Жанр: Драма
Иерусалимский квартет 1) Синайский гобелен
...ажу. Когда эти горы все уменьшались, так что в них
становилось уже негде прятаться, я рос, я вбирал в себя эти раскисшие кучи и становился
больше, и тот заброшенный погост, где я похоронил старый мушкетон, тот дождь, та грязь
- все это освящено мной и никем другим.
Ты толкуешь о своем светлом царстве будущего, Стерн. Что ж, я сражался за свое. Я
сделал, что мог, и меня выкинуло, просто давило, пока никакой надежды не осталось, и
ничего не осталось, заброшенный клочок земли напротив Святого Финнбара у реки Ли, и
мне пришлось нарядиться Бедной Кларой и бежать из родной Ирландии. Исусе, только
представь себе, я бегу, одевшись монашкой. Одинокая запуганная монашка, тихая, как
мышь, едет поклониться святым местам, вот что из меня сделали к двадцати годам.
Джо отпустил его рукав и еще раз треснул по столу.
Гребаные отчизны и гребаные идеи, а ну их всех к чертовой матери, вот что я скажу.
Ничего больше не хочу.
Стерн немного подождал, а потом сказал: что-то еще.
Что еще? Ты о чем говоришь?
Вся эта обида и злость и то, как ты переменился. На самом деле причина не в
Ирландии, и ты это знаешь. То все закончилось до твоего приезда сюда. После этого с
тобой произошло что-то другое.
Взгляд Джо смягчился, и у него тут же задрожали губы. Он быстро закрыл лицо
руками, но Стерн успел увидеть, что глаза его наполняются слезами. Стерн пожал его
руку.
Джо, не обязательно все время прятать чувства от окружающих, уважения к тебе от
этого не прибавится. Лучше иногда давать им волю. Почему бы тебе не рассказать об
этом?
Джо не отнимал рук от лица. Пару минут слышалось только тихое всхлипывание,
затем Джо заговорил срывающимся голосом.
А что рассказывать? Была женщина, она меня бросила, вот и все. Ты понимаешь, я
не представлял себе, что такое может случиться, когда сам любишь и тебя любят. Я думал,
раз вы сошлись вот так вместе, то уже продолжаете жить и любить друг друга, у нас так,
там, откуда я родом. Конечно, я был дурак, наивно, конечно, было не думать, что может
выйти и по-другому, но я просто не знал. Если на дублинском почтамте я еще не был
мужчиной, то уж за четыре года в горах я стал им вполне, но вот женщины - о женщинах
я ничего не знал. Ничего. Я любил ее и думал, что она меня любит, но она морочила мне
голову, просто дурачила меня и обманула, как дурачка, да я и был им. Стерн грустно
покачал головой. Не надо все время себе это повторять, ты себе только больнее делаешь, а
на самом деле, может, все было и не так. Ведь могла быть какая-то другая причина. Она
старше?
Лет на десять, примерно твоих лет. Как ты догадался?
Просто угадал. Но послушай, Джо, десять лет - это много. Может, что-то случилось
с ней за эти годы, что разлучило вас, что-то, чего она боялась, продолжала бояться, что-то
ее так мучило, что она не решилась рискнуть. Люди убивают любовь по самым разным
причинам, но обычно все эти причины в них самих, а не в ком-то еще. Так что, возможно,
дело совсем не в тебе. Может, какой-то прошлый опыт, кто знает.
Джо поднял голову. К нему вернулась злость. Но как ты не поймешь, я же верил ей,
я любил ее, мне даже в голову не могло прийти не верить ей, никогда, ни разу, вот такой я
был наивный. Я просто верил ей, любил ее, и думал, так будет всегда-всегда, потому что
любил ее, как будто этого достаточно, чтобы хоть что-нибудь продлилось. Но теперь все,
у меня в душе нет места вере во что бы то ни было и всяким глупым мыслям, будто есть
вечные вещи. Священник-пекарь шестьдесят лет пек четыре стороны своей жизни,
раскладывая свою карту, и ты тоже должен определиться, найти четыре границы своих
возможностей, и, что касается меня, я это сделал, мои стены окружают меня и никого
больше, только меня одного.
