Жанр: Драма
Иерусалимский квартет 1) Синайский гобелен
...сказала она холодно. Когда они сделают то, что хотят, они уйдут.
Солдат, стоявший у кушетки, уперся ей в спину коленом и расстегнул брюки.
Неожиданно раздался злобный рык. Солдат со штыком осел на пол, голова его была почти
начисто отрублена. Солдат возле кушетки хотел встать, но Хадж Гарун был уже рядом.
Меч вошел солдату в плечо, разрубив его до груди.
С родинкой Хадж Гаруна что-то произошло. В сумрачном свете она казалась темнофиолетовой,
гораздо темнее, чем доводилось видеть О'Салливану Биру. Не стало более
светлых пятен, оттенков, доходивших раньше до едва различимых. Его одеяние свалилось
на пол, и он стоял посреди комнаты в одной набедренной повязке, склонив голову и держа
у плеча длинный окровавленный меч.
За Бога Единого, пробормотал он, и от имени Его спустится с небес архангел
Гавриил.
Стерн и О'Салливан все еще стояли, прижавшись к стене. Сиви лежал без сознания
на кушетке. Поперек его тела распростерлась Тереза с задранной до пояса юбкой. Она
вдруг задрожала, глаза ее расширились.
Что он говорит?
Двое у стены ожили.
Теперь он думает, что он Гавриил, прошептал Джо. Гавриил открыл Коран Пророку,
добавил он неизвестно зачем.
Тереза обернулась от араба к ирландцу и тут словно увидела его в первый раз, как
будто до того момента не замечала никого из них и не видела творившихся вокруг ужасов.
Какой-то удар сокрушил в ней то странное спокойствие, которое в самом начале
бросилось Стерну в глаза. Она уставилась на лицо ирландца, его длинные волосы, и
темные подвижные глаза, и, главное, бородку. Ту самую бородку с детских картинок в
монастыре.
Дрожа, она стояла на коленях, закрыв голову руками, словно защищаясь. Тело ее
судорожно дернулось.
Кто это? завизжала она и, бросившись на пол, стала биться головой о доски. Стерн
попытался удержать ее, и она снова увидела Джо, стоявшего рядом.
Кто это? закричала она снова, давясь от крови, струившейся по ее лицу. Стерн дал
ей пощечину, и она рухнула мешком, царапая себе грудь. Он стал держать ее за руки.
Джо отступал назад, пока не оказался в самом дальнем углу. Он весь взмок от пота и
дрожал.
Исусе, прошептал он.
Да, спокойно сказал Стерн, побудь им в первый и последний раз. Так, вы с арабом
берите его, а я понесу ее. Идите следом, а говорить буду я.
Улочки уже были по большей части завалены обрушившимися зданиями.
О'Салливан Бир поскользнулся на чем-то и рухнул на мостовую. У него хрустнул локоть.
Он с трудом поднялся на ноги, рука беспомощно повисла. Он не мог ею пошевелить.
Поменяемся, сказал он Хадж Гаруну. Они перехватили Сиви по-новому и пошли дальше.
Знал ли Стерн дорогу? Казалось, они ходят кругами, до того одинаково выглядели
улицы. Стерн толкнул калитку и зашел в огороженный стенами сад. Он положил Терезу
на землю. Все трое выбились из сил.
Пять минут, сказал Стерн.
Араб вернулся и встал у калитки. О'Салливан разорвал рукав рубашки, чтобы
подвязать ставшую бесполезной руку. Из-за стены послышался пронзительный вой.
Ради бога, убейте меня, не дайте сгореть живьем.
Пошатываясь, Джо вышел в переулок, дым стелился здесь так густо, что он почти
ничего не видел. Мучительный крик повторился, и он увидел, как тускло-желтое пятно
накидки Хадж Гаруна двинулось куда-то прочь. Он пошел следом, едва различая дорогу.
Крик послышался ближе. Старый дряхлый армянин брел на ощупь вдоль стены, не видя,
что направляется прямо в огонь. У него был отрезан нос и выколоты глаза. Из опустевших
глазниц свисали окровавленные нити.
Кровавые слезы. Неподвижные слезы. Джо остановился.
