гаруна, Стерн на самом деле знал, где
хранился синайский подлинник. Он знал, что тот был зарыт в Армянском квартале
Иерусалима.
Но он никогда ее там не искал.
Почему?
Стерн засмеялся и наполнил свой стакан.
Ты знаешь, вот этой части рассказа Софии я никогда не верил. Для такого
одержимого и умного человека, как Валленштейн, это место было слишком явным.
Подумай. Перед тем как отправиться на Синай писать свою фальшивку, он прожил
двенадцать лет в каком-то подвале в Армянском квартале. Разве можно было
возвращаться и прятать подлинник в том же самом подвале? Если будут спрашивать, ктонибудь
да вспомнит, найдут то место, и все усилия Валленштейна пойдут прахом. Могла
ли допустить такое София, если вспомнить, как она любила его? Она знала, чего стоил
ему и, в конечном итоге, ей этот подлог, и солгала, чтобы защитить его, себя, для того
чтобы их страдания не оказались в итоге бессмысленными.
Рассуждая, Стерн продолжал расхаживать и дымить сигаретой. Потом налил себе
еще. Мод ошеломленно смотрела в окно в замешательстве.
К чему все это было сказано? Софии не было смысла лгать, чтобы защищать
Валленштейна после тех мер, которые он сам принял. Уезжая в Египет искать пергамент,
он представлялся состоятельным армянским антикваром. Кто знает, какие у него еще
были обличья?
Над подвалом должен стоять какой-то большой дом, а там он наверняка выдавал
себя за кого-то еще. Может, магазин, в котором он на самом деле торговал антиквариатом.
Или церковь, в которой он служил священником, или монастырь, монахом которого он
притворялся. Что угодно. Ясно же, что расспросами о Валленштейне и его подвале никак
нельзя было выйти на рукопись.
Уже немного захмелев, Стерн начал рассказывать обо всех тех местах, где он искал
рукопись. Сперва он думал, что она может оказаться в каком-нибудь большом городе,
поэтому ездил в Каир, Дамаск и Багдад и бродил по ночным улицам.
Не продает ли кто-нибудь совсем старую книгу? Редкую ценную книгу? Он готов
хорошо заплатить.
Понимающие улыбки. Левантийский язык. Его провели по сумрачным комнатам, где
продавались самые разные создания, шла торговля телами, которые так же утешают,
заверили его, как древнейшая в мире книга.
О досточтимый ученый, добавил его провожатый.
Стерн бежал на свежий воздух. А может быть, где-нибудь в пещере возле Мертвого
моря? Мог Валленштейн найти там укромное местечко, когда добирался домой с
Синайской горы?
Стерн завел свой вездеход и носился по барханам и пересохшим речным руслам,
высматривая пещеру. Стоило на горизонте показаться бедуину, машина мчалась к нему,
откидывался верхний люк. Оттуда высовывалось запыленное лицо Стерна, на
испуганного кочевника слепо взирали стекла защитных танковых очков.
Очень старая книга? Пещера в окрестностях? Хоть маленькая?
Потом ему стал мерещиться далекий оазис, пятнышко в пустыне, такое маленькое,
что может прокормить только одну семью, конечно, чтобы спрятать книгу, лучше места
не придумаешь.
Зашипели клапаны, наполняя водородом воздушный шар. Он снижался где-нибудь
над крохотным зеленым пятнышком на краю Синайского полуострова. Женщина и дети
прятались в шатре, а мужчина поднимал нож, чтобы защитить семью от летающего
призрака из "Тысячи и одной ночи".
В двадцати метрах над землей появлялась голова Стерна.
Нет ли у вас здесь древних книг?
Потом он понял, что неправильно ищет. Надо искать не место, а человека.
Валленштейн встретил божьего странника, остановил на нем взгляд и прошептал, что вот
настоящее святилище. Дервиш будет носить ее с собой до самой смерти, а перед этим
передаст ее таким же образом другому божьему страннику, ведь этот сверток или ларец
является олицетворением Бога на земле, которое тайные хранители носят с сотворения
мира и будут носить до конца света, и обронить его или бросить на произвол судьбы -
значит сделать то же самое со всем миром.
Стерн пошел по пустыням и базарам с единственным вопросом.
Что за святыню вы храните?
Разматывались тряпки, и являлись на свет сокровища: деревянные щепочки,
засохшие цветы, пузырьки с грязной водой, украшенная резьбой спичка, осколки стекла,
перепачканные полоски бумаги, живой мышонок, забальзамированная жаба и множество
других олицетворений Бога, в общем, все, что угодно, за исключением того, что он искал.