Но, Джо, к чему же ты так придешь?
К тому, к чему стремлюсь, к ответственности за себя самого. А что?
Стерн развел руками.
Что значит эта твоя ответственность?
Не делать ошибок. Никто не вышвырнет меня из моей страны, потому что у меня не
будет своей страны. Никто не бросит меня, потому что я никому не дам такой
возможности. Никто больше не сможет причинить мне боль.
А все же это может случиться, Джо.
Нет, если у меня будет достаточно власти.
И славы?
Оставь свой сарказм. В принципе, мне плевать на славу, я бы с удовольствием
оставался в тени, будь у меня власть. Скажи, кто станет крупнейшим торговцем нефтью
на Ближнем Востоке, когда достигнет совершеннолетия?
Нубар Валленштейн, устало сказал Стерн.
Точно, это он. И ты что-нибудь собираешься предпринять?
Ждать, когда он достигнет совершеннолетия.
Ты уже достал меня своим сарказмом, ты что, не понимаешь, что я говорю серьезно?
У меня есть план, и скоро я соберу все козыри в этой игре под названием "Иерусалим".
Стерн покачал головой и вздохнул.
Ты все не так понял. Ты неправильно понял.
Джо улыбнулся и сделал знак, чтобы им принесли еще два коньяка. Он взял у Стерна
еще одну дешевую сигарету и погонял ее из одного уголка рта в другой.
Так значит, неправильно понял, отче? Вот такое суждение вынес мой сегодняшний
исповедник? Ну, насколько я могу судить, я все-таки понял, как это делается, в основном
ухватил. Может, не так, как велят делать в правильных книжках, не так, как должно, а
просто так, как оно делается. Так что давай больше не будем распускать нюни под
Рождество, а поговорим о ружьях и деньгах?
Он поднял стакан.
Но ты ведь особо не беспокоишься, правда, Стерн? Не надо, пусть это тебя не
тревожит. Пока я не найду чего-нибудь получше, я буду возить ружья для твоего арабоеврейско-христианского
государства, которое не существует, и возить с удовольствием, и
что мне до того, что оно никогда не появится. А тебе от меня польза, ты это знаешь.
Только не надо пороть всякую чушь о том, что где-то что-то там возникнет, потому что
нет же ничего, и родины у меня больше нет. Последний мой дом был в Иерихоне, с той
женщиной, которая от меня ушла.
Он усмехнулся.
Согласись, холодновато сегодня в Иерусалиме? Похоже, снег идет в стране, текущей
молоком и медом, вот какие дела. Ну давай, за твою власть и за мою. За тебя, отец Стерн.
Стерн медленно поднял стакан.
За тебя, Джо.
Весной 1922 года Стерн должен был встретиться в Смирне со своим главным
агентом в Турции, состоятельным греческим заговорщиком. Основной целью этого
человека было увидеть Константинополь вновь греческим, за что тогда и сражалась
греческая армия с Кемалем и с турками в глубине материка, но он уже десять лет, с тех
пор как их интересы совпали во время Балканских войн, работал на Стерна, помогая ему
возить оружие для повстанческих группировок в Смирне и Ираке.
Именно он частенько давал Стерну денег, которых тому всегда отчаянно не хватало;
в общем, это был Сиви, тот самый Сиви, который дружил с Мод и помогал ей деньгами
после смерти своего единокровного младшего брата Яни.
Вдобавок этот скандально известный, теперь уже семидесятилетний старик являлся
некоронованной "королевой" сексуальных излишеств в Смирне; он ходил в оперу в
просторных красных одеждах и огромной красной шляпе, унизанной розами, которые
можно было снимать и бросать друзьям из ложи; на пальцах его сверкали кольца с
рубинами, а в зубах он сжимал незажженную сигару. Благодаря репутации своего отца,
одного из основателей современного греческого государства, своим собственным
экстравагантным манерам, своему состоянию, а еще по той причине, что Смирна была
самым многонациональным городом на Ближнем Востоке, он являлся чрезвычайно
полезным агентом с многочисленными связями и знакомствами, особенно среди
греческих общин по всему свету.