Блеснул меч Хадж Гаруна, и старик армянин пропал из виду. Джо осторожно взял
Хадж Гаруна за локоть и повел его обратно в сад. Араб стонал и горько плакал, волоча за
собой по земле тяжелый меч.
Римляне убили у нас пятьсот тысяч, шептал он, но только счастливцы умерли сразу,
многие, очень многие умерли по-другому.
Продолжая плакать, Хадж Гарун побрел по саду и исчез среди развалин.
Взметнулись языки пламени, все вокруг окутали клубы дыма. Джо вспомнил про свою
беспомощно болтавшуюся руку и потрогал, проверяя, на месте ли она.
Он лег на спину и стал смотреть на мельтешение клубов дыма. Он уже не мог
дышать, перед ним вставали какие-то кошмарные тени, призрачные горящие леса. В небе
над ним уже проплыла в бреду линялая накидка Хадж Гаруна, но тут через видения
пробились крики, Сиви кричал, что он грек из Смирны, а Тереза визжала Кто это? Стерн
насильно вливал ей в рот лекарство, но ее тут же рвало прямо на него, он опять лил в нее
лекарство, но он давал его перед этим Сиви, а что толку, все равно они продолжают
вопить.
Это уже неважно, все уже неважно, должно быть, наступает ночь, потому что дым
густеет и чернеет, им можно накрыться, как одеялом, и уснуть. Напорное, они уже много
часов здесь, Сиви и Тереза бредят, а Хадж Гарун потерянно бродит среди цветов, кругом
пожар, все они задыхаются в дыму, даже великий генерал Стерн. Пошел он к черту со
своими мечтами, он ничем не лучше прочих, растерялся, как и все они.
Фельдмаршал Стерн? Генералиссимус Стерн? Какой чин он присвоил себе в своей
воображаемой империи? Благородное дерьмо, долбаные идеалы, так же растерялся, как и
все в этом саду, сразу видно, что он никогда не умирал от голода и не скрывался от
"черно-пегих".
Контрабанда оружия - чего ради? Какого черта? "Черно-пегие" все равно вернутся.
Сегодня ты их прогонишь, а завтра они опять придут, они всегда возвращаются, а вечно
прятаться невозможно, нет, не на этом свете. Лучше не думать об этом, а отдохнуть,
закрыть глаза, и пусть она приходит, она ведь все равно в конце концов придет, ее ничем
не остановить, тут ничего не поделаешь, она сама придет, не сегодня, так завтра, как
"черно-пегие".
Дикая боль. Он поскользнулся и упал на сломанный локоть.
Ну вот, дождались, и Стерн, конечно, прозевал. Только охранявший их бдительный
Хадж Гарун, трогательно жалкий в своем ржавом шлеме и изодранном желтом одеянии,
поднял меч, готовый сразиться с турецким солдатом, который вошел в калитку и целился
в него из винтовки, точно в середину туловища.
Чего ради? Он же не успеет сделать и шагу, как его застрелят. Во имя чего? За что?
За Иерусалим, конечно. За свой любимый мифический Иерусалим.
Вот он опять вышел биться с вавилонянами и римлянами и всеми прочими
бесчисленными армиями завоевателей, и они, конечно, одержат верх, но он все равно
будет защищать свой Священный город, в дыму и пламени, ослабевший от голода старик
в смешном шлеме и изношенной накидке, с трудом передвигающий тонкие ноги,
поддерживаемый видениями пресвитера Иоанна и Синдбада, униженный и оскорбленный,
безнадежно запутавшийся, но вновь готовый к бою. Как сказал он во время первой
встречи, когда защищаешь Иерусалим, всегда оказываешься на стороне проигравших.
Турецкий солдат хохотал. О'Салливан Бир выстрелил ему в голову.
Потом Хадж Гарун ходил, собирая их, ласково называл их детьми и говорил, что в
этом саду отдыхать не стоит.
Гавань, хаос. Двухмильный берег, сто футов глубины. С одной стороны турки, с
другой - вода.
Там было пятьсот тысяч человек и горящий город.