А вы? устало спросил Стерн однажды.
Мне не нужны идолы, ответил мужчина презрительно. Бог во мне. Подожди, и
завтра на рассвете ты увидишь единственного и подлинного Бога.
Стерн заночевал. На следующее утро человек встал спозаранку, съел скудный
завтрак и напряг кишечник. Среди прочего там оказался маленький гладкий камешек,
который он благоговейно омыл и, смазав растительным маслом, вновь проглотил с
восторженной улыбкой.
Завтра в это же время, сказал он, Бог явится вновь, если ты хочешь вернуться и
поклониться Ему.
Далеко за полночь Стерн рассказывал свои истории, выкуривая сигарету за
сигаретой и подливая себе водки, смеясь над собой и смеша Мод.
Когда он ушел, она обошла комнату, собирая пепельницы и стирая пепел, который
нападал повсюду, пока он размахивал руками во время своих бесконечных рассказов. На
кухне она замерла, уставившись на раковину и не выпуская из рук пустые бутылки. И
вдруг почувствовала страшную усталость.
Теперь она поняла, почему он ни разу не занимался с ней любовью, вероятно, даже
вообще ни с кем, почему интимные знакомства у него всегда застревали на этой стадии.
Отстраненный, безымянный, мимолетный, такой же одинокий в конце, как и в
начале.
Только не с кем-то из тех, кто мог узнать его. Никогда. Он этого слишком опасался.
Он ворочался уже несколько часов, проснувшись от страшной зубной боли. Поспать
удалось лишь в самом начале, а теперь, за два часа до рассвета, он уже даже ворочаться не
мог. Подтянул одеяло, отброшенное к ногам, и лежал, дрожа в темноте от боли,
раздирающей челюсть.
Наконец за окошком забрезжил тусклый серый свет. Стерн выдвинул ящик
тумбочки рядом с койкой и вытащил иглу. По телу прокатилась теплая волна, и он рухнул
обратно в постель.
Я ускользаю, подумал он. Каждую ночь дюжина новых глав секретной утерянной
книги, которую он мечтал найти, чудесные эпизоды, из которых ни один не запомнился.
Он снова, как в детстве, парил высоко в ночном небе над развалинами Мариба, среди
звезд и воздушных потоков, над плывущим далеко внизу миром, высоко над Храмом
луны, неожиданно показавшимся из песков. За несколько минут он прожил все минуты
детства в Йемене с отцом и дедом, мудрыми и добрыми людьми, дожидавшимися его,
чтобы передать ему свою мудрость.
Серое окно поблекло добела. Я ускользаю, подумал он и уснул от действия морфия
на один жизненно необходимый ему час.
Он проснулся окоченевший и вялый и облился холодной водой. Снов больше не
было, пришел пустой день, но невыносимый приход его он все-таки пережил.
ГЛАВА 18
Мелхиседек, 2200 до р.х. - 1933
Вера никогда не умирает, пресвитер Иоанн.
Однажды вечером весной 1933 года Хадж Гарун и О'Салливан Бир сидели на
пригорке к востоку от Старого города и смотрели, как заходящее солнце медленно меняет
цвета башен и минаретов, пряча в тень невидимые улицы. После продолжительного
молчания старик вздохнул и вытер глаза.
Уж так красиво, так красиво. Но будут погромы, будут, я точно знаю. Как думаешь,
пресвитер Иоанн, может, нам раздобыть ружья? Тебе и мне?
Джо пожал плечами. Тебе и мне, старикан всерьез это сказал. Он и впрямь верит, что
они вдвоем могут что-то сделать.
Я после Смирны волнуюсь насчет этого, продолжал Хадж Гарун. Здесь тоже будет
так, как там? У них тоже был чудесный город, там жили самые разные люди, и вот
смотри, что получилось. Я просто не понимаю, почему иерусалимцы так друг с другом
поступают. И ведь это же не римляне, не крестоносцы, это здешние, по нашу сторону
стен. Я боюсь. Мы достанем ружья? Достанем?
Джо покачал головой.
Нет, никаких ружей, они не приведут ни к чему путному. Я по молодости баловался
с такими вещами, но это бессмысленная игра для подростков. Возьмись за оружие и
станешь ничем не лучше "черно-пегих", а так не годится.
Но что же тогда нам делать? Что мы можем?
Джо поднял камень и бросил его вниз, в сторону долины, отделявшей их от города.
Исусе, не знаю, я говорил об этом со священником-пекарем, и он тоже не знает.