Он жил один, если не считать секретарши, молодой француженки, воспитанной в
монастыре, но давным-давно совращенной чувственной атмосферой здешнего общества и
того салона, который держал Сиви. Стерн должен был встретиться с ним, как обычно, в
три часа утра, так как занятия Сиви втягивались допоздна. За десять минут до
назначенного времени Стерн вышел из гостиницы и побродил вдоль гавани, чтобы
проверить, нет ли за ним слежки. В три он быстро свернул па боковую улочку и, обогнув
виллу, подошел к черному ходу. Он негромко постучал и увидел, как открылся глазок,
затем услышал, как отодвигается засов. Секретарша аккуратно прикрыла за ним дверь.
Привет, Тереза.
Здравствуйте еще раз. У вас усталый вид.
Он улыбнулся. Неудивительно, старый греховодник никогда не назначает встречу в
нормальное время. Как он?
Лежит. Десны.
А что с ними?
Говорит, болят, есть не может.
Ах, это; особенно не беспокойся, это бывает у него раз в три-четыре года. Начинает
бояться, что у него выпадают зубы, не может показаться на людях без своей любимой
сигары. Это продолжается у него одну-две недели. Скажи, пусть ему приготовят яйца
всмятку.
Тереза засмеялась. Спасибо, доктор. Она постучала в дверь спальни, в ответ с той
стороны раздался тихий удар. Стерн удивленно поднял брови.
Резиновый мячик, шепнула она, значит, войдите. Чтобы лишний раз рот не
открывать. Ему кажется, что воздух, попадая в рот, ускоряет разрушение десен. Я еще
зайду вас проводить.
Сиви сидел на кровати, попирая огромную гору алых атласных подушек. На нем
была теплая пижама красного цвета, голова обвязана красной тряпкой с узлом под
подбородком. Комната освещалась только камином, в котором потрескивали большие
оливковые поленья. Стерн отодвинул портьеру и увидел, что все окна наглухо закрыты,
чтобы в комнату не проникал весенний ночной воздух. Духота стояла страшная, и он снял
куртку, прежде чем присесть на краешек постели. Он измерил у старика пульс, пока Сиви
сопел над кастрюлькой с кипятком, стоявшей на ночном столике.
Итак, медицинское заключение?
Что удивительно, тело еще не успело остыть.
Не шути так. Я вполне могу отвалить хоть сейчас.
Как ты можешь тут дышать?
Вообще не могу, это одна из моих проблем. Перекрыт доступ кислорода к голове.
Так говоришь, кто ты теперь?
Рабочий. Я разгружаю табак на пирсе перед твоей виллой.
Слева или справа?
Слева.
Отлично. Работай хорошенько, но смотри береги спину. Таская тяжести, ее можно
повредить. Сейчас день или ночь?
День.
Я так и думал. Я просто чувствую, как это гадкое солнце крадется вдоль ставен,
пытаясь проникнуть в дом. Говоришь, зима или лето?
Зима. Снег идет.
Странно, но я так и знал, меня все время знобит.
Знаешь, если выпадает челюсть, эта фланелевая повязка ничем не поможет.
Чушь, иллюзии всегда помогают.
А еще, знаешь? С годами ты начинаешь все больше походить на свою бабушку с
отцовской стороны, там внизу на портрете.
Старик покачал головой.
Я бы особенно не возражал, это замечательное суждение. Она была очень набожная,
достойная и трудолюбивая женщина, в точности как мать одного из героев войны за
греческую независимость, который, между прочим, дружил с Байроном, ты, наверное,
знаешь. Но вот чего ты не знаешь: когда я последний раз был на Мальте, ко мне нанялся в
слуги не кто-нибудь, а сам внук байроновского венецианского гондольера, его сводника и
катамита. Дед Тито командовал албанским полком в нашей войне, потом оказался на
Мальте, обнищав после серии скандальных злоключений, связанных с его прежней
деятельностью. Что, тебя не интересует захватывающая новость про мальтийского внука?
Ну, тогда расскажи мне, что нового в мире. Я прикован к постели с той поры, как Махди*
[Махди Суданский (Мохаммед Ахмед, 1844-1885) - руководитель освободительного
движения народов Восточного Судана.] взял Хартум.