Турки вокруг были заняты грабежами, убийствами и изнасилованиями. У
запряженных в повозку лошадей загорелись поводья, и животные помчались сквозь толпу,
топча людей. Местами люди стояли так плотно, что мертвые не падали, подпираемые
живыми.
Сиви и Тереза бредили порой до визга, Хадж Гарун без устали накладывал повязки и
утешал умирающих, поддерживал старух и закрывал глаза окоченевшим у них на руках
детям. Стерн исчезал в поисках спасения и возвращался.
Наступила ночь, ночь воскресенья. Пламя во тьме, вопли во тьме, отрубленные во
тьме руки и ноги, поклажа, стоптанная обувь.
Неподалеку от Джо лежала маленькая девочка, и он все время от нее отворачивался.
Длинные черные волосы, белая кожа, черное шелковое платье, лицо искромсано. Через
разорванную щеку виднелись маленькие белые зубки. Глаза закрыты, губы стиснуты, на
груди, там, куда ее ткнули штыком, красное мокрое пятно, и еще одно внизу живота,
между ног натекла черная лужа.
Она стонала очень тихо, но всякий раз, когда он отворачивался, этот стон тяжким
грузом наваливался на плечи. Как он вообще мог слышать ее отсюда? Нет, конечно,
показалось.
На мостовой в ярде от нее лежал башмак. Дешевый, изношенный, подошва почти
совсем стоптана, одинокий, грубый, помятый башмак. Сколько сотен миль прошел он,
чтобы попасть сюда? Сколько раз за многие годы его чинили, чтобы он дошел досюда?
Сколько лет? Сколько сотен миль?
Тяжесть надавила на плечи, он отвернулся. Глаза закрыты, губы сжаты. Белые зубки,
кровавые пятна, черная лужа между ног. Восемь или девять лет, и некому о ней
позаботиться. Одна именно возле него. Ну почему?
Он посмотрел на ее туфли. Новые, из блестящей черной кожи, совсем не ношенные,
но все в засохшей грязи, особенно каблуки. От каблуков до лодыжек все в грязи, она
упиралась в землю, когда на ней были солдаты. Сколько солдат? Сколько это
продолжалось?
Слишком много, слишком долго. Ей уже ничем нельзя помочь. Она вот-вот отдаст
Богу душу, вот так, в черном платьице в воскресный день. Воскресный? Да, все еще
воскресенье.
Ты что, не слышишь, что она говорит?
Голос Стерна. Он повернул голову. Над ним стоял Стерн, смертельно усталый, с
отчаянным лицом, перепачканный в саже и крови. В глазах пустота, он посмотрел на его
ботинки. Старые и неухоженные, удивительно. Почему у такого важного генерала такая
дешевая обувь? Старые и изношенные башмаки Стерна.
Что?
Ты что, черт побери, не слышишь, что она говорит?
Она ничего не говорила, он точно знал. Она только стонала, тихий тяжкий стон
поблизости, от которого он не мог избавиться. Нет, не поблизости, а вокруг него. Со всех
сторон, громче всех криков и воплей. Стерн опять заорал на него, и он тоже заорал в
ответ.
Отвечай, черт побери.
Нет, не слышу, едрена мать, я не понимаю по-армянски.
Пожалуйста. Вот что она говорит. Где твой револьвер?
Потерял в саду.
Тогда возьми вот это.
Стерн швырнул перед ним нож и склонился над Терезой, возле Сиви. Поправил чтото
в изголовье Сиви, куртку, наверное, похоже на куртку. Заставил Терезу открыть рот и
зажал ей между зубами деревяшку, чтобы она не проглотила или не откусила себе язык.
Вечно он занят, этот Стерн, вечно полон рот хлопот. Деловой ублюдок.
Где Хадж Гарун? За стариком надо приглядывать, а то потеряется. Постоянно
забывает, где он, и куда-нибудь забредает.
Вон он, в желтом, склонился над кем-то. Это там, откуда раздался новый вопль? Что
это за музыка, похоже на музыку. А кто это там подпрыгивает в танце, вверх-вниз? Вон
тот, совсем без обуви. Отчего он пляшет и где его волосы? Пляшет и смеется, скачет так,
вверх-вниз, так и отбыл, умер, смеясь, босиком. Где же второй башмак, тот, что прошел
сотни миль? Только что, минуту назад был здесь, а теперь тоже скрылся. На нем лежит
труп.