Кивает и опять идет печь свои четыре хлеба. Хотя уже не приплясывает больше, это
плохой знак. Но для тебя-то такие беды не в новинку, вот это меня, ей-богу, удивляет. Как
ты мирился с этим все годы?
С чем мирился?
С тем, что делало с тобой все это отребье. С тем, что в тебя швыряли камнями,
повышибали все зубы изо рта, царапали ногтями, воровали то немногое, чем ты владел,
били, обзывали и оскорбляли тебя. Если бы со мной такое где-нибудь случилось, я бы
давно оттуда уехал.
Я не могу ехать. Ты, кажется, не понимаешь.
Нет, не понимаю и вряд ли когда пойму. Послушай. Смирна - это, конечно, очень
плохо, но у меня с той поры другое в мыслях, что все время беспокоит меня и не
отступает. Все это время я искал Синайскую Библию, а теперь начинаю беспокоиться.
Понимаешь, это связано с тем обещанием, которое я себе дал. Господи, я совсем
запутался. Можно тебя спросить?
Хадж Гарун взял его за руку. В Старом городе и на холмах загорались огни. Джо
взглянул на старика и увидел, какие у того лучистые глаза.
Пресвитер Иоанн?
Да, да, конечно, в общем, вот какое дело. Когда-то я любил одну женщину, и она от
меня ушла, но, ты понимаешь, я понял, что никогда уже не полюблю другую. Похоже, так
уж мне суждено, а как быть с душой тогда? Что делать душе?
Просто продолжай любить ее.
По-моему, я этим и занимаюсь, но какой в этом смысл? Что дальше-то?
Он почувствовал пожатие хрупких пальцев, потом старик убрал руку. Хадж Гарун с
серьезным видом встал на колени и взял его за плечи.
А ты еще молод, пресвитер Иоанн. Разве ты не видишь, что дальше ничего нет? Это
и есть конец.
Но как же тогда все безнадежно.
Нет. Пока что у тебя мало веры, со временем она придет.
Вера, говоришь? Я с рождения верил, но за эти годы она лишь слабела, а не росла, а
теперь и вовсе ушла.
Нет, такого не может случиться.
Но случилось же, она забрала ее.
Нет, она только дает веру, а не забирает.
О, Исусе, ты опять заговорил про Иерусалим. Я-то говорю о живой женщине из
плоти и крови.
Я понимаю.
И что?
Вера никогда не умирает, пресвитер Иоанн. Если ты любишь женщину, ты ее когданибудь
найдешь. За свою жизнь я повидал немало храмов, что строились вон там, на горе
за долиной, и хотя все они уже рассыпались в прах, думаю, один остался и пребудет
вовеки, храм самого первого царя этого города. Да, я боюсь, когда вспоминаю Смирну и
думаю о том, что ждет нас завтра, но еще я знаю, что Мирный город Мелхиседека никогда
не погибнет, потому что когда добрый царь Салима правил на той горе давным-давно,
задолго до того, как Авраам пришел к нему за благословением и обзавелся на этой земле
сыновьями Измаилом и Исааком, - задолго до этого Мелхиседек уже увидел свою
добрую мечту, мою мечту, и таким образом дал ей вечную жизнь, без отца и матери,
неизбывную, без начала и конца.
Ты о ком сейчас говоришь? О себе или о Мелхиседеке?
Хадж Гарун смущенно улыбнулся.
Я и он - это одно и то же.
Ну вот, опять у тебя все перемешалось.
Хадж Гарун засмеялся.
Ты так думаешь? Ну ладно, пошли обратно, она ждет нас.
Они стали спускаться с горы. Джо в темноте спотыкался и падал, а Хадж Гарун шел
легко, словно парил над неровной тропинкой, по которой он ходил бесчисленное
количество раз.
Долбаный вечный город, думал Джо, глядя на выраставшие перед ними стены. Блин,
представить только, как он присматривает за ним на закате, притаившись на своей
Масличной горе, в обличье нищего араба. Сидит, охраняет подступы, такой весь из себя
бывший антиквар, старина Мелхиседек, первый и последний царь этого города на веки
веков. Опасаясь погромов, Смирны, он все же пытается рассматривать вещи в
перспективе, как сказал когда-то Стерн.
Сплошной дурдом, а не город. Идиотское время вырывается из-под контроля, как
положено, все это никак не для трезвого христианина, которому надо плотно поесть не
меньше трех раз в день, не поднимать тяжестей, а еще, может быть, и зарабатывать на
стороне. А все же кто бы мог подумать, что наступит день и бедный мальчик с островов
Аран будет беседовать в салимских сумерках с тем самым царем, который раздавал
благословения задолго до того, как появились эти долбаные арабы и евреи с их
долбаными проблемами?