Тот фаллос, который ты повесил вместо молоточка на задней двери, - вот это
новость. Он ужасен.
Сиви радостно засмеялся и вдохнул пар из кастрюльки.
Приятно на ощупь, правда? Да ведь нет смысла скрывать истинное положение
вещей, да и вообще, надо как-то поддерживать сложившуюся репутацию. Мой отец
обзавелся сыном в восемьдесят четыре года, и хоть это не моя стезя, мужественность у нас
в крови.
Стерн вручил ему листок бумаги, и Сиви, нацепив пенсне, стал изучать цифры.
Ох, как портится мое зрение.
Ухудшается.
На этот раз Дамаск.
Да.
Когда?
К середине июня, если возможно.
Легко.
А еще я бы хотел в сентябре организовать тут встречу с одним человеком.
Я тебя совсем не виню, в сентябре тут чудесно. Кого ждет удовольствие посетить
эти Места и познакомиться со мной?
Одного человека, который работает на меня в Палестине.
Прекрасно, гостям из Святой Земли я всегда особенно рад. Он из числа твоих
арабских друзей или еврейских?
Ни с той стороны, ни с другой.
А, значит, из более отдаленных областей твоей многогранной личности. Может,
друз?
Нет.
Армянин?
Нет.
Но, конечно, не грек, иначе я бы его знал.
Нет, не грек.
Араб-христианин?
Нет.
Не турок?
Нет.
Так, мы перебрали практически все неевропейские составляющие населения
Смирны, значит, он, видимо, европеец.
В некотором роде. Ирландец.
Сиви пошарил рукой возле кровати и достал бутылку ракии и два стакана.
Доктор, я подумал, что вы, наверное, пропишете мне что-нибудь в этом роде,
поэтому на всякий случай приготовил. Ты знаешь про успехи греческой армии в глубине
материка?
Знаю.
И вот как раз в тот момент, когда дела пошли неплохо, появляешься ты и
предлагаешь неверную ирландскую возможность? А на Китай у тебя в ближайшее время
нет планов? Впрочем, это неважно, мне все равно не ехать в эти далекие страны. Я
останусь здесь, на живописном берегу Эгейского моря, пока не вылечусь.
За твою бабушку, сказал Стерн, поднимая стакан.
В самом деле, произнес Сиви, совершенно заслуженно. Я не только никогда этого не
отрицал, но даже при всем желании не смог бы.
Осенью 1929 года Стерн спустился к Иордану, чтобы в маленьком домике на
окраине Иерихона встретиться с человеком, которого не видел несколько лет, с арабом из
Аммана, работавшим среди бедуинских племен на Моавитских холмах. Несмотря на то
что он был на год или два моложе Стерна, выглядел он куда старше. Невысокий, чуть
выше ребенка ростом, он сидел почти неподвижно, и его большие темные глаза в свете
одинокой свечи казались безжизненными и непроницаемыми.
Сильный ветер стучал в темные окна и заглушал шум реки. Араб говорил шепотом,
часто останавливался и закрывал рот тряпочкой. Всякий раз при этом Стерн отводил
взгляд или рылся в своих бумагах, делая вид, что не замечает, как плохо у его собеседника
с легкими. Закончив дела, они молча пили кофе, слушая завывания ветра.
У вас усталый вид, произнес наконец араб.
Просто много ездил в последнее время и мало спал. Этот ветер когда-нибудь
кончится?
После полуночи. На несколько часов. Потом начнется опять.
Араб чуть улыбнулся одними губами, но выражение глаз не изменилось.
Я даже кашлять перестал. Уже скоро.
У вас будет свое правительство, и тоже довольно скоро. Только представьте себе, вы
отдали этому делу пятнадцать лет, и оно близко к завершению.
Окаменевшая изнуренная худенькая фигурка смотрела на него неживым взглядом,
прижав ко рту тряпочку.
Перед вашим приходом. Вечером. Я не думал об Аммане. Странно. Что-то меняется.
Я думал, как мало мы знаем друг друга. Почему?