Опять тихий стон, он обернулся, пальцы переломаны, он этого не замечал раньше.
Кисти раздроблены и неестественно вывернуты назад. Она, должно быть, пыталась
царапаться, ее били винтовочными прикладами по рукам, дробили пальцы о мостовую, а
потом пырнули штыком в грудь и много еще чего сделали, когда она лежала на спине в
черном шелковом платье и воскресных туфлях.
Боль в плече. Его пнул Стерн. Наклонился над ним, что-то сердито кричит.
Ну что?
Ни хрена ничего! Делай свое дело. Я же, блин, не мясник.
Он видел у Стерна в глазах страх. Он совсем не такой крутой террорист, какого из
себя строит. Высокий, да, сильный, да, ведет себя как главный, отдает приказания, словно
он какой-то великий полководец, прошедший все войны на свете, герой Стерн, который
знает, что делает, у которого есть на это деньги и который притворяется, что знает ответы
на все вопросы, провидец Стерн, у которого не так уж много власти, как он притворяется.
Глаза пустые, еще испуганные к тому же, так пусть этот высокомерный ублюдок услышит
все это еще раз, а то раскомандовался, тычет всем в нос свои идеалы, фальшивый
обосравшийся генерал без армии. Нет у него ни того ни другого, и надо сказать ему это в
лицо еще раз. Кем он себя воображает? Ну, давай, крикни еще разок.
Так не пойдет, Стерн. Сделай это сам, для разнообразия. Я не мясник. Возьми свое
грядущее царство и засунь его себе в задницу. Можешь гоняться за ним, мечтать о нем,
что хочешь с ним делай, но без меня. Я больше не собираюсь работать ни на тебя, ни на
кого другого и не буду больше убивать, никогда. Ты слышишь, Стерн? Отныне ты и все
остальные сраные генералы можете сами творить свои блядские убийства. Ты слышишь,
Стерн?
Пламя до небес, кто-то выбежал из здания, весь в огне. Уже не мужчина и не
женщина, просто куча горящего мяса, прошедшая сотни миль, чтобы попасть сюда,
шагавшая все эти годы, чтобы собраться сюда отовсюду, на самом деле, конечно, это
невозможно проследить, особенно отсюда, здесь дальше десяти метров ни черта не видно,
но ведь и не надо, в этом месте вселенная как раз шириной в десять метров, и после этого
смотреть уже нечего.
Стерн подобрал нож, Джо видел, как он это сделал. Он видел, как тот взял девочку
за волосы и запрокинул ей голову. Он увидел тоненькую белую шею.
Влажный нож звякнул возле него о камни, и на этот раз он не поднял взгляда. В этот
раз он не хотел смотреть Стерну в глаза.
Не весь город горел. Турецкий квартал и территорию "Стандард ойл" огонь не
тронул. Турки позже клялись, что город подожгли беженцы из числа христианских
меньшинств. Но американское правительство утверждало, что пожар начался случайно,
так как английские страховые компании, застраховавшие имущество американских
табачных торговцев, не возмещали убытки от войны.
От причалов отходили перегруженные лодки с греческими и армянскими беженцами
и шли к иностранным судам, стоявшим на рейде для защиты и эвакуации своих
соплеменников, но не уполномоченные больше никого брать, чтобы не обидеть турок.
Когда лодки подходили к английским военным кораблям и пытались пришвартоваться,
матросы резали швартовы. Несколько лодок вскоре затонуло.
Людей сталкивали в воду с причалов. Иные прыгали и топились сами. Третьи плыли
к военным кораблям.
Англичане поливали пловцов кипятком.
Итальянцы, стоявшие на якоре гораздо дальше остальных, брали на борт всех, кто
мог до них доплыть.
Французские баркасы, заходившие в бухту, брали на борт любого, кто мог сказать
по-французски со сколь угодно плохим акцентом Я француз, мои документы сгорели.
Скоро вокруг армянских учителей столпились дети, заучивая эту магическую фразу.
Капитан американского эсминца гнал детей прочь, выкрикивая, Только американцы.