Афины
О жизни богатой и пьяной вином дальних
стран.
Когда Мод вновь поселилась в Афинах, в маленьком домике у моря, Стерн часто
навещал ее. Откуда-нибудь приходила телеграмма, и через пару дней поутру она
встречала на пирсе в Пирее его корабль, махала ему рукой, пытаясь перекричать общий
гам и грохот сходней, а Стерн свешивался через поручни, спеша обнять ее, с полными
руками гостинцев, грудой ярких бумажных пакетов, перевязанных десятками ленточек,
правом развязывать которые обладал Бернини.
Сидя на полу в домике у моря, Бернини начинал разбираться со всей этой кучей
подарков и, распаковав, внимательно осматривал каждое новое диво: амулеты и
талисманы, книжки с картинками, арабскую накидку и головной убор, разборную модель
пирамиды Хеопса во всех подробностях, с потайными ходами и сокровищницей.
Бернини хлопал в ладоши, Мод смеялась, а Стерн, не переведя дух, мчался на
кухню, оглашая названия блюд, которые собирался приготовить на ужин: баранина поарабски,
рыба по-французски, изысканные печенья, овощи, приправленные острыми
специями, и радужное заливное. Она помогала ему найти кастрюльки и сковородки и
садилась в уголок, а он стучал ножом, нюхал, пробовал, придирчиво хмурясь, добавлял
капельку этого и щепотку того, попутно бегло пересказывая случаи и анекдоты из
Дамаска, Египта и Багдада, отвлекая Мод от рутины ее тихой в остальное время жизни.
Ближе к вечеру он открывал шампанское и икру, а потом они зажигали свечи в
тесном садике, смакуя его чудесные блюда и слушая плеск волн, а Стерн продолжал
оживлять застолье своими рассказами со всего света об экстравагантных костюмах,
нелепых слухах, разыгрывал воображаемые диалоги, то увлекательные, то резкие и
хриплые, вскакивая со стула, а иногда и вставая на него, он размахивал руками, улыбался,
крался вдоль стен, жестикулировал и корчил смешные рожи, смеялся, барабаня пальцами
по стакану, хохоча и размахивая цветком.
Приходил Бернини сказать спокойной ночи, и на некоторое время в садике
воцарялась тишина, они сидели молча, наслаждаясь вечерним воздухом и коньяком,
потом разговор постепенно возобновлялся, теперь уже вспоминались подробности то
одного, то другого яркого эпизода из числа произошедших за эти месяцы; Стерн
забрасывал невод воспоминаний все дальше и дальше во тьму, пока его усилиями весь
мир, казалось, не собирался к ним на огонек.
Как-то уже за полночь он достал свои блокноты и показал ей тщательно
составленные планы, расписанные в подробностях списки встреч, поставки и графики.
К концу лета, сказал он, безусловно, к концу лета. Просто должно получиться, и все.
Пометка здесь, на этой страничке, другая. Одна, две, три, четыре.
По порядку, черным по белому, он отмечал пальцем пункт за пунктом, от одного до
двенадцати, от ста до бесконечности. До мелочей продуманные планы. Да, к концу лета
непременно.
Потом они опять курили и открывали бутылки, под шипучие воспоминания и
возвышенные чувства в мерцающем свете читали друг другу стихи, цитируя слова, в
которых говорилось о страдании и благородстве, жизни богатой и пьяной вином дальних
стран, и огонь свечей возвращал их на тот берег под звездами, где они смеялись, и
плакали, и говорили всю ночь напролет, чтобы в конце ее обрести настоящее
умиротворение в объятьях друг друга, в час столь поздний, что они уже не помнили, когда
задули свечи и вернулись в дом; Мод уснула, едва успев добраться до спальни, а Стерн к
тому времени уже похрапывал на своем диванчике.
На следующее утро, когда она проснулась, он уже ушел, но оставил записку, что
вернется к вечеру с припасами для нового пиршества. А потом был еще один чудесный
вечер при звездах, а на следующий день они уже шли обратно по Пирейскому пирсу, их
суматошная скоропалительная встреча кончилась.
Он приезжал несколько раз летом, а потом еще были ясные теплые осенние вечера,
новые разноцветные пакеты для Бернини, пирушки и сценки, воспоминания о
путешествиях и новые планы в блокнотах. Перед
...Закладка в соц.сетях