Наверное, таков характер нашего дела. Носимся туда-сюда, встречаемся на час, и
вновь спешим. Нет времени поговорить о других вещах.
Пятнадцать лет?
Видимо, да.
Вы помогаете нам. Вы и евреям тоже помогаете. Мне сказали. На кого вы на самом
деле работаете?
Стерн не удивился этому вопросу. Весь вечер хозяин разговаривал, перескакивая с
темы на тему без всякой связи. Он полагал, что это как-то связано с болезнью араба,
сознанием близости смерти.
На нас. На наш народ.
В наших местах так называют свое племя. С некоторой опаской, несколько соседних
племен. А вы?
Всех нас, арабов и евреев вместе.
Это невозможно.
Но это так и есть.
У собеседника не хватило сил отрицательно покачать головой. Иерусалим,
прошептал он и замолчал, чтобы отдышаться. Мальчик, сказал он через несколько
мгновений. Сад. Мяч.
Стерн смотрел в стену и старался не слушать вой ветра. Двумя месяцами раньше, в
конце лета, у одного мальчугана случайно залетел в сад футбольный мяч, казалось бы,
пустяк, но мальчик был еврей, а сад принадлежал арабу, и все это случилось в Старом
городе. Всего лишь мячик, нелепость. Араб узрел сионистский след на своей земле, и
мальчика зарезали на месте. В Хевроне толпа арабов зарубила топорами шестьдесят
евреев, включая детей. В Сафаде еще двадцать, тоже не щадя детей. К концу волнений
погибло сто тридцать евреев и сто пятнадцать арабов, евреев убивали арабы, а арабов
английская полиция; мальчик, сад, мячик.
Все семиты? прошептал араб. Все вместе? Армяне и христиане. Что с ними стало?
Где были их братья христиане во время тех убийств?
Стерн поерзал на стуле. Он почему-то никак не мог подобрать слова. Да и какой
смысл спорить с человеком, который умрет через неделю, в крайнем случае через месяц?
Он потер глаза и ничего не сказал, слушая завывание ветра.
Араб прервал молчание, снова сменив тему, особо не ожидая услышать ответ,
который его уже не интересовал, потому что в голову прикочевала следующая мысль.
Классики. Вы их часто цитируете. Отчего? Вы тоже были раньше ученым? Как я?
Стерн почувствовал озноб. Ему было не по себе. Должно быть, непрекращающийся
вой ветра давил ему на психику.
Нет. Мой отец был ученым. Должно быть, я привык повторять то, что слышал от
него.
Может быть, я слышал о нем? Я когда-то много читал. Как его звали?
У него нет имени, пробормотал Стерн. Он утратил имя. Человек пустыни. Многих
пустынь.
Но ваш акцент. Он у вас характерный.
Йеменский. Я там вырос.
Мертвые холмы. Каменистая почва. Совсем не похоже на долину Иордана.
Нет, совсем не похоже.
Стерн сгорбился на своем стуле. Подавляющий рев ветра за окном не давал
сосредоточиться. Он поймал себя на том, что начал говорить так же отрывисто, как
умирающий напротив. Ветер мчался по равнине к Мертвому морю и Акабе.
Он вдруг почему-то представил себе, как его отец восемьдесят лет назад брел в
Акабу, пройдя через весь Синай без запасов пищи и воды, два заката и три рассвета,
ничего не замечая, пока не увидел у своих ног лающую собаку; он улыбнулся в ответ на
вопрос пастушка, добрый он джинн или злой, и в награду рассказал мальчику
малоизвестную сказку из "Тысячи и одной ночи" и пустился дальше в путь - джинн
Стронгбоу, бывавший разными людьми в разных селениях, поистине великий и
многоликий дух, как назвал его однажды дед.
Что? Нет. Он этим делом не занимался. Нет, он не такой, как мы. Ближе к старости
он стал хакимом. Сперва ученый, потом целитель.
Хорошие профессии, прошептал араб. Лучше, чем наша. Особенно хаким. Целитель
душ. Я бы тоже так хотел. Но сегодня у нас нет времени. Но так ли это? Может, только
оправдание?