Маленькая армянская девочка-беженка с континента услышала первые в жизни
английские слова, плавая возле корабля британских ВМС "Железный герцог".
НЕТ НЕТ НЕТ.
На палубах боевых кораблей иностранные моряки смотрели в бинокли на
творившуюся бойню и фотографировали. Позже заиграли военные оркестры и
фонографы, обращенные к набережной. Всю ночь над гаванью, заполненной
окровавленными трупами, раздавалось Pagliacci Карузо. Один адмирал, отправившийся
отобедать на другой корабль, задержался, потому что на винт его катера намотался
женский труп.
Ночью зарево пожара виднелось на пятьдесят миль вокруг. Днем дым стелился, как
горная цепь, и был виден с расстояния в двести миль.
В то время как полмиллиона беженцев гибли на набережной и в воде, американские
и английские сухогрузы продолжали возить из Смирны табак. Другие американские суда
ожидали груз инжира.
На одном японском сухогрузе, пришвартовавшемся в Пирее, выбросили за борт весь
груз, чтобы взять на переполненное беженцами судно еще людей. Американский сухогруз
привез в Пирей несколько беженцев, но когда капитана попросили сделать еще один рейс
в Смирну, он ответил, что его груз инжира заждались в Нью-Йорке.
А на греческом острове Лесбос готовил к отправке свой флот самый необычный
адмирал в истории.
Священник методистской церкви из штата Нью-Йорк, он приехал в Смирну по
поручению Христианского союза молодых людей всего за две недели до того, как турки
вошли в город. Когда началась резня, оба его начальника находились в отпуске, тогда он
пошел к итальянскому консулу от имени ХСМЛ и убедил его направить итальянское
судно в Смирну для перевозки беженцев на Лесбос. Он поплыл на судне сам, надеясь
сделать еще рейс, и обнаружил на Лесбосе двадцать пустующих транспортных кораблей,
на которых была эвакуирована с континента греческая армия. Он телеграфировал в
Афины, что суда эти нужно немедля направить в Смирну для эвакуации беженцев, и
подписался АСА ДЖЕННИНГС, АМЕРИКАНСКИЙ ГРАЖДАНИН.
Ответ пришел через несколько минут.
КТО ИЛИ ЧТО ТАКОЕ АСА ДЖЕННИНГС?
Он ответил, что он председатель Американского Комитета Спасения на Лесбосе, не
уточняя, что он единственный американец на острове и что никакого комитета спасения
не существует.
Следующего ответа пришлось ждать несколько дольше. Из Афин спросили, возьмут
ли американские военные корабли под охрану транспортные суда, если турки попытаются
их захватить.
Было 23 сентября, с того момента как турки вошли в Смирну, прошло ровно две
недели. Турки объявили, что все беженцы должны покинуть Смирну до первого октября.
Телеграммы шли зашифрованными. В ту субботу Дженнингс отправил в Афины
ультиматум. Он солгал, что американские ВМС гарантируют защиту. Солгал, что
получено согласие турецкой стороны. Наконец заявил, что если греческое правительство
немедленно не выделит корабли, он отправит эту телеграмму без шифра, так что вся вина
в отказе спасти греческих и армянских беженцев, которые могут погибнуть через неделю,
ляжет на Афины.
Он отправил телеграмму в четыре часа дня и потребовал ответ в течение двух часов.
Он получил его, когда до шести оставалось несколько минут.
ВСЕ СУДА В ЭГЕЙСКОМ МОРЕ ПЕРЕДАЮТСЯ В ВАШЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ
ДЛЯ ВЫВОЗА БЕЖЕНЦЕВ ИЗ СМИРНЫ.
Никому не известный человек, бывший в ХСМЛ мальчиком на побегушках, стал
командующим всего греческого флота.
За два рейса Дженнингс вывез пятьдесят восемь тысяч беженцев. Английские и
американские ВМС тоже начали эвакуировать беженцев, и к концу октября их было
вывезено двести тысяч. К концу года около миллиона людей бежали из Турции в Грецию,
привезя с собой эпидемии тифа, малярии, трахомы и оспы.
Количество погибших в Смирне достигло ста тысяч человек.
Или, как сказал американский консул в Смирне: я вынес из всего этого одноединственное
впечатление - чувство крайнего стыда за принадлежность к роду
человеческому.
Или, как сказал один американец, работавший в Смирне учителем: некоторые люди
здесь повинны в недозволенных актах гуманизма.
Или, как сказал Гитлер за несколько дней до того, как его танковые части ворвались
в Польшу: в конце концов, кто сегодня вспоминает об уничтожении армян? Мир верит
только победителям.
Стерн в конце концов сумел их вывезти. Ночью они вышли в море на маленьком
суденышке, Сиви и Тереза забылись тяжелым сном на койках в трюме, то и дело будя
друг друга своими причитаниями, Стерн и О'Салливан сидели на палубе, привалившись к
рубке, а Хадж Гарун пристроился на носу, откуда ему открывался беспрепятственный вид
на море.
Море было спокойным, редкие волны тихо покачивали лодку, и только один из
путешественников не спал в ту ночь до самой зари, и его не тревожили кошмары, в
отличие от его спутников. Потому что, в отличие от них, он ехал домой и дома своего
никогда не менял.
Они могут плести резню на улицах, но какое это, в конце концов, имеет значение?
Ведь другая ткань, ткань жизни, тоже сплетается нескончаемо, и когда они сжигают один
город, из руин поднимается другой. Гора становится только больше и еще величественнее
возвышается над равнинами и пустынями.
Хадж Гарун посмотрел на свое родимое пятно. Теперь оно поблекло и стало вновь
размытой полосой темных и светлых узоров, картой без границ. Он обернулся на двух
спящих на палубе. Прислушался к мучительным возгласам внизу и печально покачал
головой.
Почему они не поняли?
Было же так ясно.
Почему они не увидели?
Исполненный счастья, Хадж Гарун повернулся к востоку, где занимался тусклый
свет утренней зари. Он поправил свой шлем, аккуратно разгладил одежду. Город мог
появиться в любую секунду, и он хотел приготовиться, чтобы быть достойным этого
восхитительного зрелища.
Он торжественно ждал. С гордостью искал на горизонте блики Священного города,
старых крепких стен и тяжелых ворот, сверкающих куполов, башен и минаретов,
несокрушимых, всегда золотых в первых лучах дневного света.
ГЛАВА 21
Каир, 1942
Жест. Фотография. И смерть.
Так закончилось путешествие Стерна, в пустыне в окрестностях Каира, где они с
Мод сидели, проговорив всю ночь до рассвета.
После этого тоже были события, сказал он. Возможно, тебе будет интересно про них
услышать.
Нет, и так уже слишком. На сегодня хватит.
Но я должен сказать о них сейчас, да и вообще, это хорошие новости. После нашей
первой встречи в Турции я съездил в Иерусалим и повидался с Джо. Я сказал, что на
самом деле ты рассталась с ним в 1921 году потому, что боялась его потерять. Потому что
очень любила его и боялась потерять эту любовь, как это бывало с тобой раньше.
Не надо, Стерн. Все это уже давно в прошлом.
Нет, послушай, он все понял. Он сказал, что не может вернуться, но что он понимает
тебя. Потом мы говорили о Синайской Библии. Он перед тем искал ее двенадцать лет до
самого 1933 года, она стала для него смыслом жизни. Я, конечно, зная об этом, и я тогда
сказал ему, где искать. В Армянском квартале.
Так ты всегда знал, что она там.
Да.
И все-таки сам никогда ее там не искал.
Нет. Я не мог. У меня всегда было ощущение, что найти ее должен не я. И все равно
после нашего разговора он сказал, что думает прекратить поиски и уехать из Иерусалима.
Почему?