Стерн потянулся за сигаретами и потом опомнился. Зря этот человек упомянул
армян. Почему это должно было вернуться сегодня? Ему не уйти от этих воспоминаний,
сад в Смирне, вечер, набережная, армянская девочка, истекающая кровью, ее шепот
пожалуйста, ее тонкая шея, нож, толпы, крики, тени, огни, дым, нож...
У него задрожали руки, так остро все вдруг повторилось. Он сунул их в карманы,
стиснул кулаки, но это не помогло, и ветер снаружи не прекратился.
Огромный хаким, незримо присутствуя за спиной взволнованного молодого
человека где-то в пустыне на рассвете полвека назад, велел дрожащему пациенту
повернуться и увидеть пустоту во всем ее величии, сосредоточить внимание на летящем
вдали орле, освещенном первыми лучами нового дня его тысячелетней жизни, летящем по
следам Пророка, оставляемым человеком с рождения до самой смерти; хаким сравнивал
причудливую вязь Корана с волнами песка в пустыне и говорил себе: да, оазис может
оказаться маленьким, да, но мы найдем его, да.
Араб попытался подняться на ноги. Стерн поспешил помочь ему встать и подвел к
двери.
Вот и все. В беспрестанной суете и мимолетных встречах прошло пятнадцать лет, а
они так и не познакомились. Этот человек начинал жизненный путь как ученый, а
закончить его хотел бы целителем, но вот все уже и кончается.
Я завидую твоей вере, прошептал тот. Тому, чего ты желаешь. Я не смог бы
представить себе такое на этой земле. Больше мы не увидимся. С миром, брат.
С миром, брат, ответил Стерн, и человек побрел через ночь к своей реке, что текла
всего лишь в сотне ярдов, но ее скрывала тьма, такую маленькую и узенькую, но такую
знаменитую из-за событий, происходивших на ее берегах тысячи лет назад, и уже
начинающую мелеть, словно земля уже поглощала ее, такую полноводную у истоков,
среди мягких зеленых холмов Галилеи, покрытых полями нежных злаков и нежных
воспоминаний, благодатный поток, струившийся вниз к колючей сверкающей пустыне
Мертвого моря, где рукой Божьей в незапамятные времена возведены безжизненные и
пустые соляные города.
Через несколько лет, подыскивая объяснения мировым событиям, палестинские
арабы сплели первые из своих изощренных фантазий про Гитлера. По одной из теорий, он
был нанят помогавшей сионистам британской секретной службой, которая дала ему
задание изгнать евреев из Европы, чтобы увеличить их приток в Палестину.
Или еще невероятнее, что Гитлер - сам тайный еврей, и единственная его цель в
Европе - подорвать позиции арабов в Палестине, выслав туда как можно больше евреев.
Так развалилась привидевшаяся Стерну великая Левантийская нация, включавшая
арабов, христиан и евреев, и воздействие обрушившихся вестей и водоворота событий на
его мечты могло бы стать сокрушительным, если бы он не спасался бегством в
воспоминаниях о мирных холмах Йемена и не начал накануне своего сорокалетия
принимать морфий.
ГЛАВА 16
Иерусалим, 700 до р.х. - 1932
Хадж Гарун, призрачный бегун Священного
города, всегда умудрявшийся выжить и уцелеть.
Как-то жарким июльским утром О'Салливан Бир появился в заброшенной лавке
Хадж Гаруна и обнаружил, что старик, съежившись от страха, прячется в уголке за
древним турецким сейфом. Лицо заливали слезы из запорошенных ржавчиной глаз. Его
колотила крупная дрожь, а во взгляде ирландец прочел полнейшее отчаяние.
Господи, сказал Джо, старина, да возьми себя в руки. Что здесь творится?
Хадж Гарун весь сжался и закрыл голову руками, словно в ожидании удара.
Говори тише, прошептал он, а то они и до тебя доберутся.
Джо с серьезным видом кивнул. Он придвинулся ближе и взял старика за плечи,
чтобы унять его дрожь. Склонившись к нему, он тихо спросил:
Ну, так в чем дело?
Голова кружится. Ты же знаешь, что у меня всегда по утрам кружится голова.