Так должно было случиться из-за того, что я ему рассказал о тебе. Потому что время
обманывает нас, и что бы он там ни говорил, он никогда не переставал любить тебя. На
самом деле ему не нужна была Синайская Библия, ты же знаешь. И все эти разговоры о
деньгах и власти, и его злоба на меня, даже ненависть, особенно в Смирне, - все это на
самом деле был не он. Я прекрасно помню, как когда-то много лет назад мы
разговаривали обо всем этом. Был канун Рождества, мы сидели в арабской кофейне в
Старом городе. Шел снег, на улицах было пусто, перед Смирной мы еще дружили, он
даже советовался со мной. Он рассказал про вас с ним, я высказал свое мнение, и тогда-то
он впервые на меня разозлился. Я, конечно, понятия не имел, кто та женщина, что ушла от
него, но я видел, что он ошибается, и потому он порвал со мной потом, потому что знал,
что я знаю, и стыдился этого. В нем росло чувство обиды именно потому, что мы раньше
близко общались, вот и все. Он тогда никому не хотел верить, он как будто бы снова ушел
в горы, совсем один. В общем, после нашей встречи в тридцать третьем он разорился,
проиграл все, что у него было. Он хотел потерять все. Ты же знаешь, что он очень
разбогател?
Я слышала.
Да, это все его невероятные комбинации. Он нарочно продул в покер двум темным
личностям больше миллиона фунтов, но это уже совсем другая история. Послушай лучше
вот что. Он поехал в Ирландию и выкопал свой древний штатовский кавалерийский
мушкетон на заброшенном кладбище, там, где он зарыл его перед тем, как стать Бедной
Кларой. Он пошел с ним на заброшенный участок в Корке, где сидел в лохмотьях перед
тем, как уехать из Ирландии. Выбрал для этого очередной после-пасхальный понедельник
и сидел там весь день, слушая чаек и глядя на три шпиля Святого Финнбара, и к концу дня
принял решение уехать вновь. Как сам он написал в письме, он почувствовал, что наконец
договорился с Троицей. Тогда он отправился в Америку, ни за что не догадаешься куда.
На Юго-Запад?
Да, ты прекрасно его знаешь, ему нужна была пустыня, он все еще помнил тот
месяц, который вы провели вместе на Синае. Он поехал в Нью-Мексико. А точнее, в
индейскую резервацию. Назвался индейцем и вскоре стал главным шаманом резервации.
Мод улыбнулась. Джо? Шаманом?
Она смущенно посмотрела вниз, на песок.
Кажется, я никогда не говорила об этом, но ему всегда не давала покоя мысль, что у
меня бабушка из индейцев. Он все время расспрашивал о ней. Чем она занималась, как
выглядела, все подряд. Уж не знаю, что он там себе воображал, но лицо у него в такие
моменты было, как у маленького мальчика.
Она вдруг отвернулась. Рассказывай дальше, сказала она.
Вот он теперь кто. Сидит в вигваме, завернувшись в одеяло, смотрит в огонь и
бормочет по-гэльски, индейцы думают, что это язык духов. У ног он держит старый
мушкетон и говорит, что из этой пушки он лично убивал бледнолицых. Толкует сны и
прорицает будущее. Очень уважаемый и почитаемый индейский шаман.
Мод рассмеялась. Милый Джо. Я была такой дурой, а он был слишком молод, чтобы
понять. Так давно это было.
Подожди, это еще не все. На коленях у него лежит старая книга, в которую он для
вида заглядывает, когда индейцы приходят к нему за советом, но сам он, конечно, не
может прочесть в ней ни слова. Он сочиняет на ходу собственные истории, а уж
пророчества это или быль, никто сказать не может, книга очень старая, ей три тысячи лет.
Сказания слепца, записанные рукой дурачка.
Мод посмотрела на него так, что на сей раз улыбнулся Стерн.
Да, это правда. Она у него.
Но как же? Как?
По-моему, через несколько лет после его отъезда из Иерусалима его друг араб нашел
ее и отослал ему. А вот как и почему этот араб ее нашел, это уже тоже другая история. Но
теперь она там. В тридцать третьем году Британский музей купил Валленштейнову
подделку у Советского правительства за сто тысяч фунтов, а в тридцать шестом году
Хадж Гарун выслал оригинал в вигвам в Нью-Мексико, где он и сейчас лежит на коленях
главного шамана племени.
Мод вздохнула.
Ну наконец-то. Милый Джо.
Она долго смотрела на пески, вспоминая тот месяц на берегах Акабы. Самые
красивые мгновения ее жизни -
Закладка в соц.сетях