Исусе, знаю и не удивляюсь. Ты такого насмотрелся за последние три тысячи лет,
что каждое утро, открывая глаза, просто обязан испытывать головокружение, у любого
спроси. Новый день всегда проблема, так что все нормально, успокойся и шепни мне, что
у нас тут за беда.
Они. Они все еще там.
Все еще где?
В приемной. Как ты сумел мимо них пробраться?
Прошел вдоль стены на цыпочках, притворившись собственной тенью. Сколько,
говоришь, их? По меньшей мере дюжина.
Расклад не в нашу пользу. Они вооружены?
Только кинжалами. Копья они оставили в казармах.
Ну, хоть так, по крайней мере. А что это за головорезы?
Возничие, самые отъявленные. Располосуют надвое, не задумываясь.
О'Салливан мягко присвистнул.
Вот проклятые мерзавцы. А откуда явились эти захватчики?
Из Вавилона, но, по-моему, никто из них не состоит на действительной службе в
вавилонской армии, разве что сержант. А он, наверное, да, такой спесивый.
Так они не из регулярных войск? Нанялись пограбить, как "черно-пегие"? Самое
подлое отребье.
Да, они наемники, варвары, судя по наружности, наездники из персидских степей. А
если судить по акценту, мидяне.
Вот как, мидяне? Вот паршивцы. Когда они вломились?
Прошлой ночью, когда я мучился зубами и пытался уснуть. Застали меня врасплох, я
не успел ничего сделать, чтобы защититься. Бросили меня сюда и сидят там, пьянствуют,
играют на добычу и похваляются своими зверствами. Я ужасно устал, я глаз не сомкнул.
Они жрали сырую печень, принесли ее с собой целый мешок.
Вот как. А почему именно этот вид мяса?
Чтобы распалить похоть. Мидяне всегда верили, что печень - обитель полового
влечения. Теперь они говорят о трофейных задницах и говорят, что не уйдут, пока я их не
обслужу.
Еще бы. Плохо, очень плохо. А что ты должен сделать?
Доставить мальчиков-проституток.
А-а.
Они ужасно ошибаются. Думают, это цирюльня.
Боже, как они ошибаются.
Тише. В Иерусалиме и правда в цирюльнях предоставляли мальчиков, но ведь это
было давно?
Более-менее, полагаю, но теперь надо как-то их выпроводить.
Будь осторожен. Не думай, что мидяне будут слушаться доводов рассудка.
Знаю, не будут. Смотри не высовывайся.
О'Салливан уверенно подошел к двери, ведущей в соседнюю комнату, и пощелкал
пальцами, чтобы привлечь внимание. Он лихо откозырял.
Сержант. Срочный приказ из штаба. Все увольнения отменяются, возничим
приказано немедленно вернуться в казармы. На южном фланге резня, египтяне только что
ударили из засады. Что? Да, эскадроны уже строятся. За копья, ребята. Поторопитесь.
Скажи им, что ты пресвитер Иоанн, требовательно прошептал Хадж Гарун из-за
турецкого сейфа.
Не надо, не оборачиваясь, шепотом ответил Джо, они уже уходят.
А тот пьяный, что валялся на улице у входа в лавку?
Сержант поднимает его чертовски крепкими пинками. Они уходят, теперь можно не
прятаться.
Хадж Гарун выбрался из своего угла, робко, на цыпочках, прокрался в другую
комнату и осмотрелся. Потом он подобрался к двери и выглянул на улицу.
Слава богу, ушли. Думаешь, на улице безопасно?
Думаю, да. По дороге сюда я видел, как эта орда выезжала через Яффские ворота.
Хадж Гарун вздохнул, его лицо просветлело.
Чудесно, как мне полегчало, давай прогуляемся. Мне нужен свежий воздух, ночь
прошла в кошмарах. Всегда терпеть не мог вавилонян.
Прямо скажем, есть за что. Ну, так какой из множества маршрутов выберем мы
сегодня?
Может, на базар? Я еще и пить хочу.
Я тоже. Правильно, пошли на базар.
Они прошли несколько улочек, свернули и очутились на базаре. После
освобождения из плена настроение у Хадж Гаруна ре
...Закладка в соц.сетях
